Митинги в Луганске шли с января четырнадцатого года. У памятника Шевченко митинговали сторонники киевского майдана, а напротив, через дорогу, у памятника «Жертвам УПА» проходили немногочисленные выступления тех, кто ратовал за русский язык и за союз с Россией. Митинги проходили в основном мирно, в лучшем случае старались лишь перекричать друг друга, что с переменным успехам удавалось и тем и другим. Страсти стали накаляться лишь в феврале, а когда в Киеве произошёл вооружённый переворот, Луганск, наконец, проснулся и вывалил на площади. Все склонялись к тому, что Донбассу нужно жить на Украине в составе федерации со своим языком и своим местным самоуправлением.

22 февраля, на другой день после киевского переворота, в Харькове собрался съезд, который был призван объединить одной общей идеей все регионы Юго-Востока Украины и Крыма. А идея у всех была одна: провозгласить федеративную республику и тем самым отгородить себя от пробандеровского Запада. День выдался солнечным и по-весеннему тёплым. На съезд съехалось три с половиной тысячи делегатов от всех областей. Такое количество смогли разместить лишь во Дворце спорта. На сцене поставили длинную трибуну для президиума, которую опоясывало полотнище в виде Георгиевской ленты. За президиумом во всю стену красное полотнище, на котором было написано: «Съезд депутатов всех уровней Юго-Востока Украины, АР Крым и Севастополя». От России на съезд прибыли представители четырёх граничащих областей, а также депутат Государственной Думы Алексей Пушков и сенатор Михаил Маргелов.

Делегация от Луганска, в которую входил Носач, прибыла одной из первых, поэтому заняла места поближе к президиуму. Носач, надеясь выступить, набросал на листке тезисы своей речи, но съездом заправляли губернатор Харькова Добкин и мэр Кернес, – они уже заранее знали, кто выступит и что скажет.

Со съезда Носач прибыл и ободрённый, и вместе с тем несколько растерянный. Бодрило его то, что съезд не признал киевских путчистов и объявил, что власть на местах переходит к органам самоуправления, им же переподчинялась милиция. Нравился ему намеченный курс на сближение с Россией и ещё один пункт, в котором говорилось: «Рекомендуем населению самоорганизоваться для взаимодействия с правоохранительными органами на местах».

– Это что ж, мы теперь все под ментов ляжем? – гудел Жека.

– Нет, ровно наоборот, – терпеливо разъяснял Носач. – Милиция переходит в подчинение самоуправления, то есть нам, и мы с ней взаимодействуем. По этому пункту все наши дружины самообороны теперь приобретают легальный статус.

Смущало Носача лишь то, что съезд был скоротечен, скомкан, галопом проскакал за два часа и главный вопрос, который был на устах всех делегатов – объявление федеративной республики Юго-Востока, так и не был принят.

Уже по окончании съезда Носачу удалось пробиться к Добкину и на ходу задать вопрос о федерализации.

– Начало положено! – обнадёжил тот. – Остальное доработаем. Всему своё время… – спеша к выходу, говорил он.

– Нашли, кому дело доверить… – слушая рассказ Носача о съезде, морщился Кудин.

– Что не так? – хмурился Носач.

– Жиды… – находит простой аргумент Кудин.

– Ты, Кудин, брось эти антисемитские замашки! Нам сейчас только и осталось поделиться на русаков, хохлов, казаков да евреев… Тут у нас, на Донбассе, сто национальностей корни пустили, а ты предлагаешь всех разделить?..

– Да я разве делю кого… – смутился Кудин. – Для меня все равны. Я конкретно о харьковских добкиных-гопкиных… Сольют они нас…

– Поглядим… – сухо сказал Носач.

Всё впечатление от минувшего съезда было испорчено, и продолжать рассказ ему уже не хотелось.

Разочарование к Носачу пришло скоро, уже в следующие дни. Говорили, что сразу после съезда Добкин и Кернес поехали на поклон к олигарху Коломойскому. Вернувшись от него, Кернес тут же растерял свой воинственный запал и запел всем известную песенку: «Ребята, давайте жить дружно», а Добкин и вовсе подал в отставку.

– Купил Беня эту шалупонь с потрохами, – разочарованно вздыхал Носач, при этом почему-то вспоминал Кудина.

Уже скоро Добкин прибыл в Луганск, призвал народ разойтись по домам и признать киевскую власть. И здесь Носач, к дальнейшему своему стыду, потерял присущее ему самообладание и повёл себя подобно Кудину или Жеке. Он обозвал бывшего соратника неприличным словом и, в подтверждение сказанному, повесил ему на ухо порванный презерватив. Надежды решить всё законным путём рушились на глазах.

В Донецке и Луганске главы администраций, получив из Киева указания, уже забыли о выполнении решений харьковского съезда, часть областных депутатов разбежалась, и принять какое-то легитимное решение стало невозможно.

Один лишь Крым не поддался ничьим посулам – держал свою линию.

Третьего марта весь день митинговали, а уже к вечеру пришли к общему мнению, что нужно избрать инициативную группу из пяти человек по подготовке к референдуму о федерации в составе Украины. Тут же, на митинге, чтоб исправить положение, спешно избирали недостающих «народных депутатов». А пятого марта избрали «народного губернатора». Им стал Александр Харитонов, возглавлявший «Луганскую Гвардию», но уже тринадцатого марта «народного губернатора» выкрала и вывезла в Киев СБУ.

Тридцатого марта намеченный референдум всё-таки состоялся. Свыше девяноста шести процентов опрошенных высказались за федеративное устройство. Признай это в Киеве – не было б никакой войны, и Донбасс остался б в составе Украины. Но вместо этого на Луганщину двинулись эшелоны с войсками. Народ забурлил пуще прежнего, и теперь уже, обновленный «народными депутатами», Областной совет провозгласил Луганскую Народную Республику и призвал на референдум о выходе из Украины. В Луганске наметилось двоевластие: Областной совет и подчиняющаяся Киеву администрация.

* * *

Весна две тысячи четырнадцатого года на Луганщине затягивалась, – днём, несмотря на растущее солнце, всё ещё было зябко – дул холодный восточный ветер, по утрам, кроя прошлогоднюю стерню густой изморозью, стояли морозы, но на заре у реки уже дружно шумели кочующие на север свиристели. «Сви-ри-ри!.. Сви-ри-ри!..» – заглушая все звуки, верещали они. А днём опять солнце и ветер… Такая погода издавна зовётся у нас «мартовскими качелями». В эту пору, в ожидании близкого тепла, люди, выискивая добрые приметы, отмечают звонкий писк синиц под окнами, бойкое чивканье воробьёв под стрехами домов и чаще поглядывают в ярко заголубевшие небеса.

– Союзу ежей и ужей наше приветствие! – притормаживая у Каменнобродского блокпоста, весело кричит Жека.

Блокпост представлял из себя баррикаду – уродливое сооружение, состоящее из беспорядочного нагромождения мусорных баков, покрышек, корней деревьев и всевозможной рухляди. Наверху развевался Андреевский флаг (другого, по-видимому, не нашлось). С баррикады приветливо машут нам ветхими двустволками Уж и Ёж. Из каких соображений они выбрали себе эти имена – непонятно. Уж небольшого роста, широк в плечах, издали выглядит почти квадратным. Ёж напротив – худощав и очень высок, под два метра. Всем любопытным, кого интересовало это несоответствие выбранным позывным, объясняют просто: «Чтоб никто не догадался…»

– Я вот всё время думаю: что будет, если скрестить ежа и ужа? – высунувшись из машины, смеётся Жека.

– Дурак… – утратив на лице прежнюю доброжелательную мину, говорит Уж.

– Нет, ну что из этой селекции выйдет дурак – понятное дело… – скалится Жека. – Меня интересует внешний вид этого дурака. Сдаётся, что выглядеть он будет, как два метра колючей проволоки.

– Давай, свисти дальше, – усмехается Ёж. – Досвистелся, пока колесо спустило… Бог не Микишка, ему не подставишь кукишку…

– Бог свистунов метит, – подтверждает Уж. – Запаска хоть есть?..

Правое переднее колесо Жекиной «копейки» угодило в колдобину; машина заметно накренилась, и Жека на это купился. Запаски у него не было, поэтому, вылезая из машины и предвкушая неприятности, он в матерных выражениях характеризовал местные дороги и всю свою настоящую жизнь. Но уже через минуту, осмотрев колесо и не обнаружив в нём никаких изъянов, успокоился; прежняя весёлость вернулась к нему.

– Слышь, Сань, с ними щас не шути – самостийные республики! Могут и в сам деле колесо проширнуть…

Днём раньше Камброд и Вергунка, не дожидаясь, чем окончится Киевская заварушка, объявили о своём суверенитете и предусмотрительно на главных дорогах поставили баррикады.

– Ёж, верно говорю? Вы ж теперь здесь передовая погранзастава?

– Верно, – отвечал за Ежа Уж. – Сейчас ещё и таможенный сбор с тебя слупим!

– А заяву в ООН подали?

– Сегодня к вечеру примут.

– Тогда придётся платить… – подыгрывая Ужу, соглашается Жека. – А как там: гимн, флаг?..

– И гимн, и флаг, и гроши свои чеканим!

Ужа и Ежа я знаю давно ещё по Тепловозостроительному заводу. Они работали «на изделиях» в одном цеху с Жекой и Кудином. Со смены ходили на одну проходную, они в свой Камброд, мы – на Чеботовский поезд. Помнится, в одно время они были «героями» скандала, когда невесть зачем спёрли с завода железнодорожную рельсу. Как они сумели её унести, – неведомо, но нашлись бдительные «товарищи», которые сумели их уличить и о краже донесли куда следует. На следующий день «несунов» вызвали в заводоуправление. Сам директор Сухов взялся за это дело.

– Кто сообщники? – строго спрашивал он.

– Сами несли…

– Рассказывайте мне тут… Сами… Сами вы б её и с места не сдвинули!

– Сдвинули…

– Ну, так вот, если тем же макаром сдвинете эту рельсу и принесёте туда, где лежала – ничего вам не будет, закроем дело…

Пришлось рельсу тащить назад. И из дома, как утверждал Уж, хоть и дорога шла под бугор, работа далась куда тяжелей.

– Всего день полежала дома, а веса набралась вдвое, – говорил он.

Взмокшие и усталые, пришли докладывать директору.

– В самом деле, без помощников припёрли? – обернувшись к начальнику цеха, спрашивал Сухов.

– Сами, – подтвердил тот.

– С таким успехом они и тепловоз укатить могут…

– Нашто нам тепловоз… – неуверенно возражал Ёж. – Тепловоз не рельса, в хозяйстве его не применишь…

– Ёж, а зачем вы с завода рельсу упёрли? – вспоминая тот давний случай, спрашиваю я.

– Так это… В тот день и спереть больше нечего было. А с пустыми руками домой – жены не поймут. Возомнят, что мы и на работе не были, – смеётся тот.

– Рельса для них – пропуск домой, – подмигивает мне Жека.

В этот день в центре Луганска, у Областной администрации «Молодая Гвардия» и «Луганская Гвардия» проводили митинг «За референдум». Из громкоговорителей до окраин Камброда доносились хриплые голоса выступающих.

– Пора… – захлопывая дверцу машины, сказал Жека. – Началось…

– Дуйте, – напутствовал Уж. – А то без вас там всё порешают.

– А вы глядите тут… бандерлогов нам в хвост не подпустите…

– Не боись, у нас не проскочат…

Доехать смогли лишь до Театральной площади, – дальше толпы народа. Расталкивая людей, протискиваемся к Администрации.

В парке напротив Областной администрации много больших палаток, как зелёных армейских, так и в цветах российского флага. Здесь представителями «Молодой Гвардии» и «Луганской Гвардии» собираются подписи за различные резолюции.

– …Если сегодня не будет провозглашена Луганская Республика, то Станично-Луганский юрт самостоятельно примет решение о выходе из состава Украины… – угадываем голос Носача.

– Товарищи, – хорошо поставленным голосом, какой бывает у административных работников с большим стажем, кричит в громкоговоритель женщина-оратор. – Не нужно решать кавалерийскими наскоками. Нам нужна федерализация. Проведём ещё один референдум, а для этого нужно передать наши требования законной администрации, а те в свою очередь…

– Хватит!.. – перебивая её, гудит толпа. – Уже относили им на подтирки… Пока эта администрация будет мусолить наши требования, – бандерва маршем пойдёт по городу!..

– Нас не простят наши дети, если мы не доведём начатое до конца! Только мы можем здесь решать: как нам жить и с кем нам жить!.. – говорит новый оратор.

– Эшелоны с танками к Станице Луганской подходят… Пока голосить будем, бандерва нас на траки намотает!..

– Любо Носачу! – вопят казаки. – Исторически мы являемся частью войска Донского, – с тем и войдём в Россию, пока вы тут чухаться с референдумами будете!..

– Мы не одни, – с нами Донецк, Харьков, Крым… С нами Россия! – кричит представитель «Луганской Гвардии».

– Луганск – Крым – Россия! – подхватывает толпа.

– Россия! Россия! Россия!..

– Даёшь Администрацию!..

У памятника Шевченко под лозунгом: «Украина по-над усе» собрался проплаченный проукраинский митинг – около двух сотен «майданщиков», которых охраняли многочисленные оцепления милиции. На него долго никто не обращал внимания, пока там не начали скандировать:

– Луганск – це Украина! Луганск – це Украина. Русские геть з нашои земли! Слава Украине!..

Подобные кричалки не остались незамеченными. Я вижу, как в направлении «майданного» митинга, разгребая руками толпу, идёт атаман Ерохин; белая его папаха плавно плывёт в заданном направлении. Трибуну здесь заменяет высокий постамент памятника Шевченко. Добравшись до него, Ерохин просит слова, но его никто не замечает. Не дождавшись приглашения, он сам взбирается на «трибуну».

– От казаков Станично-Луганского юрта хочу сказать слово! – призывая к вниманию кричит он.

– Геть, кремлёвский агент!.. – верещит в толпе какая-то баба.

Два крепких парня, наряженных «под хохлов» в вышиванки, с двух сторон вцепились в гимнастёрку Ерохина, и, разодрав её надвое, сумели столкнуть атамана вниз. Кто-то ловко зафутболил упавшую под ноги папаху.

– Казаки-и!.. – падая, успел прокричать Ерохин.

Этого было достаточно. Разборки назревали давно. В один миг толпы народа, словно ожидавшие этот призыв, смели милицейские оцепления, погнали украинских «луганчан» через сквер, развеяли по дворам. Над памятником Шевченко взвился российский триколор.

– Луганск, вставай! Луганск, вставай! – скандировал народ и всё ближе подступал к Областной администрации. Всюду российские, георгиевские, андреевские… флаги. Кто-то развернул огромный плакат «За референдум». Перед входом в администрацию в два ряда стояло милицейское оцепление. Не выдержав людского напора, милиция, не скрывая улыбок, начала уходить.

– Милиция с народом! Милиция с народом! – восторженно скандируют вокруг.

Затрещали входные двери. Но не тут-то было! Внутри, сомкнув щиты, плотно перекрывает все лестничные проходы многочисленный отряд милиции особого назначения.

