В былые времена никакой Украины рядом не было, границ никто не знал. Деркул делил лишь земли Митякинского и Станично-Луганского юрта области войска Донского. А служили казаки в одном 10-м полку.

Если хорошо копнёшь в своей родословной, то и с одной, и с другой стороны Деркула обязательно отыщешь родню. Моя прабабка Наташка и прабабка Кубанца́ Уляшка – родные сёстры. Наташку взял замуж мой прадед Тихон, а Уляшку забрал на другой берег Деркула Фёдор Кубанцев с Нижнего хутора. Фёдор казак был покладистый, незабурунный, как его правнук. Жалел Уляшку. А вот свёкр Антон Аристархович, тот – сохрани и помилуй… Чуть что не по нём, не успеют бабы проштрафиться – тут уж и кнут в руках, давай на базу строить. Одно спасение: потерял на германской Антон Аристархович ногу, а на деревянной за бабами не угнаться, но и без того расслабиться он никому не давал, и если прищучит где-то в углу – держись!

Фёдор свою Уляшку берёг и жалел, в обиду не давал, иной раз и собой от кнута заслонит. А уедет в степь – тут уж батя порядком правит. Вот дело молодое, проспала Уляшка зорьку; стадо ушло, а она ещё доит. Антон Аристархович для назидания и стеганул невестку кнутом. Та юбку задрала и бегом вброд через Деркул. Только на порог, а отец с матерью:

– Ты чего заявилась?

– Свёкр кнутом деранул…

– Ты, девка, может сама «попросила»?

– У него легко выпросить… Не пойду назад…

– Как это не пойдёшь?! Мужняя жена, к мужу должна прилипать, а не бегать туды-сюды…

Тут, глядишь, следом за Уляшкой свекровь Параскева ковыляет, обмочилась в Деркуле – юбку не по годам задирать.

– Ну что ты, дурёха, с дому сбегла?

– Папенька кнутом дерётся…

– Тю на тебя! Разе ж это дерётся? Вот Аристарх покойный, тот действительно драл! Мог и куделю на руку намотать. И не убегишь от него – на двух ногах! А этот так, абы для порядка, чтоб не забывали, кто во двору хозяин. Он, бывалоча, и меня в молодые годы воспитывал. Схватит кнут. А я хитрющая была – прикинусь, что испужалась, он тут же и охолонет. Ходим, Уляшка, до дому, он уже и позабыл про утро… Ходим, Федя со степи явится, а мы ещё и не приступали к готовке… Опять штраф…

С тем и бредут через Деркул назад.

* * *

О том, что условно по Деркулу проходит граница, народ узнал лишь в 1991 году, когда Украина вдруг стала «незалежной». Условно, потому что на некоторых участках она отходила от реки и петляла по старому руслу. Когда-то здесь были огороды российского колхоза «Ленинский путь», когда с развалом Союза развалился и колхоз, землю отдали мне на паи. Земля-то была российской, но чтобы попасть на неё, нужно было уже пересекать украинскую границу, потому что дорога на мою землю шла через мост. И хотя пограничной службы на той стороне ещё не было, к Деркульскому мосту притянули вагончик и поручили дежурить станично-луганской милиции. Ко времени всеобщего раздрая цены на различные товары стали значительно отличаться. Так, на Украине были дешевле водка и табак, в России – бензин и солярка. В обе стороны двинулись караваны машин. Носач к тому времени был уже председателем райсовета, наведываясь на границу, накручивал хвоста своим подопечным.

– Глядите у меня, сукины дети! Будете людей забижать – разгоню к чёртовой матери! – грозил он.

Нужно отдать должное украинской милиции, в то время ко всем они относились с вниманием и сочувствием – никого «не забижали», поэтому движение не прекращалось ни днём, ни ночью.

На своей земле за Деркулом растил я бахчу и косаркой валил сено. По магистралям, где раньше пускали на полив огородов воду, сено самое лучшее, но косилкой туда не влезешь, поэтому магистрали я отдал Жеке, который косил вручную.

Стоит только подъехать к мосту, Кубанéц, лишь завидев меня, закрывает перед моим трактором шлагбаум.

– Атаман! – властно указывает он рукой на вагончик. – К тебе есть вопросы…

– Кубанéц, мне некогда… – обречённо вздыхаю я.

