– Лёха, – представился он, заходя ко мне в дом.

Не Лёша, не Алексей, а именно Лёха. Лёха приехал из Барнаула. Трое суток в пути… Не успел скинуть рюкзак, уже спрашивает:

– Когда переход?

– Когда на той стороне добро дадут. Умывайся, садись за стол.

– А «на той стороне» могут добро не дать?

Лёха по-детски нетерпелив и наивен.

– Дадут… – улыбаюсь я.

Лёха высок ростом, худощав, немного сутуловат, но это его не портит. Ходит вразвалочку, вроде бы не спеша, но движения выверены и скоры. Губы его постоянно кривятся, так что сразу и не понять: это улыбка или гримаса недовольства, шутит ли он, или серьёзен. Но стоит присмотреться к нему, заметить, как в его серых быстрых глазах играет неуёмный задор, и уже неважно – шутит ли он, или говорит серьёзные вещи, хочется улыбаться в ответ.

Мы напряжённо ждём звонка с «той стороны», бродим по двору, определяя время, поглядываем на солнце.

– Дядь Сань, хочешь, научу тебя метать ножи? – неожиданно предлагает Лёха.

– А топоры? – усмехаюсь я.

– Ух! Надо попробовать! – восхищённо восклицает он, и, достав из колоды топор, начинает сосредоточенно раскручивать его в руке.

– Обожди, Лёха, я отойду подальше, а то не с кем будет тебе идти.

Топор летит в ствол сухого караича и, звякнув, отлетает в сторону.

– Ах! Не встрял… – досадует Лёха, и тут же себя успокаивает. – Но всё равно, если так влупить, можно и обухом пришибить! Верно?!

– Наверняка! – улыбаюсь я.

– Лёха, а семья у тебя есть? – спрашиваю я.

– Мамка…

– Знает куда подался?

– Да ты чо!.. Сказал, что поехал на заработки…

– Приедешь без денег, что скажешь?..

– А-а… впервой, что ли, без денег возвращаться… – кривятся в усмешке Лёхины губы.

«Добро» дали далеко за полдень. Больше всего не люблю это время, – продвигаясь вперёд, смотришь на солнце, щуришь глаза и не всегда замечаешь опасность. Нас же в это время легче всего рассмотреть с вытянувшейся вдоль реки горы. Когда мы вышли из леса и переходили небольшую поляну, с холма нас заметил снайпер и стал стрелять. Расстояние до нас было большое, шли мы быстро, поэтому попасть по нам было нелегко. Но когда в нескольких метрах от нас щёлкнула пуля, Лёха искренне удивился.

– Это по нас, что ли?! – воскликнул он.

– Может быть, и Понас, а может, и Тарас, кто его знает… – отшучиваюсь я и, переходя на бег, увожу Лёху в рощу, где нас уже не заметить.

На опушке леса из высокого раскидистого куста пижмы, мелькнув своим рябым оперением, выскочила фазанка, словно приглашая посостязаться с ней, неспешно побежала в сторону. Путаясь в траве, Лёха бросился догонять её. Фазанка ловко увернулась и снова свернула с пути.

– Лёша, не гонись, – смеюсь я. – Она тебя от гнезда уводит.

Осторожно, словно боясь ещё кого-то спугнуть, Лёха крадётся к кусту пижмы, заглядывает внутрь.

– Дядь Сань, тут аж пятнадцать яиц! – восторженным полушепотом восклицает он.

Без улыбки наблюдать за ним невозможно.

– Дядь Сань, а она вернётся?

– Вернётся, – смеюсь я. – Конечно, вернётся!..

Вновь повидаться с Лёхой пришлось уже в Луганске, в расположении ГБР. Увидел его в неподходящий момент. Мы сидели с Жекой на лавке и наблюдали, как один из командиров, по погонам было видно, что ротный, распекал Лёху за то, что он поделился молоком из пакета с приблудившейся дворнягой.