– Пацаны, уходите! Уходите!.. – кричат им с улицы.

– Вас в Киеве уже кинули, чего вы стоите?!

Никакого ответа, лишь плотнее смыкаются щиты.

– Товарищи! – на высокой ноте звенит женское сопрано. – Мы не беспредельщики – всё должно быть в рамках закона!..

– Ну да – и власть поменять, и законопослушными остаться… – гудят в толпе.

– Хочет и замуж выйти, и девственницей остаться…

Кругломордый полковник с отвисшими бульдожьими щеками, в высокой фуражке с трезубом, прячась за рядами ОМОНа, поднёс к губам «матюгальник»:

– Если сию минуту не покинете помещения, прикажу стрелять!

Это лишь подхлестнуло толпу. Людская лава нахлынула на оцепление. Я не знал, где находится Носач, потерял из вида Жеку. Он должен был быть где-то здесь, рядом, но в толпе его не найти.

– Стрелять в народ? Хрен ты отсюда живым уйдёшь!.. – послышался знакомый голос.

В первых рядах началась потасовка с ОМОНом. Вдруг кто-то взлетел над толпой и по плечам ринулся в самую гущу ОМОНа.

– Кудин, не бей пацанов, они не виноваты!.. – угадал я крик Носача, но не было уже сил обернуться на его голос.

– Пацанов не трону… Полкана замочу…

Высокая фуражка с трезубом летит под ноги толпе. Без неё ещё минуту назад бравый полковник становится плешивым потешным толстячком. Один за другим поплыли над людскими головами отнятые щиты. ОМОНовцы без боя покидают лестничные проёмы, понуро идут на выход.

– Где «полкан»?! Дайте мне его!.. – орёт Кудин.

Но полковник ловко растворился в толпе, и теперь его не найти.

– Молодцы, молодцы! Милиция с народом! – ликует толпа, провожая обезоруженный ОМОН.

Народ растекается по этажам, а мне вдруг обручем стягивает грудь; жадно хватая ртом воздух, вдоль стены пробираюсь к выходу. Свежий весенний ветер наполняет лёгкие, кружит голову. С крыши администрации, под ликующие возгласы людей, падает мне под ноги украинский флаг. Едва не оступившись, поднимаю к синему мартовскому небу лицо, – на крыше Областной администрации уже взвивается флаг России, из многочисленных окон неизвестные, но вдруг ставшие в одночасье родными мне люди машут российскими триколорами.

– Рос-си-я! Рос-си-я! Рос-си-я! – восторженно скандирует многотысячная толпа.

«Началось!..» – радостно думаю я.

Ноги мои подкосились и, чтоб не упасть, я сажусь на затоптанные холодные ступени. С обеих сторон меня обегают люди. Кто-то склонился надо мной.

– Вам плохо?

– Нет, теперь уже хорошо… – пытаюсь улыбнуться в ответ.

На невероятно низкой высоте, едва не цепляясь за крыши домов, включив форсаж, над площадью с диким рёвом проходят два украинских истребителя. Всех обдаёт горячим ветром, исходящим от реактивных моторов. От запредельного гула едва не вылетают ушные перепонки. Кто-то в панике шарахается к стене, другие, обхватив руками голову, приседают на месте.

– Что, испугались?! – разглаживая усы, смеётся бравый десантник. – Там такие ж ребята, как и мы – в народ стрелять не будут!

Опомнившись, люди приветственно вскидывают руки заходящим на новый круг истребителям, и никто ещё не знает, что спустя всего лишь пару месяцев эти же «сушки» будут пускать в людскую толпу ракеты, и ступени администрации, на которых они машут сейчас российскими флагами, будут залиты кровью.

* * *

На границе ужесточили режим перехода. Теперь всему мужскому населению России от 16 до 60 лет каким-то решением новой украинской власти проход запрещён. Этот запрет действует лишь для законопослушных граждан, кто по старой привычке готов следовать любому, исходящему от неважно каких властей предписанию. Те же, кому, по каким-либо причинам обязательно нужно пройти, – проходят. Не останавливает даже крик Блажеёнка:

– Стояты! Стриляты буду!..

– Ну-ну, рискни здоровьем – стрельни… – не оборачиваясь, отвечали ему наши парни, продолжая двигаться в нужном направлении.

С моим передвижением пока никаких проблем. С сыном Василием едем через мост на «девятке». Останавливаемся у шлагбаума и, опережая Блажеёнка, говорю первым:

– Блажеёнок, ты меня хорошо знаешь?.. Так вот, перед нашим проездом шлагбаум должен быть открыт. Задача понятна? Вздумаешь что-то вякнуть – найдут под мостом…

Сейчас я и сам не знаю, смогу ли я при случае пришибить его, но Блажеёнок почему-то верит в такую для себя перспективу. Он ещё не знает, чем закончатся луганские события. Неведение пугает его.

– Вы если шо, тут ни ихалы… – просящим голосом говорит он.

– Если что?! – с вызовом переспрашивает Василий.

– Ну… – озадаченно пожимает тот плечами. – З нас же спрашуют… Ось, обицали плитами перекрыты дорогу у шлагбаума. Назад приидите, а проходу нема…

– Значит, через ваш балаган переедем, – кивая на пограничный модуль, обещает Василий.

На въезде в город от Станицы Луганской машина ГАИ; трое офицеров патрульной службы, вальяжно привалившись спиной к машине, ждут свою жертву. Луганская милиция деморализована и на службу давно не выходит, – это прикомандированные из западных областей Украины. Едва заметив российские номера, старший лейтенант отрывает зад от патрульной машины и, маша своей палочкой и дуя в свисток, бежит нам наперерез. Остановив машину, Василий приоткрывает окно.

– Приказ №… – скороговоркой говорит офицер. – Машины с российскими номерами, незаконно проникшие на территорию Украины, подлежат…

Ещё быть может пару дней назад мы бы, ссылаясь на какие-нибудь свои непредвиденные обстоятельства, суля солидную мзду, умоляли б ГАИшника пропустить нас «в последний раз». Сейчас разговор иной:

– Нам ещё один пистолет нужен? – обернувшись ко мне, спрашивает Василь.

– В хозяйстве и пистолет пригодится… Только сдаётся мне, что у него там огурец… – усмехаюсь я.

– Сейчас проверим… – приоткрывая дверь, говорит Василий. – Старлей, хочешь, пистолет заберём?

Тот, озираясь на своих помощников, пятится от нашей машины.

– Сделай фокус, сдрысни с глаз.

– Мы ведь не сами… У нас приказ №… – тоном оправдывающегося школьника неуверенно бормочет тот.

В один миг куда подевалась накопленная годами ментовская самоуверенность. Потухли глаза, и даже некогда величественная осанка испортилась, голова вошла в плечи, и спина непроизвольно сгорбилась.

– Вот и ладненько. На обратном пути увидите нашу машину, вон за тот ларёчек со своим «приказом» схоронитесь, – уже по-доброму советует Василий. – От греха. А то мало ли в каком настроении будем ехать…

* * *

…Нервы ни к чёрту. Вчера полдня собачились с Носачом. Носач по жизни оптимист, я – реалист…

– Ну и где твои три тысячи казаков, которые записались в ополчение?! – орал я в сердцах. – Не успели под Славинском стрельнуть, – попрятались кто куда. Только на бумаге и остались…

– Труха просеется – зерно останется, – не проявляя обиды, отвечал Носач.

А сегодня утром как ни в чём не бывало звонит, и слышу – голос весёлый:

– Выходи к таможне, я жду тебя!

– Случилось чего?

– Случилось…

– Что?

– Поедем – узнаешь!

Через четверть часа я уже, сидя рядом с Носачом, и, наблюдая его загадочную улыбку, трясся на разбитой дороге.

– Куда? – наконец задаю вопрос.

– В Ольховую, на станцию…

– Что там?

– Кудин со своими людьми эшелон с танками блокировали…

* * *

Эшелон стоял на первом пути. Когда-то сюда прибывала известная нам «Муха», и на платформе перед ней шла бойкая торговля. Сейчас платформа обветшала, плиты во многих местах провалились, и из провалов, зараставших бурьяном и молодым клёном, уродливо торчала ржавая арматура.

Я бегло пересчитал платформы эшелона, на которых стояла закреплённая бронетехника, – в основном танки и САУ. Их было более тридцати. Посреди эшелона вагон-теплушка для личного состава. Человек сорок солдат и полтора десятка офицеров, зябко горбясь, угрюмо наблюдали, как от эшелона отцепили и угнали невесть куда тепловоз, а около сотни молодых ребят-казаков таскали от старой маслобойни металлолом и им блокировали дальнейший проход эшелона. Какой-то парень, чьё лицо мне было знакомо ещё по тепловозостроительному заводу, пролазил под вагонами и резал тормозные шланги. Солдаты наблюдали за этим с равнодушной отрешённостью. Понурив головы, офицеры курили и не пытались ему помешать. Носач направился к ним.

– Кто старший? – в голосе Носача привычная властность.

Один из офицеров – подполковник поднял голову, но не ответил.

– Вы знаете, что нынешняя киевская власть нелегитимна? – спросил Носач.

– Армия вне политики… – угрюмо ответил подполковник.

– Так почему же тогда вы подчиняетесь преступным политикам?

– Я не политик… Я выполняю приказ…

– Чей приказ?

Подполковник скомкал и бросил в сторону едва раскуренную сигарету. Шумно выдохнул, но ничего не ответил.

– Вы кому давали присягу? – не отступал от него Носач.

– Народу Украины…

– То есть вы давали присягу вот этим людям, против которых пригнали танки?

Носач обернулся и повёл руками по сторонам.

По привокзальной платформе в заломленной набекрень папахе идёт до боли знакомый мне человек. Я даже не сразу понял, что это Кудин. На какой-то миг мне вдруг почудилось, что это старый атаман Влас, выпрыгнув из древнего портрета, размашисто шагает навстречу мне. Приостановившись у сгрудившихся в кучку офицеров, Влас, грозно отмахивая перед ними своим чёрным от работы указательным пальцем, грозно чеканит каждое слово:

– Не одна б… отсюда не уедет! Даже не рыпайтесь…

Увидев меня, Кудин, словно прогоняя наваждение, тряхнул головой, так, что едва не улетела его папаха. Бодро шагая навстречу мне, он со всего маха ткнулся лбом в мою грудь, как стальным обручами обхватил меня своими руками.

– Саня!.. Санёчек… Атаман… – чуть слышно бухтел он. – Как рад я, что ты сейчас здесь…

Мне показалось, что на глазах Кудина в какой-то миг были слёзы, которые он, мотая головой, вытер о мою грудь. Может и слёзы – в лицо ему дул пронзительный мартовский ветер.

– Кудин, я тоже рад… – смущённо бормотал я. – Ты уже и пистолетом успел обзавестись?..

– А, это… – поправил он кобуру. – Участковый в «аренду дал…» Сам-то ломанул участвовать… Закончится заваруха – верну… Санёчек… Атаман… Я знал, знал: Россия нас не оставит…

Я тоже обнял его, крепко, до хруста в суставах. Здесь, сейчас, стоя на этой полуразрушившейся платформе, я вдруг осознал, что я теперь для него не просто «Саня, Санёчек, атаман…». Я для него – Россия.

Из-за станционного здания показалась Светлана, огляделась округ, нашла нас глазами, идёт по разбитой платформе.

– Вон, Светлана идёт, несёт тебе что-то… – говорю Кудину.

Подошла, приветливо улыбнулась нам.

– Вот, Кудинушка, возьми телогрейку, озяб ведь… – сказала она, разворачивая свой свёрток.

– Ладно, ладно, иди… – приняв телогрейку, смущённо бормочет тот. – Иди, видишь тут… Иди…

Вздохнув, Светлана перекрестила его, пошла обратной дорогой.

– Хорошая бабочка у тебя… – глядя Светлане вслед, строго сказал Носач, который уже окончил свою беседу с военными.

Кудин кашлянул, ничего не ответил.

– Видишь, как она тебя нежно: «Кудинушка»…

– Ну да, не доставало ещё б добавить: «Змерз, мавпочка?» – смеётся тот.

– Дурак ты, Кудин. Любит она тебя, а ты…

– А что я?.. – с вызовом вскидывает тот голову. – Что я?..

– Ничего – дурак… – просто пояснил Носач.

– «Хорошая бабочка»… Ну, хорошая… Что мне теперь?.. – У Кудина нервно дёрнулась щека, и он сощурился.

– Я тебе вот что… Ты послухай меня, Кудин… Я тебе не как… – не находя подходящих слов, заговорил Носач. – Я тебе, как брату скажу… Сам видишь: не сейчас, так завтра кровь прольётся… Никто своего часу не знает… Нужно готовым быть… Сходи к Никодиму, исповедуйся, причастись, – советует он.

– Что толку исповедоваться?.. Враньё всё… Ты думаешь, я сам не это?.. Знаю, если и гореть в огне, то только за одну Светку, только перед одной ей и виновен… А Никодим… Что Никодим? Ну, сбрешу я ему… Тут же Натаху увижу, – и всё – забыл…

– Чужая жена – тесный колодец…

– Это ты про какой «колодец», Носач? – заинтересованно спросил Кудин.

– Из которого не напьёшься…

– Вон чего? А я думал…

– У тебя только об этом и думки…

– Носач, давай без Соломоновых притч. Вон пацаны тепловоз уже угоняют, а мы о бабах… Вы сейчас куда, к Болотову?

– К Болотову, потом к Мозговому, – ответил Носач

– Вот и славно, давай им мозги выноси… – Кудин попытался засмеяться, но на лице отобразилась лишь натужно деланая улыбка.

На прощанье он снова обнял меня, а Носача молча ткнул кулаком в плечо, и, на ходу одевая принесённую Светланой телогрейку, вихляющей походкой пошёл от нас к железнодорожной платформе, споткнулся об арматуру, чуть не упал и не потерял папаху. Досадуя, оглянулся, поправил папаху и прокричал:

– Вот Саню я рад видеть! А ты, Носач… Ты меня пуще Никодима донял!..

* * *

В возможность войны не верил никто. Солдаты ВСУ были растеряны, деморализованы. В Марковке ребята из дружины самообороны без особых трудов отняли у прикомандированного полка две установки Град и беспрепятственно перегнали их через всю область в Луганск. Шедшие на усмирение мятежного Донбасса танковые колонны останавливали и разворачивали вспять вышедшие на дорогу селяне. Дороги перегораживали своими машинами. Подняв над собой иконы, люди не сходили с места.

– Вы чего сюда прётесь?! – кричали в толпе.

– Вас защищать… – смущённо отвечали военные.

– От кого защищать? От самих себя?!

– Нас не нужно защищать!.. Валите отсюда на…

Первое время это имело воздействие, – колонны прекращали движение. Потом колонны стали объезжать по полям скопление машин и людей. Ожесточение нарастало с каждым днём. Скоро колонны стали ехать через оставленные на дороге машины, и наконец, не притормаживая, уже топтали и людей, и иконы.

Все вдруг поняли – это война.