– Ничего не знаю! «Обязательная процедура дактилоскопии», – говорит он и открывает передо мной дверь.

Длинный деревянный стол на полвагончика уже накрыт. Здесь и вино, и пиво, и водка, и коньяк домашнего приготовления – на любой привередливый вкус. В больших чашках ещё дымится горячая картошка, домашняя колбаса, жареные гуси, сало, густо посыпанное молотым перцем, вяленая рыба, огурцы, помидоры, зелёные перья лука – всё, чем делится заботливый народ со своими государственными стражами.

– Кубанéц, мне ещё сено валить…

– Не обижай, Атаман, докосишь ты своё сено. Тебе там не косою махать, а косилке пофик – она не потеет…

Но было и такое: подъезжаю к таможне – шлагбаум распахнут и никакого шевеления. Возвращаюсь с поля – то же самое.

– Вы тут не вымерли?! – кричу.

Никто не отзывается. Захожу в вагончик – перегарный дух шибает в нос. Вся команда дружно похрапывает. Кто-то уронил голову на стол, иные вообще под столом. Здесь же, на столе, среди недоеденной закуси и недопитой водки лежат автоматы.

Пробую разбудить – никто не поддаётся.

«Вот же паразиты! – обозлясь, думаю я. – Зайдёт кто-то посторонний – быть беде».

Собрал автоматы, отнёс в дальний угол вагончика, завалил их старыми бушлатами и каким-то хламом. Уехал. На другое утро вновь еду на своё поле – «таможенники» сидят под вагончиком, никто меня не приветствует, даже голов не поднимают.

– Чего морды уронили? – весело окликаю я. – Через час пересменка – радоваться должны, а вы как кисличек объелись.

– ЧП у нас, Атаман… – отвечает за всех Кубанéц.

– Что, водка закончилась?

– Водка-то есть… ЧП…

– Ну?..

– Такое дело… Вчера знойно было – решили ополоснуться в Деркуле. Не брать же с собой автоматы… Оставили. Тут всего двадцать метров, чего их таскать… Окунулись, через три минуты приходим – нет…

– Водки что ль?

– Водка на месте. Автоматы спёрли. Что ты лыбишься, Атаман, тюрьма ведь…

– Тюрьма, – соглашаюсь я. – Я не с этого… Мне версия про октябрьский зной понравилась. Сам придумал или коллективное творчество?..

– Атаман, ехай куда ехал…

– А вы, стало быть, будете ждать расстрела?

– Ну, типа того…

– Кубанéц, а вы после вчерашнего «купания» глаза хоть разлупливали? Может автоматы ваши лежат на привычном месте – промеж бутылок.

– Не лежат…

– Сейчас покажу фокус, – обещаю я и иду в вагончик.

Через полминуты выношу за ремни автоматы.

– Эти?

– Где ты их нашёл?!

– На обычном месте, среди стаканов. Нет, вы точно «перекупались» вчера.

Вскакивают, едва не сшибив меня с ног, расхватывают автоматы, размахивая ими, как ошалелые, скачут вокруг меня. Всё, расстрел отменяется.

– Ну, ну, ну!.. – кричу я. – Что за щенячье ликование? Пустите, а то ещё пристрелите на радостях…

Вырвавшись из объятий, отзываю в сторону Кубанца́.

– Всё, хватит дурковать, – говорю ему. – Это последний звоночек. Следующий раз «фокус» может и не получиться. Бросай на хрен эту таможню.

– Брошу! – прижимая руки к груди, обещает тот. – Здоровье чай не железное. В такой борозде и лошадь не выдержит… Я уж и сам себе нынче зарок дал… Гибель тут. Брошу. Уйду в участковые…

* * *

Лиха беда – начало, есть дыра, будет и прореха! Вот и дождались! Взамен пьяных украинских ментов на охрану границы заступили пьяные украинские пограничники. Колхоз в Верхнем хуторе к этому времени развалился. Старый Блажей, проработавший председателем без малого пятьдесят лет, ушёл на пенсию, но успел устроить начальником местного погранперехода своего придурковатого сынка.

Блажеёнок, важно раздувая ноздри, вальяжно похаживает у своего вагончика. Дураков принято бояться. Все, пересекающие границу, робко заглядывают ему в глаза. Блажеёнок упивается своей властью. Всё в его воле: может смилостивиться и, взяв положенную мзду, пропустить человека с какой-то поклажей, но на другой день вдруг захочет быть принципиальным – заберёт паспорт, объявит его контрабандистом, конфискует «неположенную» ношу и составит протокол, по которому «злочинец» заплатит штраф.