– Люди жизнью рискуют, тягая из России это молоко, а ты его собаке скармливаешь!..

– Ну, я имею право на это молоко? – огрызался Лёха.

– Ты имеешь. Потому тебе и выдали…

– Ну, считай, что я его выпил…

– Ты его не выпил, а собаке скормил!..

Облизываясь и благодарно помахивая хвостом, собака с одинаковой преданностью переводила свой взгляд то на своего благодетеля, то на гонителя.

– Хрен ваше отделение получит в следующий раз, а не молоко… – уходя, пообещал ротный.

Лёха, подождав, когда тот отойдёт подальше, достал из кармана пирожок и разделил на себя и собаку.

– Не ссы, собака, со мной не сдохнешь, – пообещал он.

– Лёха! – наконец окликаю я.

И Лёха, и его псина одновременно вскинули головы.

– Дядь Сань!.. – не скрывая радости, завопил Лёха.

В два прыжка он достиг нашей лавки, и, обхватив меня своими длиннющими руками, едва не сшиб на землю.

– А я ещё вчера смотрю – с Бэтменом в штаб идёте… Думал, обознался… Нет!..

– А ты, Лёха, я смотрю, уже обжился здесь, хозяйство завёл, – кивая на собаку, шучу я.

– Да… дядь Сань… Народ с города сдрыснул, собак побрасали… Куда им? А это умная псина. Я как на пост заступаю, всегда с собою беру. Она чужого за версту чует, и мне спокойно…

– Мы с Тарзаном на посту, он не ссыт и я не ссу, – смеётся Жека. И, кивая на Лёху, говорит мне: – И учти, он теперь не просто Лёха, а Лёха Гроза!

– Крутой позывной!

– А ты думал! Это тебе не хухры-мухры – гроза танковых колонн! «Гроза» это даже не позывной – звание! – смеётся Жека. – Они как из-под Вергунки пришли, Бэтмен всех построил и объявляет: «Гроза танковых колонн Лёха, выйти из строя!» Лёха – ать-два! Руки по швам, нос выше крыши… – «Обьявляю благодарность! Молодцы! Стояли на месте и… победили!» Бэтмен он хоть и любит шутить, но не всегда…

– Ну и язва ж ты, Батя… – без обиды говорит Лёха. – Мёда не надо – дай подширнуть…

– Какай «подширнуть»?! Танковую колонну одной «мухой» сожгли?!

– Не только «мухой», у нас ещё и «шмель» был! – наконец приняв игру, смеётся Лёха.

Жеку вызвали в штаб, и мы с Лёхой остались одни. Я жду от него рассказа, но он кряхтит, вздыхает, треплет за холку собаку, всё не может начать.

– А помнишь, дядь Сань, когда мы переходили, нас чуть снайпер не шлёпнул?.. – зачем-то вспомнил Лёха.

– Чуть не считается, – улыбаюсь я. – «Чуть» меня каждый день шлёпают и ничего… Не каждый тот мужчина, кто когда-то в кого-то стрелял, но каждый, в кого стреляли…

– То так… А я, честно сказать, тогда маленько перетрухнул, – признался Лёха. – Думал: сейчас тюкнут в темечко, и не успею повоевать за Россиюшку…

– Уже повоевал?

– Повоевал… Вон, Батя подначивает… А я что, виноват, что всё так произошло?..

Лёха то хмурится, то сам себе усмехается.

– Так что ж там случилось?