* * *

На майском референдуме Станица дружно голосовала за «Республику». Люди наивно верили: стоит только сказать им своё слово – и Украина тут же оставит их всех в покое, разрешит жить своим сокровенным укладом. Но их никто не услышал, и продвигавшиеся с севера войска ВСУ уже расстреливали из дальнобойных орудий ближние к Станице хутора – Макаров и Валуйский. Народ зароптал. Можно было уже услышать, как какая-нибудь баба, таща по мосту через Донец свои скудные пожитки, всхлипывает:

– И зачем мы только голосовали за эту «Республику»?..

Но ей тут же отвечал рассудительный муж:

– А ты, дура, думаешь, если б не голосовала, то западенские черти сюда б не сунулись?..

Станишане, почуяв близкую опасность, начали свой исход. Те немногие, кто сумел сохранить в своей крови лихость своих дедов, ушли в ополчение, остальные, опасаясь расправы за свой референдум, потянулись, кто в Луганск, кто к доступным российским границам, иные, надеясь переждать недобрую годину, хоронились у своих родных в захолустных хуторах.

* * *

По разбитому асфальту машина поднималась на крутую насыпь железнодорожного переезда, которую в Станице Луганской издавна называли «Валом». Впереди, катя перед собой тачку, размашистым шагом шёл человек. Когда он с полуоборота оглянулся на нас, Носач, сидевший на переднем сиденье рядом с моим сыном Василием, воскликнул:

– О-о, на ловца и зверь! Это ведь Конь? Конь. Давненько его не видно. Вася, притормози…

Чтобы не останавливаться на крутом склоне, Василий, объехав Коня, поднялся на вал и остановился на железнодорожных путях, – поезда здесь давно не ходят.

– Мы с Пашей когда-то в Митякинском «бурситете» учились, – поджидая поднимающегося на вал Коня, рассказывает Василий. – Ещё тогда на правой руке наколол он коня. С тех пор – Конь…

– Что же ты, Паша, запропал? – приоткрыв дверцу машины, спрашивает Носач подошедшего Коня. – Стоишь у меня первым в списке и не гу-гу…

– А-а, сепараты… – почёсывая бороду, кривится в усмешке Конь. – Мордуетесь?.. Ты там это, Носач… Вычеркни меня, чтоб я не маячил в твоих талмудах… А то мало ли как пойдёт…

Некоторое время Носач с изумлением рассматривает Коня.

– Вы тут судомитесь, а я с февраля теплицы посадил, топил до самого тепла… – продолжал Конь. – Денег на это дело ввалил немерено. А теперь что? Куда это всё?.. Вот, дожился, в тачке к автостанции помидоры качу, хоть копейку выручить… Народ бежит, никому ничего не надо…

– Бандеровцы придут – будешь их кормить, – ядовито советует Носач.

– А что, и буду! – неожиданно выкрикивает Конь. – Мне что эти, что те… Пофиг! Жить как-то надо…

– Ты не конь, Паша, ты кобыла… – сплёвывая, с презрением произносит Носач, что было для него несвойственно, – обычно в беседе с людьми он выбирал мягкие деликатные выражения.

– Ну и ладно! – легко соглашается Пашка. – Пусть кобыла… Зато я живой останусь, а вас похреначат на тех буграх… – кивнул он в сторону «Князя Игоря». – Не долго уже до этого…

– Ты, кобылка, не переживай, – вычеркну я тебя из списка – нигде не засветишься, долго жить будешь… – устало произносит Носач и, захлопнув дверцу, оборачивается к Василю:

– Поехали…

– А ты, Васёк, тоже камуфляж нацепил? Не навоевался?.. Мало тебя в Чечне кантануло?.. – кричит вслед нам Пашка. – Ты, Васёк, не дуркуй, а то чего доброго, ещё и убьют… Не рвите понапрасну сердце – Путин с Обамкой без нас порешают: где нам быть и с кем нам жить…

Долго ехали молча. Уже под Луганском Василий обернулся ко мне, сказал:

– Если б он только один такой «конь» был. Сейчас таких «лошадок» целый табун… Помнишь, ходили с тобой на концерт Станичного хора?.. Солист там… Фамилию забыл…

Василий вопросительно смотрит на Носача, ждёт подсказку.

– Забудь ту фамилию… – угрюмо отвечает Носач.

– Шапка на затылке, усы шире плеч… Ручкой помахивал… – продолжает Василий.

– Как только тут запахло порохом – в Киев! Теперь: «Украине служим…» и опять ни хрена не тужит…

– Ничего, ничего… – сам себе шепчет Носач. – Полова просеется – зерно останется…

* * *

Утром авиация Украины бомбила Станицу Луганскую. Сначала были уничтожены административные здания – райотдел милиции и зачем-то Дом пионеров и школа. Второй заход самолёты сделали уже по другую сторону железной дороги, в Кондрашовке превратили в руины целую улицу.

Когда мы подъехали, там стоял плач, вой и мат. В порванных трубах ещё догорал газ, где-то в пылающем доме громко стрелял шифер. Ещё пышут жаром сгоревшие машины. Тут и там накрытые одеялами тела. Два пожарных расчёта заливали то, что ещё можно было спасти.

– Сюда, сюда лейте!.. – какой-то мужчина вырывает пожарный шланг, тащит на другую сторону улицы.

– Дай сюда шланг, там уже не помочь… – идёт за ним один из пожарных.

– Там мать, мать… – уворачиваясь от пожарного, льёт тот на догорающие угли былого дома.

Старик в изодранной рубахе, обхватив руками седые всклокоченные волосы, сидит и, покачиваясь у своего полуразрушенного дома, отчуждённо смотрит в пространство. Напротив старика, в нескольких метрах от него, два прикрытые одеялами тела. На щеках старика ни слезинки, в сухих глазах полное отрешение. С каждым покачиванием из груди его вырываются непонятные звуки, поэтому кажется, что старик что-то тихонько поёт.

Вцепившись окровавленными руками в изорванное тельце девочки, протяжно на одной ноте воет женщина. Пытаясь её оттащить, мужчина который раз берёт её под мышки, отрывает от земли, но каждый раз она выскальзывает из его обессиленных рук.

– Ну, кто-нибудь… – жалобно вскрикивает мужчина. – Кто-нибудь…

Несколько женщин бегут к ним и пытаются тянуть их обоих.

Посредине улицы стоит машина «Скорой помощи». Пожилой врач в сером заношенном халате, которого в Станице все по-простецки называли Максимычем, тиская в зубах погасшую сигарету, угрюмо смотрит в пространство.

– Вы почему ничего не делаете? – спросил Носач.

Врач обернулся и, кажется, с удивлением осмотрел его снизу до верха, но ничего не ответил.

– Вам нужна помощь? – снова спросил Носач.

На этот раз Максимыч не обернулся, молча отрицательно покачал головой. Через минуту сказал:

– Чем вы, Николай Петрович, поможете здесь? Кто ещё жив, уже отвезли в больницу. А этим чем поможешь?..

– Может, нужно кому-то вколоть успокоительное?..

– Да, нужно… – согласно кивнул Максимыч, но остался стоять на месте.

– Ему сейчас хоть самому коли успокоительное… – сказал я, когда мы прошли дальше.

У развороченного сгоревшего дома какая-то старуха, неуклюже орудуя палкой, скатывала на целлофановую плёнку остатки человеческих внутренностей.

Губы Василя побелели, он вдруг поперхнулся и его начало рвать.

– Сосед наш, – горестно вздохнула старуха. – Такой славный работящий парень был… Вот, одни потроха, да рука с конём – всё что осталось.

Я осмотрел усыпанный хламом двор. Единственное, что уцелело каким-то чудом – изодранная осколками теплица. Из её прорех ярко алели гроздья неубранных помидор.

– Вот Обамка и порешал всё… – судорожно вздохнув, перекрестился Носач.

* * *

Вырвавшись из поросшей лесом падины старого русла Деркула, Жека увозит людей подальше от границы; я провожаю их глазами. Вдруг захлопали выстрелы, – я выбегаю на поле, пытаюсь понять, откуда стреляют. Наконец выясняю – это небольшая, заросшая черноклёном балочка, кривым аппендиксом прилепившаяся к старому руслу, – оттуда хорошо видна дорога, по которой уходит Жека.

Жекина машина резко вильнула. «Кажется, попали…» – догадываюсь я. Снова вильнула, но понеслась ещё быстрее, чем прежде. Скоро будет развилка, – одна дорога идёт под горой, она не простреливается, другая круто взмывает в гору – хорошо видна тем, кто в засаде. Если уходить по «безопасной» дороге, то скоро она будет зажата между горой и рекой – наилучшее место для западни.

«Его гонят в “капкан”, из которого уже не вырваться», – догадался я. Но Жека всё просчитал – резко уходит в гору. Если сейчас ему удастся выскользнуть, то наверху его уже не взять, там простор для манёвров. Мне хорошо видно, как, взрывая белую глину, рядом с машиной ложатся пули.

Чтобы отвлечь внимание, стреляю по незримому мне врагу – тупо палю по кустарникам и деревьям, за которыми, должно быть, прячется он. Наконец я замечен, теперь стреляют по мне. До меня не менее пятисот метров, – с такого расстояния попасть нелегко, но чвиркающие невдалеке пули гонят меня к Деркульским ярам, под которыми можно укрыться.

Вот Жекина машина перевалила через горб горы и исчезла из вида. Тут же звонит телефон.

– Жека, ушёл?..

– Сваливай! – орёт Жека. – Сваливай на…

Наконец яр. Скатываюсь вниз. И только тут, в полной безопасности, меня начинает бить нервный озноб, и, борясь с ломкой, я громко смеюсь.

* * *

Кольцо сжимается всё сильней и сильней, – всё теснее становится на родной сызмальства знакомой земле…

Я знаю, охота на меня открыта давно. За меня и за парней, идущих за мной, украинский олигарх Коломойский обещает большие деньги. Охотников подзаработать по-лёгкому много. Иной раз они идут за мной по пятам; по-звериному я слышу за много вёрст их спешащие шаги, слышу их тяжёлое прерывистое дыхание. Осознание этого сродни паранойе.

По наитию я знаю, где расставлены капканы, и в этом моё везение. Я знаю, из какого места и куда тянутся заросшие лесом ерики, знаю, откуда и как можно в них войти и где можно выйти из них незамеченным. Я исходил их задолго, как эти пришлые «охотники» появились на свет, и это помогает мне каждый раз просачиваться меж расставленными ими ловушками.

Всегда, когда мы выходим, кто-то чужой, затаившийся на нашей, российской, стороне, сигналит моим врагам. Они всегда знают, что мы идём. Единственное, чего им не дано знать, какой из сотен едва различимых звериных троп я сегодня буду вести людей. Как им разгадать мои петли, если даже и сам я не ведаю, как ляжет дорога. Нет, накануне я, конечно, мысленно прокладываю маршрут, но на месте один лишь встревоженный свист байбака в балке, вскрик птицы или дуновение ветра могут поменять всё. Я давно научился видеть спиной, угадывать в жутком звоне тишины запах смерти и в нужный момент растворяться в травах. Это должно быть не сложно, коль идущие за мной люди легко повторяют мои движения.

«Сколько верёвочке не виться…» – иногда обречённо думаю я. Наверное, когда-то я ошибусь, но пока кто-то неизменно спасает меня, – птица ли, зверь или молитвы моей Виктории, которая каждый раз крестит меня в дорогу.

Одна из дорог ведёт через Мёртвый хутор. Прежнее древнее название хутора давно позабылось, прижилось новое – Мёртвый. Здесь тихо и жутко. Зловеще смотрят на меня глазницы пустых окон полуразрушенных домов. Лет пятнадцать тому назад в хуторе умер последний из его жителей, дед Чекамас, которого в шутку называли «последний комендант хутора», и место стремительно стало дичать. Некогда накатанные полевые дороги и проулки заросли клёном, терновником и дикой маслиной; прежний мостик через ручей, бегущий с Солёного ерика, рухнул, остались лишь почерневшие от времени дубовые сваи. Когда-то через этот мосток ездили колхозные арбы и редкие в те времена машины. Сейчас тут проезда нет, а ходить пешком на далёкие расстояния «охотники» не любят. Иногда они всё же захаживают сюда, я узнаю это по одним лишь мне знакомым приметам. Наверное, от этой мёртвой тишины им тоже бывает жутко, поэтому надолго здесь они не задерживаются. Тут, в одичавших, почти непроходимых садах, мне легко затеряться. Взять меня в этих местах не так просто, хотя на подходе можно настичь выстрелом с высокой горы. Я жду этого выстрела, а его всё нет… Господь для чего-то всё ещё сохраняет меня. Может лишь для этих вот строк…

Когда-то в этом хуторе жила старшая сестра моей бабушки – баба Феня. В войну она потеряла мужа и всех четырёх сыновей; жила одиноко. Бабушка моя не раз звала её к себе, но та лишь встревоженно махала руками:

– Что ты, что ты! Хведя ведь без вести пропал. Явится, а тут всё мёртво. Буду ждать… – говорила она о своём сгинувшем муже.

– А случится – помрёшь? Будешь потом лежать в пустой хате… – не унимается бабушка.

– Помру – кто-нибудь прикопает. Не оставят смердеть…

Когда я был совсем ещё мал, бабушка брала меня с собой «проведать няню», как называла она старшую сестру. Чтоб сократить путь, ходили напрямик через лес, потом вброд переходили Деркул. Если на реке рыбалил дед Чекамас, сосед бабы Фени, то он перевозил нас на лодке задолго до брода, и это ещё значительно сокращало дорогу. Когда я подрос и мне было лет семь, бабушка «обезножила», и этой дорогой ходил уже сам.

– Сашка, сходи, проведай мою няню, – просила бабушка.

При этом она обязательно собирала сестре какой-нибудь гостинец, будь то завёрнутый в тряпицу кусочек сала или сумочка с печёными грушами.

– У ей в прошлом годе жердёлину ветром свалило, – говорила она, насыпая сушёные абрикосы. – Дорогу не забыл? Гляди, в Деркул не скатись с яра… Чекамаса увидишь – проси, он перевезёт… – наставляла она в дорогу.

Долго иду знакомой тропкой, повторяющей все изгибы реки. Замечу Чекамаса – тихо стою на яру, наблюдаю, как он выбирает из сетей рыбу.

– Ну, на энтот берег?

Заметив меня и не дожидаясь ответа на свой оклик, старик находит на моей стороне пологое место и, причалив, поджидает, пока я спущусь с яра.

– Поплыли?

Молча киваю в ответ.

Умело управляясь одним веслом, старик направляет лодку в нужное место.

– Так, рассказуй! – нарочито строго говорит он.

Я теряюсь и продолжаю молчать.

– Ты чей?

Путаясь, я неуверенно рассказываю о своём происхождении, которое дед Чекамас знает лучше меня самого.

– Неверно! – выслушав меня, говорит он и научает:

– Когда спросят «Чей?», нужно отвечать: «Бабки Феньки казначей». Усвоил?

Кротко киваю.

– То-то ж! – торжественно произносит Чекамас, и в усах его шевелится улыбка.

На прощанье он достает из лодки пару больших рыбин, нанизывает их через жабры на гибкую таловую хворостину.