У меня здесь особый статус, проезжая на свою землю я лишь формально на несколько метров пересекаю границу, на самом же деле езжу из России в Россию. Носач накрутил пограничникам хвоста, чтоб меня пропускали без досмотра, и это больше всего злит Блажеёнка.

В летний зной, когда воды в Деркуле мало, я не пользуюсь мостом и вообще не заезжаю на таможню – езжу напрямую через брод. Но даже сюда, на Российскую землю, заходит бдительный Блажеёнок, чтоб подловить тех, кто, не желая с ним лишний раз повстречаться на мосту, ходит округ таможни через мою землю.

В полдень обычно иду через брод собирать скошенное сено. Жека к этому времени своё сено уже скопнил, и, фыркая как медведь, купается чуть поодаль на Малашкиной яме. На другой стороне по высокому бугру, гордо вскинув голову, прохаживается Блажеёнок.

– Ваш доку́мент? – строго говорит он с таким видом, как будто меня и не знает.

«Послать его что ли…» – думаю я. Но порочное воспитание не позволяет мне этого сделать.

– Вот доку́мент! – подношу к его роже вилы и иду к своим скошенным валкам.

Наконец Блажеёнок замечает Жеку. Жека его одноклассник, но это делу не мешает.

– Грамодянин, ваш доку́мент? – окликает он Жеку.

«Вот придурок! – сам себе усмехаюсь я. – Какие могут быть документы у купающегося в реке человека. В зубах он должен держать их?..»

У Жеки с воспитанием никаких изъянов нет. Приподнявшись в воде, он, отчеканивая каждое слово, громко кричит:

– Блажеёнок, пошёл на…

– Добре, ще повидаемось… Ще проситысь у менэ будете, – грозит тот и отходит в сторону.

Звонит своему начальству, и мне слышны обрывки его разговора:

– Вы казали контролюваты российский брод… Як тут поконтролюешь… Атаман вылами в пыку тыче… Да, той самый, за которого Носач хлопотал, земля у него тут… Возгордився и балакать з нами не хоче… А другый, теж из козакив, той и вовсе на… посылае. А стриляты вы не дозволяете. Тогда для чего рушницы выдалы?.. Одного-другого стрильнув бы и порядок був бы…

– Блажеёнок, я тебе, гляди, стрелялку в ж… засуну, – выйдя из воды и слыша его разговор, обещает Жека.

– …О, и зараз погрожуе… Ни, ни Атаман, – другий…

Когда в Деркуле после июльских дождей вода прибывает, с сеном через брод не проехать, приходится возить через таможню.

– Дэржавный кардон Украины! – выходя из вагончика, торжественно объявляет Блажеёнок. – Шо везете? – кивает на загруженную сеном телегу.

– А ты что, не видишь? Ракетную установку!

– Дайкось вылы, – просит Блажеёнок.

– Зачем они тебе? У меня четырёхзубые – не трезубец… Хочешь на автомат поменять? – смеюсь я, но вилы даю.

Блажеёнок обходит вокруг телеги и, что есть силы, ширяет вилами в сено.

– Ай-яй-яй! – кричу я. – Что же ты натворил?!

Блажеёнок испуганно выдёргивает вилы, лупает ошарашенными глазами.

– Я себе потаённо хохлушку перевозил, а ты ей глаз выдолбил. На хрен мне кривая хохлушка, забирай её себе!..

Смеюсь я, смеются другие таможенники, работающие в подчинении у Блажеёнка.

– Похохочешь ще у мэне… – открывая шлагбаум, сопит Блажеёнок.

Еду на другой день на своём тракторе.

– Дэржавный кардон Украины! Наркотики, валюта, оружие е?

– Блажеёнок, не валяй дурака, – отвечаю устало. – Если б у меня было оружие, то ты бы сейчас сидел под мостом…

Однажды ранним утром шли мы с Бармалеем на Луганский автобус. В это время на таможне посетителей мало. Какая-то светлоликая дама средних лет уже прошла паспортный контроль, но её всё ещё не отпускал Блажеёнок. Было видно, как он шепчет ей какие-то комплименты. Дама напряжённо улыбается, ищет мирный повод, как вернуть свой паспорт и отцепится от назойливого кавалера.