– Дядь Сань, я до сих пор под балдой от того, что видел… – начал свой путаный рассказ Лёха. – Я ж в срочную сержантом был… Кое-что помню… Бэтмен назначил меня командиром отделения – девять человек. Половина в армии не служили, половина успели забыть, как автомат разобрать. Выдвинулись в Верхнюю Вергунку вести наблюдение – по два магазина на автомат, «муха» с одним выстрелом и один выстрел «шмеля»… Расположились на окраине. Рощица маслины. Запах, аж в голове шумит… Солнце… Пчёлы… Так хорошо, мирно… Рядом глубокий овраг, заросший кустарником. «Если прижмут – есть куда нырнуть», – думаю. Залегли в траву. Тихо, птицы поют… В сон клонит… Даже забывать стали, зачем здесь. Вдруг слышим: над головой беспилотник зазудел. До чего противно зудит – так бы и шмальнул по нему, если б увидел. Зудит, гад, а самого не видать… Час зудит, два… Свыклись, стали о нём забывать. Тут слышим гул, и земля под нами зашевелилась. Видим: танковая колонна идёт к Вергунке. Укропские знамёна на башнях… Мы давай связываться со штабом… Рация, телефоны – всё сдохло. Нет связи… А они рядом уж, не более ста метров. Вдруг видим: навстречу колонне выходит милиционер, руку поднял, ноги шире плеч, не сходит с дороги. Стала колонна. Он: я такой-то и такой-то, участковый такого-то отделения… По такому-то закону бронетехника не имеет права входить в населённый пункт… Не успел договорить, застрелили его…

– Имя помнишь?

– Чьё?

– Ну, участкового этого… Он же представился?

– Представился… Я тогда своё имя забыл, не то что… Да он и не наш, не с ополчения. Сам по себе… Я со «шмеля» шмальнул. Промазал. «Муху» хватаю… Попал… Да «муха» она и есть муха, только искру на броне высекла… Тут они нас заметили, стали из «утёсов» гасить. Подрываемся и в овраг… Слышим звяк гусениц. Сейчас к оврагу подъедут, зачистят нас… Уже с жизнью прощаемся, как вдруг звук какой-то… Как будто пчелиный рой. Не понять, откуда, вроде как отовсюду и всё сильней и сильней… Как начало жахать! Высунулись – танки один за другим взрываются!.. Что там было!.. Всё горит, башни летят… Уцелевшие укры автоматы побросали, прыгают к нам в овраг, мычат, сказать ничего не могут… Тут связь появилась. Бэтмен звонит: – «Все целы?» – «Все…» – «Молодцы! Победили!.. Возвращайтесь в расположение.» – «А пленных куда? «– «А вы ещё и пленных взяли?» – «Человек тридцать… Сейчас пересчитаем…»

Лёха умолк, потом, мотнув головой, рассмеялся нервным, без признаков веселья смехом.

– А эти сейчас подкалывают…

– А «Гроза» – неплохой позывной, – обняв его за всё ещё трясущиеся плечи, говорю я.

– Ничего, – пожимает плечами Лёха, и на губах его уже шевелится привычная усмешка.

Когда я уходил, он прокричал мне вслед:

– Дядь Сань, а фазанка вывела фазанят?

По краю опушки, там, где был когда-то пижмовый куст и гнездо фазанки, прошла танковая колонна ВСУ, перепахала траками дёрн, так что и прежнего места уже нельзя было отыскать.

– Вывела… – махнув ему рукой, крикнул я. – Кто ж ей помешает…

Погиб Лёха через два дня под Металлистом. Его тело отбили лишь через сутки. Едва опознали. У него были выколоты глаза и отрезаны уши, и только окровавленные губы на обезображенном лице, казалось всё ещё кривились в усмешке.

* * *

Осенью мне позвонила незнакомая женщина.

– Я Поспелова Валентина, – представилась она. – Мать Лёши Поспелова. Я разыскиваю его уже полгода… У телефонных операторов взяла распечатку его звонков. Последний звонок был вам… 22 мая…

Я растерялся и не знал, что ей ответить.

– Я догадалась, что он там, в Луганске… – после долгого молчания сказала она. – Вы что-нибудь знаете о нём?

– Нет… – охрипшим голосом соврал я, не зная, как можно сообщить ей всю правду.

– Вы последняя моя надежда… Найдите его… – просит она.

– Найду… – обещаю я.

Прошло уже много времени, а я с трепетом всё жду и жду её нового звонка. Но она не перезванивает. Наверное, уже нашла…