– Неси, бабка Фенька юшки сготовит, – приказывает он. – Допрёшь?

Утвердительно киваю в ответ.

Поставив на огонь закопченную кастрюлю, баба Феня чистит на уху рыбу.

– Спасибо Чекамас – не помрём с голоду, – говорит она, отгоняя ногой котов. – Весь хутор рыбой кормит…

– Брысь! Напали окаянные, спасения от вас нет… – незлобно ворчит на котов.

Уха готовится быстро. Баба Феня, заправив её напоследок укропом, зелёным луком и перцем, снимает с огня. Под старой яблоней, в тени ветвей широкий стол.

– Пополуднуем здесь, чтоб в хату жару не тянуть, – нарезая домашний хлеб, говорит старуха.

Я сажусь на врытую в землю скамью и вижу, как, тяжело ступая, сутулясь под своей ношей, идёт по улочке Чекамас. На одном плече у него смотанные снасти, на другом мешок с рыбой, часть которой он скоро завялит впрок, а остальную раздарит соседям.

– Савельич, – окликает его баба Феня. – Зайди юшки хлебни. Как раз готова…

Словно раздумывая, Чекамас замедляет шаг, наконец, сбрасывает с плеча мешок с уловом и аккуратно прислоняет к плетню свои снасти.

– А до юшки есть чего? – тяжело выдохнув, произносит он.

– Заходь, плясну стопочку. Как жа без того…

Сев за стол, Чекамас разминает затёкшие плечи, аккуратно подвигает к себе налитую до краёв стопку, медленно выпивает, и, шумно сёрбая, начинает закусывать. От горячей ухи на лице его проступают капельки пота, которые он утирает пропахшей рыбой и тиной рубахой.

– Возьми полотенце, – предлагает баба Феня. – Рубаха у тебя сомом провонялась…

– То так… – продолжая усердно сёрбать, соглашается Чекамас, но полотенца не трогает.

– Ты, Савельич, секрет какой-то знаешь, – говорит баба Феня. – И разу даром не сходишь – всегда с рыбой…

– Какой там секрет… – не отрываясь от еды, нехотя отвечает старик. – Верти головой, да приметы запоминай. Калина зацвела – сазан пошёл, бузина – сом… На молодой месяц можно и не ходить – рыба болеет, с места её не стронешь… Вот и все секреты…

– Ещё пляснуть?

– Хорошая юшка, – не отвечая на вопрос, говорит старик. – Перца только пожалела – можно б больше сыпнуть…

– Ну, так что?.. – кивает на графинчик баба Феня.

– Делов много, не до того… В другой раз… – отодвинув пустую миску, отвечает тот и вновь покрутив плечами, идёт к своим снастям.

Когда ж в следующий раз на переправе Чекамас, учиняя свой привычный допрос, спрашивал: «Чей?», я, наученный им же, отвечал уже более уверенно:

– Бабки Феньки казначей.

– Ну, это другое дело! – довольно разглаживал усы Чекамас. – Може когда и мне перепадёт с твоей «казны»…

Каждый раз баба Феня радуется моему приходу до слёз. Разогревая на керогазе обед, она без умолку расспрашивает меня о хуторских новостях, в которых я был не очень силён.

– Волка мого не встречал дорóгой? – накормив, спрашивает она с улыбкой.

Глаза её загораются, и она в который уж раз рассказывает известную историю, как когда-то, ещё в молодости, ходила домой проведать родителей и когда уже в сумерках «верталась» к своему «Хведе» и детям, на тянувшейся вдоль Деркулького яра просеке «встренулась» с волком.

– Иду себе и иду. Вечор захмарилось, ветер с горы как дунет – закряхтел лес, деревья сучьями затрещали. Вдруг вижу: по краю яра идёт навстречу мне волк. Спужалась, спряталась за дубочек. А тот идёт понурый такой, думает о каких-то своих волчьих делах, – может, неудача какая в жизни, может, дремлет и грезит кого-то съесть. Стою неживая. Ветер от волка дует, не чует меня, идёт себе и идёт… Вот и со мной поравнялся. Я с перепугу как «авкну» на него из-за дубка! Тот как подлетит, да кубарем с яру, не удержался, да в воду. Вот, думает, чёртова баба, откуда ты взялась на меня?..

Проходя древней тропкой вдоль Деркульского яра, я долго потом ожидал встречи с волком. В мыслях представлял, как спрячусь за подходящий дубок, как, подпустив его близко, «авкну» страшным не своим голосом из засады, и как тот будет в ужасе катиться под яр… Но волк, видимо, всё ещё помятуя встречу с бабой Феней, этой дорогой больше не ходит.

В обратный путь баба Феня собирала ответный гостинец. Прямо с печи доставала румяные пироги с яблоками, тёрном, с капустой или с яйцами. Вручая их, слала поклоны всей нашей родне.

Перекинув через плечо сумочку с гостинцами, узкими улочками правлюсь в обратный путь, и чуть не у каждого дома слышится за спиной:

– Хфенькин пошёл…

Я намеренно удлиняю свой путь. Сделав крюк, выхожу к бегущему из Солёного ерика ручью. Здесь дед Чекамас, для ребячьей забавы, сделал небольшую запруду и у слива установил колесо с деревянными лопастями, которое день и ночь крутит сбегающая по желобку вода. Я заворожённо смотрю на это вращающееся колесо, на сияющую на солнце воду и часто, теряя время, засиживаюсь допоздна, и тогда обратный путь становится преодолением страхов: перед волком, который прячется за каждым кустом, перед неведомыми таинственными силами, которые проявляли себя скрипом и потрескиванием деревьев, карканьем ворона.

Повзрослев, я осмелел, и детские страхи уже не тревожили мою окрепшую душу. Подходя к реке, сам по-свойски окликал Чекамаса. Былая его ирония теперь уж вжилась во мне.

– Здорово, Чекамас! – с высокого яра кричу старику. – Как там, раки клюют?

Тот, несмотря на годы, всё в той же поре – по-прежнему пляшут в его прищуренных глазах черти, и знакомая усмешка прячется под усами.

– А-а, Казначей?.. – не поднимая от сетей головы, отвечает тот. – У Чекамаса всё, что шевелится, – клюёт…

– Казначея переправишь?

– А чем Казначей платить будет? – подгребая к берегу, насмешливо спрашивает тот.

– С бабки Феньки вычтешь.

– Ну, раз такое дело, вычту, конечно…

На самом деле плату за переправу Чекамас ни с кого не берёт, но я обязательно приберегаю для него какой-нибудь нехитрый подарок: то моток капроновых ниток, то челнок для вязки сетей, то свинец на грузила. Всему этому Чекамас радуется, как ребёнок.

Выплакавшись у меня на груди, баба Феня, как прежде, разжигает керогаз и выведывает новости с хутора. Многих, о ком я рассказываю, она уж не знает, поэтому задаёт много уточняющих вопросов:

– Это Хавричихи унук женится?

– Хавричихи…

– А девку берёт Семёна Горца?

– Внучка…

– Вон оно, какое дело!.. Деды, бывало, чуть ни до смерти бились, а внуки поладили… Хаврича до войны посадили, – рассказывает она. – А Маня его заподозрила Горцев, что те донесли, да подпалила тем ночью сарай. А Горцы догадались, чья дель, да как пришла очередь пасти стадо – Хавричовой корове ногу сломали. Говорят, сама с яра прянула. И пошла война… А внуки, стало быть, поладили…

– Баба Феня, давай я тебе газовую печку куплю, сколько можно керогазом коптить…

– Ни-и-и! – испуганно мотает она головой. – Ну её к холерам, ту печку, я уж с керогазом сроднилась. К тому ж я его, куда вздумается, туда и притулила, а печке место искать надо.

За обедом, как и в прежние времена, непременно спросит:

– Волка мого не встречал?

– Встречал, – шучу я в ответ. – И до се тебя вспоминает. Каждый раз твоими пирожками от него откупаюсь.

– Ну, слава Богу – на дело сгодились, – смеётся старуха.

* * *

Люди, идущие за мной, опасливо озираются на заброшенные дома, на тёмные глазницы пустых окон.

– Вон там шевельнулась занавеска… – встревоженный шёпот за моею спиной.

Никто не должен знать о моих страхах, поэтому отвечаю уверенно, почти равнодушно:

– Это ветер. Сквозняк… Ветер гуляет в пустых комнатах…

Я знаю, на самом деле всё так и есть, остальное – фантазии нашего страха.

– Видите – ласточка в окно залетела?.. Там никого нет, – успокаиваю я.

Под горой вразброд белеют бугорки у байбачьих нор. Встав на задние лапы и прижав к себе передние, зверьки напоминают своим видом маленьких медведей. Наблюдая за нами, они, не суетясь, рассматривают нас. Но стоило нам приблизиться или резко взмахнуть рукой – байбаки, дружно присвистнув и швырнув задними лапами пыль, мигом ныряют в свои норы. Теперь на свой наблюдательный пункт зверьки выйдут не скоро, и то, что они нас встречали, для меня подтверждение того, что до нас тут никого не было.

У ручья, бегущего из Солёного ерика, останавливаемся; внимательно осматриваю берега, которые могут хранить чужие следы. Чисто. Когда-то на этом месте была запруда и стояла «мельничка» Чекамаса. Вешние воды давно унесли с собой и запруду, и «мельничку», – об их былом существовании напоминали мне лишь позеленевшие ото мхов камни, меж которых струилась вода. Чтоб не обнаружить себя, перехожу на другой берег, осторожно ступая на эти камни, затем на траву. То же самое проделывают и идущие за мной люди. Если кто-то из них оступается, я возвращаюсь, и, черпая пригоршнями воду, замываю следы. Ничто здесь не должно напоминать о нашем былом присутствии.

«Может и “они” точно так же путают меня?» – думаю я и ещё раз внимательно осматриваю берега, каждую былинку на них. Чисто.

На горе, у самой кручи, стоит пара волков. С высоты, озирая окрестности, внимательно наблюдают за нами. Где-то в непролазных дебрях Солёного ерика у них логово. Сразу вспомнился «задумчивый» волк бабы Фени.

«Нет, этих врасплох не застать», – думаю я, и сия мысль меня успокаивает.

Волков я не боюсь, их присутствие лишь придаёт уверенности – вверху засады нет. Здесь куда страшней «двуногие волки»…

Мы идём на заранее оговоренное с Жекой место. Каждый день у нас разная конечная точка. Названия этих мест не отыщешь ни на какой карте, они известны и понятны лишь нам двоим.

– Буду ждать «у зайца», – говорит Жека.

Мне вспоминается, как много лет назад ходили мы на охоту. Жека выстрелил в зайца и, как видно, не попал, но контузил его. Зайца бросили в сумку, и пошли дальше. В Терновой балке решили сделать привал. Только присели и стали готовиться к трапезе, заяц очухался, выпрыгнул из сумки и был таков. Потом, каждый раз проходя мимо этого места, Жека кричал: «За-яц! Привет, заяц! Как поживаешь?!»

В следующий раз, оговаривая место встречи, Жека сообщал:

– Подтягивайтесь к «Столбу». Встретимся у «Столба»…

Когда-то в этих местах одиноко рос пирамидальный тополь – раина по-нашему. Раина засохла, и многие годы издали выглядела, как столб. Потом её спилили на дрова, но название места мы сохранили в своей памяти.

Сегодня Жека позвонил и сказал:

– Буду ждать, где сука сало съела.

Я улыбаюсь и вспоминаю, как лет десять назад ходили на лис. Кубанéц прихватил молодую рыжую таксу, чтоб натаскать её на лисьи норы. Лис в тот день мы так и не встретили. Когда, расположившись привалом среди огромных камней «дикаря», стали разводить костерок, такса распотрошила сумку и сожрала в ней всё съестное, оставила нам на закуску лишь пару солёных огурцов и лучину.

* * *

На обратном пути захожу на одиноко стоящий обочь Мёртвого хутора курган. Здесь древнее кладбище, заросшее одичавшей сиренью, акацией и терновником. Очищаю от устаревшего бурьяна могилку бабы Фени, потом недалеко от неё нахожу последнее пристанище Чекамасова Ивана Савельевича. «Чекамасу» поправляю завалившийся на бок крест. Куда ни глянь, – лежат под крестами одни и те же фамилии, что на моём, что на этом берегу. Лобовы, Черенковы, Токмачовы, Власовы… Здесь можно отыскать и мою фамилию… Все казаки одного и того же 10-го полка. Что же должно было случиться, чтобы на одной единой земле войска Донского, среди родных могил, я стал здесь чужим, в страхе озираюсь по сторонам и боюсь пришлого наброда, который объявил эту землю своей?..

Уже в сумерках иду по знакомым улочкам умершего хутора. Вновь в одном из домов шелохнулись полуистлевшие занавески. Тихая жуть вокруг. У меня немеют щёки, и я вновь начинаю ждать выстрела. В доме жалобно плачет сыч. Это успокаивает – там нет никого, кого действительно стоит бояться. Вдруг что-то скрипнуло за моею спиной, послышались чьи-то шаги. Оборачиваюсь – нет никого, лишь покачивается на короткой цепи шест «журавля». Потирая виски, подхожу к известному с детства почерневшему от времени и осевшему на один бок срубу. Долго вглядываюсь в далёкое, покрытое всяческим мусором водяное окошко. Из небольшого тёмного зеркала отрешённо и холодно смотрят на меня равнодушным взглядом чьи-то глаза. С трухлявого сруба падают полуистлевшие части, – внизу глухо булькает. Смотревшее на меня лицо качнулось, его обезобразила дикая пугающая гримаса. Я отшатнулся от сруба.

– Хвенькин пришёл… – чей-то далёкий голос.

Оборачиваюсь – нет никого. Ветер…

Торопливым шагом иду к реке, – там, за её потоком моё спасение, а за плечами всё звучат и звучат с давних пор знакомые мне голоса:

– Хвенькин пришёл… Хвенькин пошёл…

* * *

В мае пришла ко мне Натаха, поставила у порога рюкзак.

– Переведёшь меня на ту сторону… – не спросила, не попросила – сказала, как о деле, давно со мною решённом.

– Натах… – растерялся я.

– Как хочешь… Я и без тебя дорожки помню… Кудину спокойней, если с тобой… – говорит она с деланым равнодушием.

Созвонился с Жекой.

– Да знаю… – выдохнул он. – Куда от неё денешься, – придётся переправлять… А то попрётся сама наобум – все укровские мины перетопчет…

Вышли в полдень. Я было подхватил её рюкзак, но Натаха тут же его отняла. Сказала строго:

– На дорогу смотри. Своё бельишко я как-нибудь сама донесу.

– Бельишко, видать, бронированное?.. – возвращая увесистый рюкзак, усмехаюсь я.

– А ты думал!.. Там мамка поесть собрала…

– На весь голодный год?

Натаха промолчала.