– Можно я пойду? – говорит смущённо. – Вон люди подходят…

– Де ты бачишь людей? Хиба це люды? – насмешливо кивая на нас, говорит тот. – Це не люды – голодьба… От давай, я зараз зминюсь – поидэмо ко мни. Побачишь, як люды живут!..

После недолгого размышления добавляет, как о самом великом своём достижении:

– Я богато живу…

– Живэ вин богато и все в нёго е, одно только горе – никто не дае, – смеётся Бармалей.

Наконец, отпустив светлоликую даму, насупившись, Блажеёнок идёт к нам.

– Державный кардон… – объявляет он. – Приготовьте доку́менты.

– Они тебе нужны, наши доку́менты? – всё ещё изголяется над ним Бармалей. – Читать-то ты так и не научился… Ну нешто только понюхать…

Одно время Бармалей прихварывал болезнью своего тестя Зынченко, но потом с Божьей и Людмилиной помощью одолел свой недуг.

– Хреново, что я пить бросил… – отходя от таможни, говорил он.

– Что ж тут хренового? Людка вон, не нарадуется!..

– То так… Только когда я пил, ещё с горы не успею спуститься, километра за три, лишь завидят мою машину, Блажеёнок со всей командой шлагбаум распахнут и кто куда – в дерезу, под мост… Абы не повстречаться со мной. Подъеду, посигналю: «А ну выползайте, тараканы!» Тихо. А как пить бросил – выходят такие вальяжные: «Ваш доку́мент. Шо везете?..»

* * *

Поле моё вытянулось вдоль реки с севера на юг. Здесь у меня большая бахча, кукуруза на корм скоту и ближе к старому руслу, где не умолкает лягушиное пение, тихо посвистывают камышовки и корольки, звонко перекрикиваются иволги и слышится трубный голос выпи – там раскинулись сенокосы. С моего поля хорошо видно украинскую таможню, видно, как, в урочный час, проходят колонны бензовозов и крытых брезентом фур. На таможне они не задерживаются, – там давно всё договорено и оплачено.

Иногда приезжает ко мне Носач. У моего шалаша разводим костерок, печём картошку и пойманную в самолов рыбу. Выпиваем сотку-другую…

– Всё равно переборем бандерву! – горячась, говорит он. – У них своё, а у нас своё! Мы как были войском Донским, так и остались им, и этого из нас не вытравить! Под себя народ не переделают… И на таможне порядок наведём!..

Я понимаю, в такие минуты он больше убеждает не меня, а самого себя, но дипломатично молчу, не спорю.

Озираясь по сторонам, он вдруг переходит на шёпот, словно боится, что нас могут подслушать здесь:

– Саня, вот фотоаппарат… Не смотри, что маленький – качество… Мне из Германии привезли… Нужны фото всей контрабанды. Кроме тебя никто не сделает – ты на острие…

– Хочешь кинуть Блажеёнка отсюда?

– Да ну… Пустое дело. Что такое Блажеёнок – тьху и растёр. Наладишь его – завтра такого ж пришлют… людям легче не станет. Мне, Сань, удавка нужна, чтоб держать их на жёстком поводке. У меня люди толпами идут с жалобами, а я помочь ничем не могу…

* * *

В распахнутой голубой рубахе, босиком по тёплой предвечерней траве, вразвалку шагает ко мне через поле отец. Я узнаю его издали по светлой кепке, по неспешной походке, по голубой рубахе… Возвращаясь из Луганска в хутор, он всегда заходит ко мне. Подойдя, ставит у шалаша сумку, рядом бросает снятые туфли со вставленными во внутрь носками. Рубаху вешает на ветку растущего у шалаша вяза.

– Эх, так бы босиком ходил и ходил! – обнимая меня, говорит отец.

– Есть будешь? – предлагаю я.

– Кто ж на бахчу ходит есть?! – смеётся отец. – Выкатывай «рябого»!

Из кучи, прикрытой от солнечного зноя ворохом свежей травы, выкатываю самый здоровый арбуз. Лезвие ножа лишь касается его рябого бока – арбуз, звонко хрустнув, лопается.