Через лес шли молча, каждый думал о чём-то своём. Здесь всегда, даже в летний зной, прохладная сырость. Сладкой прелью пахнет поросшая молодой травой прошлогодняя листва. Пробивающееся сквозь ветви солнце редкой сетью колышется под ногами. Роясь над нашими головами, зудят комары, на высоком сухом вязе, у своего дупла, окликает нас свистом скворец, где-то в глубине леса на заросшей сагою старице гудит мошкара, коротко покрякивают утки, угрюмо стонут водяные быки. У края болотца резные ветви папоротника глушат поляны ландыша, – лёгкий ветерок ещё доносит пьянящий их дух, но запоздалые колокольчики цветов уже, утратив белизну, подёрнуты ржавчиной.

В чаще начала свой счёт кукушка.

– Кукушка-кукушка… – только и успела произнести Натаха.

Птицу что-то спугнуло, и она, запнувшись на первом «ку-ку», смолкла.

– Эх… – огорчённо вздохнув, произнесла Натаха.

– А ты надеялась, что она тебе раз сто отсчитает? – усмехаюсь я.

– Надеялась…

– Если б я жил по кукушкиным отсчётам, то помер бы лет двадцать назад, – стараясь казаться беспечным, успокаиваю Натаху.

Та натужно рассмеялась, но было видно, что эта глупая считалка её опечалила.

– Через Мёртвый хутор пойдём? – спрашивает Натаха.

Киваю. В пути я не люблю разговоров.

– А почему через Мёртвый?

– Чтоб ты спросила…

– Понятно… – вздыхает Натаха и до самого брода не произносит ни слова.

Брод в этих местах порожистый, каменистый. Прикрыв глаза, я вслушиваюсь в противоположный берег. Никаких посторонних звуков, – только ровное похрипывание перекатывающейся через камни реки.

– Отвернись, – говорит Натаха, и, не дожидаясь, когда я отвернусь, начинает раздеваться.

Я не спешу, стараясь не упустить никаких мелочей, внимательно осматриваю окрестность. Ищу присутствие человека. Из Солёного ерика вышла пара косуль, за ними, неуклюже вихляя из стороны в сторону, подпрыгивал на тонких ещё неокрепших ножках косулёнок. Косули осмотрелись, не торопясь пересекли падину и скрылись в зарослях прибрежной талы. Теперь я уверен: на той стороне нет никого постороннего.

– Ну, долго мне ещё стриптиз тут показывать? – говорит за спиной Натаха.

Подняв над собой одежду, молча шагаю в быстрый поток.

– Сань, а чего у тебя уши покраснели? – тяжело дыша, весело окликает Натаха. – Всё-таки подглядел за мною?..

– Было б там на что подглядывать… – осклизаясь на подводных валунах, злюсь на неё.

– Ах ты, паразит! Это у меня-то не на что подглядывать?! – искренне негодует Натаха. Провоцирует на то, чтоб я всё-таки оглянулся.

– Не резвись… – перейдя реку и всё ещё злясь на Натаху, не скрывая своего раздражения, говорю я. – Здесь тебе не сватовство Героя, – тихо нужно дышать. Поубавь своё сорочиное пение. Нет – заверну назад. Поняла?..

– Поняла… – шепчет сзади Натаха. – Это я так, со страха…

До Мёртвого хутора она, памятуя мою угрозу, молчала, но, взглянув на шевелящиеся в окнах полуистлевшие занавески, прошептала:

– Я всегда со страхом проходила эти места. Всё мне казалось: выскочит кто-то из этих хат, сгребёт в охапку…

– Да, жутковатые места… – соглашаюсь я.

– А с тобой почти не страшно…

Я не ответил. Зачем ей знать про мои страхи…

Жека, спрятав машину за поросшим тернами курганом, ждал нас в верховьях Солёного ерика.

– Принимай бойца! – кивнув на Натаху, весело говорю я.

Жека насмешливо окинул взглядом Натаху, но ничего не сказал. Та забросила на заднее сиденье свой рюкзак, щека её нервно передёрнулась.

– Ну, чего выставился на меня, как на юбилейный рубль? – грубо сказала она. – Поехали, что ли…

– Поехали… – согласно кивнул Жека, но остался стоять на месте.

Вдруг, совершенно неожиданно для меня, Натаха метнулась ко мне, чуть не опрокинув, повисла на шее, заплакала, запричитала, осыпала лицо моё поцелуями, измочила своими слезами.

– Санечка, Саня… Спасибо тебе…

Я лишь смущённо развёл руки. Наконец легонько отстранил её, перекрестил и поцеловал в лоб.

– Ух, ни фига себе… – качнул головой Жека. – А меня, Натаха?..

– И тебя Женечка… Потом, как приедем… Поехали, мой родной… – размазывая по щекам слёзы, шептала она.

* * *

В последних числах мая перед дождём сладко пахнут расцветшие гроздья акации. С запада небо затягивает серовато-синим пологом. Тихо и душно. Но вот в макушках деревьев зашумел верховой ветер, и воздух дохнул запахом скошенной накануне и уже подвявшей травы.

Ребята, которых привёл я сюда, спешно грузят в «газельку» свои рюкзаки. Глядя на заметавшиеся под ветром ветви акаций, Жека сказал:

– Ну, этот либо нагонит, либо разгонит…

– Нагонит… – говорю я. – Выболтаюсь по уши, пока дойду…

Постояв в раздумье и глядя на стоящие стеной вдоль дороги выметавшие колос озимые, Жека, словно и не слыша моих слов, добавил:

– Хочь бы не пронесло… В самый раз на озими, да и маслянка уже попёрла в рост…

Ещё помолчал.

– Кому только достанется… – вздохнул.

Вдали у Ольховских хуторов полыхнула молния, и лишь через минуту протрещал в небесах гром.

На прощанье обнялись.

– Скоро накроет… – глядя на лилово густеющую тучу, – сказал Жека. – Если чё – в Мёртвом хуторе пережди…

– Пережду, – согласно киваю я.

– Зудит… – вглядываясь в небо, говорит Жека.

– Что?.. А, беспилотник?..

– Хорошо, что дождь – потеряет…

Когда я спускался к Мёртвому хутору, дождь усилился. Мокрые штанины липли к ногам, жгли тело. В раздумье я посмотрел на стоящий в тумане дождя деркульский берег, оглянулся на заброшенный дом бабы Фени.

«Пережду здесь…» – решил я и, разгребая мокрую траву, вошёл во двор. У крыльца огляделся, прислушался. Только звонкий стук капель о позеленевшую от времени черепицу да тяжёлые толчки сердца в груди. Осторожно переступив через подгнившую ступеньку, взошёл на порог. Вновь прислушался, и только потом вошёл в заваленный всяческой никому не нужной рухлядью коридор. Одна дверь в дом, другая, распахнутая, в полуразрушившийся чулан. Сбив пыльную паутину, заглянул вовнутрь. Ничего не изменилось – в чулане так же стоит у стены широкая лавка, на которой, выстроившись по размеру, чернеют старинные чугуны. На полу из грязного хлама выглядывает ручной сепаратор и знакомый с детства керогаз. Высунувшись из чулана, заглянул в переднюю комнату. Вновь прислушался – только лишь стук капель о черепицу, да скребётся о ставни раскачиваемая ветром ветка яблони.

«В свою хату крадусь, как вор», – подумалось мне.

Поднял и убрал из-под ног лопнувшее деревянное корыто, в котором когда-то баба Феня замешивала на хлеб тесто, прислонил к стене ухваты. «Этот для сковороды, а этот, рогастый, для чугунов…» Рядом поставил большую железную кочергу, которую когда-то отковал в своей кузне дед Чекамас. Ею баба Феня разгребала жар в печи… Вошёл в переднюю. Здесь знакомо зияет своим закопчённым ртом русская печь. Внизу, в глубоком её опечьи, всё ещё хранились дрова и полураспавшиеся кизяки. В доме пахнет сыростью. Из распахнутого сундука истлевшее тряпьё шибает в нос затхлой прелью, а припечек, как и прежде, дышит неистребимым духом былой гари. Морщась от застарелого запаха, осмотрел сундук, но не найдя в нём ничего интересного, прикрыл широкой, почерневшей от времени крышкой. Прошёл в дальнюю, затемнённую прикрытыми ставнями, комнату. Осмотрелся. На стене в древней раме тускло мерцает облезлое зеркало. Рядом, перевязанные между собой потемневшей бечевой, с давних времён висят пучки зверобоя. Мелкие листочки давно осыпались, звёздочки цветов побелели. Подтянув их к лицу, пытаюсь уловить прежние степные запахи, но время, как видно, выветрило их, – остался лишь запах пыли.

Вдруг какое-то шевеление на кровати. Отшатнувшись в сторону, замер. Сердце загудело под горлом. Кошка… Всего лишь кошка с уже большими котятами. С угрожающим шипом все они метнулись мимо меня в распахнутую дверь. Враз стало спокойно и даже весело, и, уже не таясь, я рассмеялся. Теперь смело и нескрытно ходил я по комнатам, поднимал с пола и рассматривал знакомые, но ненужные вещи. Дождь кончился, рваные тучи катились по небу, где-то в ерике шумела пришедшая с полей вода, а я, осматривая родной уголок, всё медлил с уходом. Видимо, где-то на крыше лопнула черепица, и с потолка по-прежнему бежала тонкой струйкой пахнущая сопревшей глиной вода.

Вдруг послышался странный в этих местах гул. Он нарастал с каждой секундой и, докатившись до ерика, неожиданно смолк.

«БТР?..» – сердце вновь начинает свой пляс. Нужно уходить. Вновь взревел мотор. БТР прошёл воль Ерика к Деркулу, там хорошо просматриваемая лощина. Всё. Путь через «ленту» отрезан. Оставалось только одно: проскользнуть в дебри одичавших садов и там на время залечь.

Я уже высунулся на крыльцо, когда увидел идущих по мокрой улице «айдаровцев». Их было трое.

«Пережду, пусть пройдут…» – наблюдая за идущими, думал я.

Неожиданно все трое остановились напротив дома, посовещавшись, двинулись в мою сторону. Я метнулся в дом. Единственные окна на противоположную сторону дома в дальней, обжитой кошкою комнате. Все они целы и с улицы закрыты ставнями. Без шума не выломать. Вновь метнулся в коридор к выходу, но «айдаровцы» совсем рядом, я слышу их голоса:

– Можа вин за кардон свалив, а мы тут шукаемо… Став бы вин чекаты нас тут…

– А я кажу – примята трава… Ось подывись: прямёхенько к хате… Васыль, ни видставай, чё ты там телепаешься?..

Вот они уже у порога. Сжимая в руках кочергу, стою за распахнутой в чулан дверью. Бешено трепещет сердце. Стараюсь сдержать дыхание, но оно, кажется, со свистом рвётся из горла.

«Сейчас, сейчас… Первому, кто отодвинет мою дверь, разнесу голову… Автомат… Потом…» – мысли путаются и чёткий единый план действий выстроить не удаётся.

– О, дывы хто натоптав, – кишакив цилый шалман! А ты: «Сепараты, сепараты…»

– Щас глянемо…

– Ну, йды и гляди…

– А чому я? Ты задрочив нас, ты и йды.

– Разом пийдемо.

– Комусь надо на вулыце буты…

– Що, Сашко, ссышь колы страшно?..

– Хто, я ссу? Стийте, – сам пиду…

Я слышу приближающиеся шаги. Первая ступенька, вторая…

«Сейчас он отпахнёт мою дверь, и я проломлю ему голову… Автомат… Тут же нужно валить оставшихся, пока не опомнились и не забросали меня гранатами, не расстреляли из автоматов…» – теперь план моих действий начинает становиться более осознанным, хоть и сумбурным.

Третья, подгнившая ступенька, обламывается и под хохот своих спутников, шедший ко мне катится вниз. Матерится и вновь начинает восхождение.

– Сашко, ты там хочь з предохронителю зняв? – голос у крыльца.

– Та я его и не ставыл на той предохронитель…

– Ты дывы, – гидота яка! «Не ставил вин». Усю дорогу иде позади мэне и на предохронитель не ставе… Ни, вин мене точно колысь убье…

– Ты, Васылику, за тэ дюже не горюй. Я твоей Оксанке жалостливого лыста напишу, шо пав смиртью героя вид рук лютого сепара. Вона до тэбе оберемок квитив притягне. А як плакаты будэ!..

– От скотыняка, ще и смеется – чудно ёму. Щас от падав, миг бы и на курок нажаты… – негодует «Васылик».

– Та у ёго дуло вперед было…

– Мыкола, якой «вперед», колы вин кубарем катився. Мог бы одразу усих постриляты… Я ёго бильш сепаратистив боюсь – не знатымэ, колы убье…

Скрипнула первая тупенька, вторая, переступил через третью… Ближе, ближе… Крепче сжимаю древнюю сталь. Вот Сашко стоит уже в полушаге от меня, и я слышу его дыхание.

«Ну, что же ты медлишь? Отпахни мою дверь…» – я с трудом сдерживаю озноб. Но тот прошёл дальше, и я слышу его шаги уже в доме.

– Ну? – оклик со двора.

– Нема тут никого, – голос из дальней комнаты.

Хлопнула крышка сундука, с грохотом что-то упало на пол.

– Взяты е чого?

– Ага, буде тебе тут чекаты… То, чого можно було взяты, взялы до нас. Тут рокив двадцать нихто не живе…

Шаги возвращаются. Ближе, ближе… Я приподнимаю свою кочергу. В щель рассохшейся двери я вижу «айдаровскую» нашивку, поделённую наискосок на два цвета – чёрный и красный, вижу сталистый трезуб, в основании которого раскинула жёлтые крылья сова с красным клювом, красными когтями и зелёными хищными глазами…

Опершись о мою дверь, Сашко закуривал.

– Комбату хтось насвистив, що тут сепараты, а нам грязь миситы… – пыхнул он сигаретным дымом, от которого я едва не поперхнулся.

– Пишлы до БТРу…

Чужие шаги дальше, дальше, глуше и уже неразборчивы голоса. Тяжёлая кочерга выскальзывает из моих рук и больно бьёт по пальцам ног, но мне нельзя даже вскрикнуть… Через щель в двери я продолжаю смотреть вслед уходящим «айдаровцам».

«Неужели я смог бы убить их?.. – приходя в себя, думаю я. – Этого Сашка, пожалуй, сумел бы, а тех двоих уже б не успел…»

Я живо представил, как после моего удара у этого Сашка расколется черепушка и брызги чёрной крови окропят пол, стены, меня… «Да, его бы, наверно, успел…» – прогоняя нахлынувшую дурноту, сам себе повторяю я.

* * *

Беженцы, заполонившие хутор, приносят самые противоречивые слухи о положении дел на разрозненных фронтах. Здесь можно услышать как самые бравадные: «Ура, мы ломим, гнутся укры…», так и пораженчески-упаднические: «Пипец – всё пропало». Носач – оптимист, его спрашивать бесполезно, звоню Кудину:

– Здорово, братуха! Ну, как вы там?..

Но и от того мало чего добьёшься.

– С переменным успехом… – усмехается Кудин. – То бандерва нас придавит, то мы по балке их оббегим, – с хвоста пужанём…

От «конторы» со мной ежедневно встречается Л… И, хотя он всегда приезжает ко мне в штатском и звание его капитан, про себя я его зову «Майором». «Майора» мало интересует, когда и кого я перевожу на другую сторону. Кажется, он знает это задолго до меня. Он никогда не даёт мне никаких указаний, даже ни о чём не просит. Говорит откровенно:

– К сожалению, мне нельзя переходить на ту сторону. Любая случайность, попал в плен – сразу раздуют международный скандал: «На территории Украины задержан представитель российских спецслужб…»

Потом, как бы между прочим, скажет:

– Было бы очень хорошо, если б кто-то перешёл на ту сторону и в посёлке А… встретился с Б… Нам необходимо с ним наладить контакт…

Не раздумывая, я шёл в указанный посёлок и находил нужного человека.

– Вот его телефоны, – уже на следующий день подавал я своему «Майору» листок с номерами.

«Майор» неспешно складывал листок вчетверо, и, спрятав в записной книжке, неожиданно говорил:

– Мне этот телефон не понадобится. Связываться с Б… буду через твой, – мне светиться нельзя…

– А мне можно? – говорю с усмешкой.

– Тебе можно. Ты гражданский – какой с тебя спрос… К тому ж твой телефон уже так засвечен-пересвечен – пробы ставить некуда… Сам догадаешься, что на ту сторону брать его нельзя, или мне подсказать?..

– Не дурак – догадаюсь… – говорю я, хотя до этого времени всегда брал его с собой.

Над моим домом день и ночь противно зудит беспилотник. Он то зависает над моим двором, то уходит далеко за Деркул, то стремительно возвращается и теряется где-то за хуторскими кучугурами. Это зудение сродни зубной боли, – раздражает меня. Терзает неведение: «Чужой или наш…»

– Чей? Наш или их?.. – спрашиваю «Майора».

Тот, сощурившись, долго смотрит на небо, словно беспилотник для него некая новость.

– Это дрон… – уходя от прямого ответа, наконец говорит он.

– Мне-то какая на хрен разница – беспилотник, дрон или квадракоптер… Зудит, сволочь, сутками…

– Атаман, с каких пор тебя стали пугать мухи? – усмехается «Майор», вновь уходя от ответа.

– Волк собак не боится, однако не любит, когда они брешут… – говорю я.

Однажды «Майор» сообщил:

– Бэтмен через тебя будет передавать сводки от «Птахи». Записывай. По телефону мне никаких подробностей. Только два слова: «Есть новость». Я тут же подъеду…

Обычно Бэтмен звонит вечером. С ним у меня никаких шифровок – всё на прямую.

– Пиши, – говорит он. – Станция Новоайдар. Эшелон с бронетехникой. Разгрузились 27 БМП. Стоят под разгрузкой 32 танка…

Когда с Луганском нет связи, «Птаха» напрямую мне присылает «шифрованные» СМС, с уникальными координатами, которые вызывают у меня улыбку:

«Посёлок Тёплое. Вдоль речки на север 2 километра, первая посадка на запад 3 километра. Безымянная балка. Здесь “автолавка”. В наличии: утюги 23 штуки, 40 коробочек спичек, 17 упаковок гвоздей, много карандашей…»

Или такая:

«Верховья Киселевой Балки, ближе к Чугинке. В лесу много железяк. Близко подойти не могу…»

– Как тебе такие «координаты»? – передавая «Майору» «Птахины» сообщения, смеюсь я. – Особенно мне «шифровка» про «железяки» понравилась!

– Нормальные координаты… – изучая «шифровку», говорит тот. – Нам главное знать район поиска, а там беспилотники покажут, что за «железяки»…

* * *

С каждым днём всё ближе и ближе канонада на том берегу Деркула. Всё звонче и звонче после каждого залпа дребезжат стёкла в моём доме. По ночам, шатаясь из двора в двор, хрипло покашливая, бродят отзвуки далёких разрывов.

– По Макаровскому блокпосту лупят, – сообщал Жека.

– Что ж там с него осталось?

– Да блокпосту ничего, а все хаты вокруг него побили. Станично-Луганскую больницу накрыли… Может спецом – население выкуривают…

Утром позвонил Носач. Начал издалека:

– Слышал, как укры на рассвете утюжили самолётами Макаровский блокпост?

– И слышал, и видел, как заходили…

– Восемь трёхсотых… – сообщил он. – Ты с Василём давно связывался?..

– Он там?..

– Там… Сейчас в станичной больнице. Оперируют… Ты не переживай, я узнавал – не тяжёлый… С Жекой свяжись, нужно вывезти, – к вечеру укры будут в Станице. Я сейчас людей через Донец переправляю. Помог бы, но у меня транспорта нет…

Звоню Василию – недоступен. Связался с Жекой.

– Да я уже знаю, мне Носач звонил… – говорит тот. – Мы сейчас с Бэтменом на Должанском, как только вернёмся – сразу лечу к тебе…

Через пару часов Василий сам позвонил мне:

– Па, тут Носач подогнал транспорт, всех развозят с больницы… Меня уже зашили, всё нормально. Скоро буду. Встречай на таможне. Там в крайней хате моя машина, заодно перегоним…

Подходя к посту, замечаю: Блажеёнка на таможне нет. «Значит, можно обойтись и без крови», – думаю я. Несколько украинских пограничников, опершись на автоматы, угрюмо сидят на ступеньках вагончика. Они ещё не знают, чья берёт, поэтому, не проявляя инициативы, тупо смотрят в землю. Один попытался подняться навстречу, но я легонько коснулся его плеча.

– Вольно, – говорю охрипшим чужим голосом. – И давайте без баловства… Чтоб не пришлось никого убивать…

Мне никто не ответил.

Незнакомые ребята подвезли Василя. Его заметно покачивало. Лицо было бледновато-белым, но губы кривились в улыбке. У крайней к таможне хаты беженцами было брошено до полусотни машин. С трудом отыскали свою девятку.

– Там, у шлагбаума, лежит бетонный блок, не проехать, – говорю Василю. – Потому люди и бросают машины…

– Может, через нашу землю, вброд?

– Воды много…

– Лучше утопим, чем украм оставим…

Объезжаю таможенный вагончик: вправо – дорога на брод, влево – дорогу на мост отгораживает натянутая на сосновые столбики колючка и сетка-рабица. Не задумываясь, иду на таран. Легко ломаются подгнившие столбики; несколько пролётов падает и машина, перескочив через них, выкатывается на освободившуюся дорогу уже за шлагбаумом и бетонными заграждениями. Волоча за собой сетку, проволоку, сломанный столбик, вылетаем к мосту. Мне кажется, что сейчас в спину нам грянут выстрелы. В ожидании этих выстрелов склоняюсь к рулю и что силы давлю на газ. С рёвом машина проскакивает мост, взлетает на бугор. Жду выстрелов, но никто не стреляет.

«Это уже Россия, кто ж сюда будет стрелять…» – думаю я, но не оглядываюсь.

– Па, ты б вторую включил… – морщась от боли, смеётся Василий.

От того, что ранения Василя были не тяжёлыми, что незнакомые мне люди привезли его из больницы к границе и что на самой границе так счастливо всё закончилось: благополучно вырвались на свою сторону и при этом никто не стрелял нам в спину, – на сердце стало хорошо и радостно, и, переполненный нахлынувшими чувствами, я неожиданно для себя самого рассмеялся. И Василий, преодолевая боль, тоже смеялся без видимых на то причин, и на лице его, сменяя друг друга, плясали чудные гримасы.

У Поклонного креста остановились. Вышли на дорогу, осмотрели машину. Задний бампер вырван. Вместе с оборванной сеткой, колючей проволокой и сломанным столбиком лежит за мостом, на украинской стороне.

Мне вдруг становится жаль потери.

– Сходить, что ли… – раздумываю я.

– Не надо, – коротко машет рукой Василий. – Невелика потеря. Это им мзда за разорённую горожу. Не стрельнули, – ну и ладно…

Кособочась и всё ещё морщась, Василий с трудом влезает в машину.

– Обезболивающие уколы вышли… – оправдываясь, кряхтит он.

– Сейчас заскочим домой, переоденешь свой заляпанный кровью камуфляж и отвезу тебя в больницу, – говорю я.

– В какую больницу?! – вскидывает голову Василий и тут же вновь морщится от боли. – Из меня уже металлолом выпотрошили и зашили. Что там, в больнице, делать – домой!

Василий достал из кармана носовой платок, развернул его. В платке тускло блестели два небольших осколка.

– Во, вернули на память о вечной дружбе наших народов… – не без гордости сказал он.

– Всё равно нужно в больницу, там тебе хоть антибиотики вколют, – уговариваю я.

– В Станице тётка Людка Бармалеиха мне уже вколола под лопатку… Болючий!.. Больней, чем само ранение…

– В больнице никого не осталось?

– Почти никого… Носач всех вывез.

– Что значит «почти»?

– Остался один Кудин.

– Кудин?! – вскрикиваю я. – Как оставили?..

– Его оперируют сейчас.

– Тяжёлый?

– Конкретно… Проникающие в грудь, живот… Легче сказать, куда не ранен… Его когда привезли, вообще думали двухсотый…

– Укры уже в Станице?

– Ещё нет. Но наши уже ушли за Донец. Остался один Чегевара с небольшой группой. Укры на Камышанской развилке застопорились. Чегевара у кладбища два бэтээра сжёг, они и стали…

– Чегевара там, у развилки?..

– Да ну… Пальнули и свалили через Ольховские хутора на Малиновку. Укры, кроме трассы, дорог не знают, даже не преследовали. Стоят сейчас репу чешут, – как дальше быть. Вроде и трасса пустая, а страшно…

* * *

Выглядывая свою добычу, высоко в небе парит коршун. Его быстрая несоразмерно большая тень скользит по земле. Я стараюсь проследить за её бегом, но она теряется в зарослях терновника. Когда с новым кругом тень хищника вдруг мелькнёт во дворе, – всё живое в нём затихает, куры, сгорбившись, бегут под навес, индюки беспокойно «пулькают» и лишь крохотные ласточки бесстрашно взмывают навстречу врагу.

Жека приехал неожиданно скоро.

– Я уже тут… – пробасил в телефоне его хрипловатый голос.

– Где «тут»?

– У тебя под окном… Переплывай – увидишь…

Такое у нас впервые. Обычно, чтоб не нарваться на стерегущие нас засады, встречаемся в далёких глухих местах, а тут подъехал к самой границе…

Едва ступив на другой берег, напарываюсь на стоящий в зелёнке украинский УАЗ. «СБУ Украины» – начертано на боку белой краской. Я замираю на месте. Оглядываюсь на реку. «Нет, не успеют взять – прыгну в воду… Нужно предупредить Жеку…» – думаю в лихорадке.

Едва потянулся за пазуху, чтоб вытащить телефон, дверь УАЗа отворилась и на землю вывалилась Жекина туша.

– Ты там это… не шмальни с перепуга, – скалится он.

– Предупреждать надо… – переводя дыхание, говорю я.

– Ага, как жа, на весь эфир раструбить на чём я еду!.. Свежачок. О ней никто ещё и не знает…

– Трофей?

– Подарок… Как тележёнка?!! – поглаживая дверь, Жека с гордостью смотрит на своё приобретение. – Сегодня с Бэтменом на Должанке прикупили у укров. Драпали в Россию, даже ключи забыли в замке. Поначалу я её сам боялся, а потом за руль сел – как родная! Пока до тебя ехал, – засветил все укровские «секреты». На одном даже «честь» отдали! Во как! Сейчас нам до самой Станицы зелёный свет, – лишь бы своим в прицел не попасть…

– Свои уже за Донцом…

– А Чегевара?! Жахнет и не перекрестится…

– Потом глянет, кого замочил – жалеть будет…

– Это если после РПГ останется, на что глянуть… Погорюет тогда чуток. На войне не принято долго горевать, – смеётся Жека. – Ну так что, поехали за сынякой?

– Сыняка уже дома. Кудин там. За Кудином едем…

Жека выруливает на полевую дорогу, во весь газ несётся меж сгоревших хлебных полей. На весь белый свет костерит Носача:

– Вот же зараза, Носач… – уворачиваясь от колдобин, рычит он. – Ничего ведь не сказал за Кудина…

– Может, он его за Донец отправил… – робко заступаюсь за Носача.

Но Жека не принимает никаких доводов.

– Отправил – сказал бы… А то – ни полслова…

– Он и за сыняку моего не сказал тебе ничего. Может, не до того…

– Может… – наконец согласился он.

Клубы чёрного дыма нависли над Макаровым и Станицей. Сквозь расползающуюся серую мглу на нас равнодушно смотрело кровавое солнце.

– Укропы по обе стороны дороги лес подожгли… – догадался Жека. – Чегевару выкуривают от шоссе, чтоб не шмальнул из зелёнки. Догорит – будут в Станице… А пока они барыши делят.

– Какие барыши?

– А ты не знаешь?! Беженцы на Россию драпали, а укры блоками на Деркуле все мосты перекрыли… Там сейчас оставленных машин скопилось – тысчи. Пока нацики не поделят их, можно спокойно ехать.

После обстрелов, которые на протяжении месяца вели ВСУ по Макарову и Станице, весь фасад больницы был разбит, на северной стороне не осталось ни одного целого окна. По усыпанным битым кирпичом бетоном и осколками стекол ступеням поднимаемся наверх. Там, где должна была быть дверь, зиял тёмный проход, над которым, покачиваясь на ветру, слабо поскрипывала оторванная с одного края больничная вывеска. В полумраке взбегаем по внутренней лестнице. Операционная с южной стороны, поэтому не пострадала.

Хирург Максимыч, которого я видел однажды в разбомбленной Кондрашовке, мыл у рукомойника руки. На секунду он оглянулся на нас, но ничего не сказав, продолжил своё дело. Людка Бармалеиха стояла, прислонившись к подоконнику. Увидев нас, устало стащила с головы белую косынку и маску с лица, но тоже ничего не сказала. Кудина уже сняли с операционного стола и положили на каталку. До подбородка он был укрыт запачканной кровью простынёй. На лице его не было никаких признаков жизни, щёки и уши, казалось, светились восковым мёртвым светом, разгладились, исчезли лучинки у глаз, не кривились в привычной усмешке побелевшие губы, строго сжаты, как у покойника. Но то, что он не был накрыт простынёй полностью, давало надежду, что жив.

– Жив? – тихо спросил Людку.

Та молча кивнула.

– Кудин… – позвал я.

Лицо Кудина осталось безмолвно прежним. Ни один мускул не шевельнулся на нём.

– Кудин, братуха!.. – загудел Жека.

– Он вас не слышит, – сказала Людка и отвернулась к окну.

– Зачем приехали? – вытирая застиранным полотенцем руки, строго спросил хирург. – Я ж Носачу сказал, что трогать его нельзя…

«Носач специально за Кудина ничего не сказал, – догадался я. – Чтоб мы не попёрлись за ним…»

– А что нам Носач?! – с вызовом произнёс Жека. – Сейчас грузим и на Луганск… Потом в Россию… Там госпиталь…

– Госпиталь – хорошо… У нас даже света нет… – неожиданно согласился Максимыч.

– Какие у него шансы? – всё ещё колебался я.

– Ну… Операцию выдержал… Скажем, пятьдесят один на сорок девять в его пользу.

– Умеешь, Максимыч, обнадёжить… – хмыкнул Жека. – Прям по процентам всё разложил…

– Тогда мы его везём! – ободренно говорю я.

– Куда? На кладбище?

– Но вы же сказали…

– Вы его не довезёте, – не оборачиваясь, тихо сказала Людка.

– Я сказал, что если его не трогать… хотя бы недельку… – сказал хирург. – Тогда есть шансы… Сейчас вы его даже до машины не донесёте… Ну может один к ста…

– Кудин что-нибудь говорил? – спросил Жека.

– Нет, ничего, – ответил Максимыч. – Отдельные фразы… Бредил…

– Натаху звал, – сказала Людка, и губы её дрогнули.

– «Деркул… Полая вода…» – добавил хирург.

Он не договорил, подошёл к окну, – от Макарова всё явственней нарастал гул приближающейся техники. Наконец задрожали стены операционной – рядом по шоссе к Станице Луганской шла украинская бронетехника.

– Вы хоть бы сами отсюда выбрались… – не оборачиваясь, произнёс хирург.

Метрах в трёстах от больницы из заброшенного парка хлопнул «шмель» и почти сразу раздался взрыв.

– Есть! – вскрикнул Жека. – Чегевара…

Мы подбежали к окну, но за высокими тополями, кроме поднимавшегося чёрного дыма, не было ничего видно. Спешно затукали «Утёсы».

– Ага, хрен вы его там возьмёте! Он уже на Качеване… – злорадно прокомментировал Жека.

– Ну, что вы тут топчетесь?! – нервно вскрикнула Людка. – Уходите же!

Жека метнулся к Кудину. Оглянулся на меня.

– Что? Атаман? – ждёт моего решения.

Я посмотрел на Людку, инстинктивно ожидая её поддержки, но та, отведя взгляд, смотрела под ноги.

– Атаман?.. – вновь повторил Жека.

Я осторожно обнимаю Кудина, чуть слышно шепчу ему на ухо:

– Кудин, братушка, мы за тобой вернёмся…

Мне показалось, что Кудин слышит всю мою ложь, и тогда, от стыда и бессилия что-нибудь изменить, я чуть не заплакал.

– Сань, валим… – тронул меня за плечо Жека.

– Люд, присмотри за ним… – попросил я.

– Мог бы и не говорить… – не скрывая обиды, сказала она.

По тёмным пролётам, перепрыгивая через три ступеньки, бежим вниз. На больничный двор пока никто не заехал, – рёв моторов уже в Станице.

Ухватившись за руль, Жека остекленевшим взглядом смотрит в пространство, молчит.

– Ну? Жек?.. Поехали?.. – охрипшим голосом говорю я.

Жека завёл мотор.

– В лес?..

– Какой лес… Лес горит… – наконец, осознанно произнёс он. – Первая колонна уже в Станице, старый мост отрезан… – сам с собой рассуждает Жека. – Пока не подошла вторая колонна, – рыбхозовская трасса на новый мост свободна… Выскочим у «Игоря»…

– А если занят перекрёсток?..

– Внаглянку… Что нам ещё остаётся…

На полном ходу пересекаем трассу. Перекрёсток свободен! Скосив глаза, я успеваю заметить, как, справа от нас, догорает взорванный Чегеварой БТР. Несёмся по непривычно пустой дороге к новому мосту. Дым от лесных пожаров заволок знакомые ориентиры, скрывает высокий правый берег Донца, на котором стоит памятник князю Игорю. На какое-то время памятник вырывался из окутавшей его серой пелены, и тогда казалось, что князь Игорь и воинство его плывут в задымлённых небесах. Мы уже где-то рядом с рекой. Ещё три-четыре минуты – и мы на мосту, нас уже не догнать.

«А ведь мы могли его вывезти…» – вспоминаю восковое лицо Кудина, и, оглядываясь назад, с тоской думаю я.

– Долбаный айболит!.. – словно угадывая мои мысли и кляня Максимыча, орёт Жека. – Это он нам паморки забил!..

Вдруг дорога под нами вздрогнула, машину подкинуло, и Жека, едва удерживая руль, ударил по тормозам. Впереди, под «Князем Игорем», взметнулся огненный шар, прогрохотал взрыв.

Съехав на обочину, Жека нервно захохотал.

– Жека, что?.. Что?! – закричал я.

– Наши мост подорвали. Всё… – отрубили… – наконец произнёс он и заглушил мотор.

Некоторое время мы тупо смотрим на задымлённую гору за Донцом. Нам отчётливо слышны и гул подходящей второй колонны, и беспорядочная стрельба у старого моста. Вдруг в самый верх лобового стекла ударила пуля, и мы инстинктивно клюнули головами вниз.

– Наши?.. – изумлённо произнёс я.

– Ну а то чьи ж… – заводя матор, прорычал Жека. – Наши… Сидит там под Игорем какой-нибудь наш Пластун и пристреливает эсвэдешку…

– Позвонить Носачу?..

– Ага, позвони… Пока будешь звонить, пока Носач передаст, этот «ворошиловский стрелок» нас, как зайку в тире, пришьёт… Хорошо хоть не успели ближе подъехать, а то б жахнули из РПГ и «прощай, мама»…

Развернув машину, Жека понёсся в обратную сторону.

– Куда?..

Жека не то промычал, ни то простонал в ответ что-то нечленораздельное, и я догадался, что он ещё и сам толком не знает «куда».

– Понятно… – стараясь казаться спокойным, говорю я.

– Сейчас свернём на рыбхозные топи… Если успеем… Хрен нас кто там возьмёт!.. – сам себе шепчет он. – На Болотное, Сизое… Если успеем…

«Хочет прорваться к устью Деркула… – догадался я. – Значит, за тем поворотом уходим направо…»

Но едва лишь мы выехали из поворота, как увидели идущий навстречу украинский БТР, который уже отрезал нам съезд на рыбхозовские топи.

– Поздно… Вторая колонна… – в предчувствии чего-то страшного у меня немеют щёки и перехватывает дыхание. – Разворачивай!..

– Сейчас только дёрнемся, – он из нас дуршлаг сделает… – шепчет Жека и продолжает ехать навстречу БТРу.

– На прорыв?..

Жека неотрывно смотрит на приближающийся БТР, молчит.

Я нагнулся к стоящему между ног автомату, снял с предохранителя, но Жека отрицательно качнул головой.

БТР остановился и сидящий на броне офицер взмахом ладони приказал нам стать. Жека притормозил, и когда мы поравнялись, неожиданно высунул из окна руку, и уверенным взмахом приказал следовать за нами. Мне даже показалось, что он по-свойски подмигнул офицеру. Сидящие на броне люди недоумённо переглянулись, и я успел увидеть, как офицер отдал какую-то команду. Быть может, надпись на нашей машине и уверенный Жекин жест ввели их в замешательство.

– Жека, они развернулись, идут за нами… – шепчу я.

Он молча кивнул.

– На хрена ты ему махнул?..

– А ты хотел, чтоб я ему «болт» показал?..

– Жми, Жека!.. Жми!..

– Спокуха, спокуха, не дёргаться… – кажется, сам себе шепчет он.

Жека не торопясь съехал на рыбхозовскую песчаную дорогу, и, чтоб не вызвать лишнего подозрения, даже притормозил, поджидая идущий за нами БТР, и снова махнул рукой. Неспешно мы дальше и дальше уходили от трассы, на которой всё нарастал гул подходившей техники. Дорога убегала в низину. Берёзовые колки сменили осиновые рощицы, и вдруг резко запахло ольхой и болотом.

– Жека, они ускоряются… Старший говорит что-то в рацию… – глядя в зеркало заднего вида, сообщаю я.

– Ещё чуть, самую малость… – ободряюще шепчет Жека и вновь машет рукой нашим преследователям.

Вот под колёсами зачавкала болотная жижа, погружаясь в неё, дорога всё чаще петляла меж зарослей ольхи, и на БТРе начали терять нас из вида.

– А теперь прибавим! – орёт Жека, и в глазах его загорается злорадный обнадёживающий огонь.

Что есть силы он давит на газ, и я, не успев ухватиться за поручни, несколько раз к ряду бьюсь головой в потолок. Дорога то выскакивала на зыбкую сушу, то вновь погружалась в тёмную, настоянную на бурых ольховых корнях жижу, и Жека, по одним лишь ему известным приметам, находил её под водой.

На БТРе всё уже поняли; вслед нам, не умолкая, тукает пулемёт, и, срезанные пулями макушки ольхи шлёпают перед нами в воду.

– Поздно, бабушка, о нужде вспомнила!.. – хищно скалится Жека.

Я слышу, как справа от нас нарастает рёв приближающегося БТРа, уже где-то рядом трещат сломанные деревья, с плеском разлетается вода.

– Жека!.. – кричу я. – Они срезают дорогу, идут наперерез…

Но Жекины губы кривятся в усмешке.

– Хорошо!.. Сейчас врюхаются!.. – со спокойной уверенностью произносит он. – Ну-ка, поддайте ещё!..

Я слышу сильный всплеск, рёв мотора сменило странное утробное рычание, но и оно скоро смолкло. Сквозь просвет меж деревьев я успеваю увидеть, как стальная машина медленно погружается в трясину, и люди, ещё минуту назад наводившие на меня животный страх и пытавшиеся убить нас, сейчас барахтаются в чёрной жиже и неожиданно вызывают к себе сострадание.

– Выплывут?.. – произношу я и тут же понимаю, насколько нелеп и глуп мой вопрос.

– Что, может, поможем?.. – смеётся Жека.

Некоторое время едем молча.

– Выплывут, – уверенно говорит Жека. – Проверено – … не тонет.

– Самим бы не утонуть… – озираясь по сторонам, говорю я.

Жека лишь усмехнулся.

– Мы куда сейчас?

– Ероху с Сизого знаешь?..

С атаманом Ерохиным с хутора Сизого я познакомился у Носача лет пятнадцать назад, с тех пор встречались с ним не единожды и на казачьих кругах, и в луганской мастерской моего отца, где обсуждались многие проекты исторических памятников. Так, место для «Князя Игоря» первым предложил атаман Ерохин.

– Остановимся у Ерохи, а там решим… Если не удастся машинёнку перегнать через Деркул, – у Ерохи оставим. Он в своих дебрях её так прихоронит – ни один спутник её не увидит.

– Откуда ты знаешь эту гиблую дорогу? – спрашиваю я.

– Так это… Мы ж с Ерохой в девяностых тут контрабанду перегоняли… – неожиданно признался Жека. – Водку, сигареты перекидывали российским барыгам… Эти места ни один Блажеёнок не контролировал…

– Какие интересные подробности открываются в лихую годину, – взглянув на Жеку, усмехаюсь я.

– А ты думаешь, как мы тогда выживали с Людкой?.. На одних мётлах и корзинках?..

Ещё полчаса езды, и ольховые колки, дававшие хоть какие-то призрачные ориентиры дороги, наконец, закончились. УАЗ, валя перед собой камыши, всё труднее пробивался вперёд. Несколько раз, сворачивая влево, Жека пытался вырваться на сушу, но каждый раз, наталкиваясь на непроходимые буреломы, возвращался на прежний курс.

– Ну что, контрабандист Сусанин, выберемся мы из этого болота? – задаю назревший вопрос.

Жека прокряхтел, но ничего не ответил.

– Ты и контрабанду гонял таким вот макаром?..

– Когда это было… Тут всё поменялось… – оправдывается Жека. – Где-то слева был выезд…

– Может, мы его проскочили?

Жека не отвечает, сосредоточенно смотрит вперёд.

– Вот! Здесь!.. – сворачивая у кривой распластавшейся у воды вербы, радостно заорал он.

Поначалу действительно пошла отмель, машина ускорила ход, но, не пройдя и двадцати метров, резко клюнув носом в воду, стала.

– Давай, ласточка, давай!.. – пытаясь сдать назад, упрашивает машину Жека. – Ещё чуть. Ещё…

Но чем больше он раскачивал её взад и вперед, чем сильнее давил на газ, тем глубже она погружалась в ил.

«Похоже, в этом болоте сегодня утонет не один только украинский БТР…» – начинаю догадываться я, но, чтоб не огорчать Жеку, не спешу озвучивать эти пораженческие мысли.

– Ну, ласточка, ну… – уговаривает Жека машину.

«Ласточка» глубже клюнула носом. Свечи залило чёрной взбаламученной жижей, и мотор заглох.

– У, шарабан укропский… – хлопнув кулаком по рулю, в сердцах прорычал Жека.

Ступив в грязную воду, осмотрелся.

– Нет, не здесь… – сокрушённо выдохнул он. – И верба такая ж кривая… Не здесь… Там, где бэтээр укропский тонул, влево ещё одна дорожка отходила… Нужно б было по ней…

– Вовремя вспомнил…

– Верная мысля приходит опосля…

Не тая своего презрения, Жека плюнул на капот машины.

– Как пришла, так и ушла, – нарочито бодро произнёс он, но, подумав, добавил: – Бэтмен ввалит сегодня…

Озадаченный, я всё ещё оставался сидеть в машине.

– Подай автомат, – просит Жека. – И там в бардачке…

Из бардачка достаю два скрученных изолентой магазина и гранату РДГ–5.

– Гранату оставь себе… – забирая магазины, говорит Жека.

Пока прячу гранату в нагрудном кармане, выслушиваю его бурчание:

– Ты и на предохранитель не ставил?! Ну… Атаман…

На «Атаман» Жека нажал особенно ядовито, чтоб подчеркнуть свою едкость, но я сделал вид, что его не услышал.

– Кроссовки сними – потеряешь… – уже примиряюще, советует он. – А носки оставь, чтоб ноги не поколоть.

– Куда хоть идти, знаешь? – спрашиваю угрюмо.

– Туда… – взмахнув перед собою рукой, не очень твёрдо произнёс он.

– Понятно… – тоже не особо прячу свою язвительность.

Около часа, разгребая перед собой камыши, ориентируясь на солнце, идём на восток. Наконец, вышли на мель, и впереди завиднелась поросшая березняком и ольхою суша.

– Ну вот! – обернувшись, торжественно проговорил Жека. – Справа Болотное, прямо – Сизое… Считай дошли!

Жека ускорил шаг, и я едва поспевал за ним. Вдруг в правом колене хрустнуло, запекло, в глазах потемнело, и меня повело в сторону.

– Жека… – преодолевая боль, окликнул охрипшим чужим голосом.

Тот оглянулся.

– Не спеши…

– Ты чего?

– Ничего… – оседая на больную ногу, медленно продвигаюсь вперёд. – Не лети… Успеем…

– Опять?.. – зная о моей давней травме, морщится Жека, словно не у меня, а у него самого раздроблен коленный сустав.

Мне тяжело говорить, и я не ответил.

– Давай отдохнём, – выйдя на усыпанную полусгнившим валежником сушу и подавая мне руку, предлагает Жека.

– Пойдём… – тяжело выдохнув, чуть слышно просипел я. – Если остановлюсь – хана… Нужно двигаться… Не быстро…

– Берись за плечо.

Отрицательно мотаю головой.

– Палку…

Жека наваливается на сухую берёзку, выворачивает её с корнем.

– Палку, а не оглоблю…

От боли я задыхаюсь, и меня начинает тошнить.

– Вот, по росту тебе отломал… – подаёт Жека палку. – Дай гляну… – трогает руками моё колено.

– Чё там глядеть… У Людки своей глядеть будешь…

– М-да… – покачивая головой, мычит Жека. – Я тебя вытащу… – обещает он и успокаивает: – Тут немного осталось…

– Пошли… – опираясь на палку и воротом рубахи утирая выедающий глаза пот, первым ступаю вперёд. – Вытаскиватель… Сам кого хошь вытащу…

– Давай-давай, только не лети шибко, а то потеряюсь… – уходя вперёд, язвит Жека.

Через пару сотен метров мы снова упёрлись в болото.

– Стой здесь, я сейчас влево гляну… – говорит Жека.

Через пять минут он вернулся.

– Нет, не сюда… Туда… – неопределённо взмахнув рукой, пошёл вправо.

Я захромал вслед за ним. Через несколько минут, вернувшись, он вышел навстречу, мотнул головой.

– Куда теперь?.. – тяжело дыша, спросил я.

– Туда… – глядя на болото, виновато выдохнул он.

Наконец мы вылезли из болота и около получаса шли по песчаным, поросшим островками краснотала, кучугурам.

– Ну, где твоё Сизое? – нетерпеливо спрашивал я.

Похоже, Жека и сам уж не знал, куда мы выбрели, поэтому, озираясь вокруг, молча кряхтел. Мы пересекли березняки, растущие вперемешку с редкой сосной, упёрлись в заросшую тополями и вербами низину. От боли меня тошнило, но я хорошо знал: останавливаться нельзя – будет хуже.

– Стой тут, я сбегаю, гляну. Вдруг снова болото… – глядя в низину, сказал он.

Оставив меня, Жека сбегает в падину, и уже через минуту я слышу его радостный крик:

– Саня – Донец! К Донцу вышли!..

Продираясь сквозь густые заросли, выхожу к реке. Жека уже подкатил к воде сухой ствол тополя, готовит переправу. Донец в этом месте широк и быстр.

– Хочешь меня утопить? Я не переплыву… – падая на песок, с трудом выдыхаю слова.

– А на хрена тебе плыть? Место угадываешь? – не отрываясь от работы, смеётся Жека. – Вон Новокиевка на той стороне… Тут до устья Деркула раз плюнуть, а там Россия…

Всматриваюсь в противоположный берег, – из зелени садов грибными шляпками выглядывают крытые замшелой от времени черепицей крыши редких домов. Там застыла тревожная тишина.

Распластавшись, я лежу на речном песке, смотрю неотрывно в небо, где, преображаясь, мирно плывут быстрые облака. В их очертании я как в детстве нахожу то дивных животных, то чудные, неведомые раньше пейзажи. А на северо-западе всё ещё угрюмо висит неподвижный серовато-бурый полог дыма. Жека в стороне перетряхивает свою одежду, и я слышу его бормотание:

– Да где же она, зараза?..

– Граната у меня, – говорю я.

– Да не граната…

У меня нет сил выяснять, что он ищет.

– Есть!.. – наконец радостно кричит он.

Я по-прежнему смотрю вдаль, туда, где за быстрым течением Донца белеет изрытая ериками гора. Где-то там, под Новокиевкой, в 1920 году сразила красноармейская пуля моего прадеда Тихона, и остался он лежать в этой чужой земле. Без отпевания и креста, под обстрелом в спешке прикопали его где-то под теми буграми, с тем, чтоб, когда возвернутся после отступа, перенести на родные могилки, положить рядом с матерью и дедами. Да не возвернулись. А те, кто и пришёл через годы, уже не могли в точности указать упокоившее его место.

Когда-то я привозил сюда деда Орла, которому довелось хоронить Тихона. Долго бродил тот в задумчивости меж молодой порослью шиповника и маслины, но так и не отыскал могилку.

– Где-то тут… – обведя широким жестом долину, произнёс он. – Под горой…

– Что ж, никаких примет нет? – спросил я.

– Примета… Приметил, конечно… Камушек ему в головах положил…

Смотрю округ, куда ни глянь – камушки.

– Легко помер, – успокаивает Орёл и в подтверждение своих слов добавляет: – Как его пулечка щелканула, вытянулся и не взбрыкнул даже…

Лёгкий ветерок курчавит волну на Донце, ровным негромким шелестом перешёптываются листья на тополях, быстрая скользит по горе тень тучи. Крещусь тяжёлой непослушной рукой, шепчу чуть слышно:

– Упокой Господи раба Твоего…

Подойдя и склонившись надо мной, Жека заслоняет собой далёкую гору.

– Ты чего?.. – спрашивает обеспокоенно.

– Прадед мой где-то под теми буграми зарыт, – киваю в сторону Новокиевки.

– Ах, вон чего… А я думал…

Жека не договорил, и о чём он думал, я так и не узнал.

– Мои тоже невесть где лежат… – поразмыслив, произнёс он. – Бывало, пойдём с мамкой убирать могилки, а там в основном лишь бабки-прабабки… Казаков по всей земле разбросало… Может и меня завтра жахнет, а до Нижнего уже не добраться…

– Ладно… – как бы подытоживая свои раздумья, произнёс он. – Ты тут пока пращура отпевал, я свои карманы перетряхнул – интересный пакетик нашёл – ампулку со шприцом…

Зажав в своих неуклюжих корявых пальцах маленькую ампулку, Жека неумело наполнил шприц.

– Бэтмен на случай ранения выдавал, – пояснил он. – У тебя как раз этот случай…

– Что это?

– Цианистый калий… Чтоб не мучился… – кривится в улыбке.

– А-а, ну тогда давай…

– Повернись…

– Я сам…

– Ну, давай сам…

Усевшись на сырой песок, не раздумывая, одним махом через штанину вонзаю иглу в бедро повыше колена.

– Да ты прямь доктор! – восхищённо говорит Жека. – Я бы так не сумел…

– Припечёт – сумеешь…

Жека спустил бревно в воду, на высоко торчащий из воды сук, сделав на ремне по кнутовому петли, закрепил автомат.

– Ну?.. – оглянувшись, спросил он. – Уже подскочил?..

– Занемела… Стою, как на протезе, но почти не болит…

– Вот! – радостно орёт Жека. – Я ж говорил!.. Сейчас, как сайгак, поскачешь, хрен тебя и танком догонишь… Ну, до связи… – оттолкнув бревно и вместе с ним удаляясь от берега, прокричал он. – Вперёд за «люлями» от Бэтмена…

Я наблюдал, как быстрое течение уносит его дальше и дальше. Держась одной рукой за бревно и загребая другой, он преодолел стремнину реки. Уже на середине Донца оглянулся и прокричал:

– Саня, ты тут долго не околачивайся… Иди… Укол три часа действует… У тебя три часа…

«Три часа… Куда я дойду за три часа?.. Если перейти Деркул и идти строго на север, то километров через двадцать будет мой дом… Нет, даже с этим уколом за три часа я не одолею такой путь…» – опираясь на Жекину палку и хромая по крайней к Деркулу просеке, которая ведёт к железнодорожному мосту, думаю я, и умозрительно выстраиваю свой маршрут. Где-то на половине пути будет Святая Криница – родники, бьющие из-под древнего дуба. Об этой Кринице с давних времён ходит в народе красивая легенда, в которой повествуется о том, как пять сотен лет назад казаки, знавшие за собой большие грехи, с тем, чтоб их замолить, ходили в Святую землю. Дошли они до Мамврийского дуба – места, где когда-то Аврааму являлся Господь, чтоб наставлять его на праведный путь. Приобщаясь к Богу, долго молились они у этого дуба, просили прощения за свои злодеяния. А в память о своём паломничестве взяли казаки из-под Священного дуба жёлудь и, вернувшись в родные края, посадили его. И как только пошёл в рост сын Мамврийского дуба, – забил из-под него источник, вода которого исцеляла как от телесных, так и от душевых хворей. Здесь редко бывает пусто, кто-то с хутора да приедет. «С ними и доберусь…» – утешал я себя надеждой.

Вот он и мост. Его давно никто не охраняет. Небольшая будка-караулка, где когда-то ютились сторожа, разобрана до основания. Ступаю на старый помост, – гулко разносятся округ мои одинокие шаги. Далеко, вглубь России, уходят ржавые рельсы. Когда-то по ним один за другим с Миллерово на Луганск и обратно шли поезда, до Ольховой ходила местная «Муха»… Сейчас все станции и казармы разъездов на всём протяжении пути разобраны, меж шпал тянется в рост молодой лес. С моста я смотрю вниз, на золотистую гладь воды, отражающей нависший над нею лес; тяжёлые облака упрямо плывут против течения. В чистой, просматривающейся до дна воде видны косяки рыб. Мелкая труха с помоста падает в воду и к ней, ожидая добычу, метнулась стая небольших голавлей. Поняв обман, неспешно отходят в сторону. Остановившись и перегнувшись через перила, некоторое время наблюдаю за ними. Вдруг граната выскальзывает из моего кармана. Я пытаюсь её поймать, но успеваю лишь коснуться кончиками пальцев. Глухо булькнув, она, распугав рыбьи косяки, уходит под воду. Когда расплылись круги, я некоторое время вижу её, лежащую на дне, но скоро её заносит плывущим песком.

– Как пришла, так и ушла… – Жекиными словами говорю я и перестаю жалеть о потере.

Тихо, только ветер подвывает в железных проёмах, да где-то далеко, у станции Ольховой, гудят чужие танки.

У Криницы, чуть выше дуба, застряла в сыпучих песках «копейка». Несколько подвыпивших мужиков, браня друг друга последними словами, пытались вытолкать её на дорогу.

– Ну и какая… сюда заехала?..

– Ты ж… сам сюда направлял!..

– За рулём должен был сидеть я…

«Это не наши – митякинцы…» – догадываюсь я и, склонившись к роднику, долго пью холодную, настоенную на дубовых корнях, воду.

– Мужик, помоги толкнуть… – окликают меня.

У меня нет сил даже поднять к ним голову.

– Не цепляйся к нему. Видишь – контуженный… Сами выпхаем…

С рёвом машина выкарабкалась из песков на прочную дорогу, проурчала за соснами, и скоро стало необычайно тихо. Обессиленный, прислоняюсь к комлю дуба, закрываю глаза. Сон уже смаривает меня, и я ясно вижу операционную, Людку, стоящую у окна, хирурга Максимыча, склонившегося у рукомойника, и Кудина с его мёртвым восковым лицом. Вздрагиваю всем телом, морщусь от возвращающейся боли в колене и долго не могу сообразить, кто я и зачем здесь. Посторонние голоса возвращают меня в сознание. Я вижу, как по лесной тропинке от хутора Маноцкого идут со своими бидончиками высокий худощавый старик и маленькая полная старушонка. Прежде чем склониться к роднику, старуха поклонилась иконе Параскевы Пятницы, пропела:

– Великомученица Параскева, моли Бога о нас.

Затем несколько раз спешно перекрестилась и поклонилась стоящему у дуба кресту, мотнув головой, туже завязала косынку, чтоб та не спадала ей на глаза. Её старик, подойдя ко мне и склоняя на бок голову, некоторое время с любопытством рассматривал меня.

– Откуда? – по-хозяйски, строго спросил он.

– Оттуда… – улыбнувшись, киваю в сторону Украины.

– А документ какой есть?

– А ты, дед, начальник таможни?

– Начальников без меня хватает… – смутившись, произнёс он. – Время, видишь, какое…

– Нет, дед, документа, – спалил ты меня…

– Плохо… – вздохнул старик, и было непонятно – плохо, что нет документа, или то, что я «спалился» на этом.

– Отчего ж плохо?

– «Без бумажки ты какашка, лишь с бумажкой – человек», – продекламировал он старую истину. – Беженец?

– Беженец, – не стал отрицать я.

– Наши вчерась тоже прибегли. Дочка с зятем… – делится старик своими бедами. – Детей похватали и в чём были – сюда… Бросили в Станице и дом, и всё нажитое… Всё прахом пойдёт… Мосты через Деркул блоками завалили, – машину на той стороне бросили… Как думаешь, заберут машину?..

Я не ответил.

– Заберут… – махнул рукою старик. – Наживали-наживали и всё прахом…

– Ехали б на Луганск, – туда ближе… – говорю я. – Вчера проезд был свободен.

– Ближчее, чтоб дальшим не стало… – с назиданием произносит старик. – Кто знает, какая там власть сёдни в Луганске том… Призовут на войну зятя, а там и убить могут…

– Могут… – соглашаюсь я. – На то и война…

– Как думаешь, не удержут Луганск? – спросил старик, и, не дожидаясь моих слов, сам ответил на свой вопрос. – Не удержут. Кому там держать…

Тут же, уже осуждая невесть кого, добавил:

– Драпают, кто куда…

Я промолчал.

– Хватит языком лязгать!.. – набрав воду, строго сказала старуха. – Пошли! – приказала она.

Не прощаясь, старик послушно засеменил к ней.

– Ты что ему докладаешь?..

– Да я разе чего сказал?.. – оправдывается старик.

– Лязгаешь языком… Ты знаешь его?.. Можа он… – слышу отдаляющийся голос старухи и уже не могу разобрать слов старика.

День катился к закату. За высокими деревьями Маноцкой левады уже не видать предвечернего солнца. Какой-то безумный сон всё больше овладевал моими мыслями, моим ослабевшим сознанием. Бескровное прозрачно-восковое лицо Кудина неотступно смотрит на меня его слепыми глазами, и мне некуда укрыться от этого мёртвого взгляда. На какой-то миг я вижу себя с поднебесной высоты, жалкого, беспомощного, одинокого и совершенно потерянного в этом бескрайнем пространстве. Очнулся от возвратившейся боли в ноге.

«Наверное, три часа уж прошло…» – Я открываю глаза и вижу позолоченные последними лучами заходящего солнца облака, и под этими облаками, как и прежде, кружит и кружит надо мной коршун.

«Это моя душа смотрит с высот Царствия Небесного на Кудина, на меня, на этот лес и на эти пески…» – неожиданно догадался я, и вновь на время забылся.

Всеми своими силами я прогоняю этот навязчивый кошмарный сон. Вслушиваюсь в окружающий меня мир, в его удивительные, словно доселе не слышанные мной звуки. Чуть слышно перешёптываются, побулькивают святые источники, – справа Параскевы Пятницы и слева Иоанна Предтечи. На песчаных буграх тихо шумит темнеющий сосновый бор. В низине густой зеленью угрюмо чернеет ольховая роща. В кроне дуба робко пискнула вечерняя птица. Потом осмелела и уже уверенно и неспешно выдала с хрипотцой: «Чер-чир, чер-чир…»

«Горихвостка», – угадал я.

«Дюти-фри, дюти-фри…» – в мрачнеющей роще прокричал дрозд. «Чай-пить, чай-пить…» – отозвался ему другой. На далёких озёрах жалобно, словно прощаясь, прокричал в вечереющем небе чибис.

Всё как всегда, как в обыденной жизни, и только вдали, где-то под Станицей Луганской, как торжество человеческой немощи, не уставая, били и били орудия.