– Вот это другое дело! – разламывая надвое здоровую скибку, говорит отец, и, осмотрев округ всё моё поле, начинает неспешный рассказ:

– Помнится, в 43-м на этом же месте была бахча. Только немца прогнали – колхоз в руинах, на коровах пахали. Председателем был Черенков Михаил Устинович, комиссованный по ранению. Ранило его под Лисичанском. Голень раздробило на части. Повезли в санитарном поезде в тыловой госпиталь, а в Чеботовке состав на долгое время застрял – с Миллерово пропускали военные эшелоны. Выглянул Михаил в окно. Видит: хуторяне на мельницу приехали. Кричит им: «Передайте Мане, пусть прибегит. Попрощаемся, а то, может, уж и не свидимся больше». Маня хватает коляску, на какой сено таскала, и бегом в Чеботовку. Сразу к начальнику медсанбата: «Отдайте мне мужа, я его сама выхожу». – «У него ранение серьёзное, специалисты нужны». – «У нас в школе госпиталь организовали – есть специалисты. А я его подкармливать буду – быстрее на ноги вскочит». Уговорила, отдали. Притянула Маня его на коляске домой, а какие тут у нас «специалисты» – только зелёнкой помазать да перевязать. Кое-как срослась у Михаила нога, а ступня на сторону вывернулась, да так и осталась. Комиссовали. Поставили председателем колхоза. А тут, куда не кинь, везде клин – разруха… А был председатель с хитринкой. Именно здесь, где единственная дорога с Луганска на Миллерово, и посадил он с дальним прицелом бахчу. Нам с Митрием Власовичем было тогда по пятнадцать лет, но в колхозе уже работали. Вызвал нас председатель к себе и говорит:

«Поручаю вам самую ответственную работу – бахчу сторожить».

Вот, думаем, нашёл «ответственную» работу, – лежи день и ночь вверх пузом и знай лишь арбузы уминай. А он говорит дальше:

«Заметите идущую машину, спрячьтесь и не высовывайтесь, как будто и нет вас. Дождитесь, когда подзагрузится – накрывайте и сигнал из ружей давайте. А дальше моё уж дело…»

А потом добавит мало тогда понятное нам:

«Глядите не проспите – одна надежда на вас… Да с переполоха не застрелите. Мне стреляные не нужны».

Всё как наказано, так и действуем. Затаились в травах, ждём. Вот едет полуторка. Притормозила. Вылез водитель. Здоровенный дядька. Стал на подножку, смотрит округ – нет никого. Соскочил и давай арбузы в кузов кидать. Только загрузился, – в кабину, а там уж два хлопца сидят:

«Всё, дядя, приехал!»

Глянул водитель, а пацанам-то всего по пятнадцать лет.

«А ну, шпана, кыш из машины, а то я вам!..»

А «шпана» двухстволочки ко лбу его подводят:

«Не балуйся, дядя. Присядь тихонечко на подножку и сиди смирненько, чтоб мы тебя не попортили. Ты нам целехонький нужен».

Влезает Митрий Власович на кабину, чтоб лучше слыхать было, – бахает пару раз. Председатель выстрелы услышал – на коня и галопом сюда. Подлетает, не слезая с коня, в кузов заглядывает. Как ахнет кнутом о землю:

«Ах, ты, сукин ты сын!.. Народное добро расхищаешь?! Десять лет!.. Десять лет за такое!..»

«Да я… Да простите… Да у меня дети…» – не скрывая слёз плачется водитель.

«У тебя дети?.. А колхозные дети тебе не дети?.. Они хлеб для тебя растят, а сами макуху едят и то не кажен день… Десять лет!.. Десять лет расхитителю…»

Плачет водитель во весь рот, молит его простить. Покричит-покричит Михаил Устинович, но смягчит своё сердце, уступит:

«Ладно, детей твоих жалко, не стану губить твою жизнь. Неделю будешь с тока на элеватор зерно возить. Отработаешь – мы тебе справку выдадим, что ты обломался и на ремонте у нас стоял…»

Радостный, что так всё счастливо обошлось, возит тот день и ночь зерно на элеватор. А через неделю, как и было договорено, выдаёт ему председатель нужную справку, жмёт на прощанье руку:

«Будешь ехать через бахчу – притормози. Там ребята для тебя уже рябеньких подсобрали, накидают в кузов, повезёшь, детишек порадуешь».

А нам прежнее задание – отловить нового шалопая. И скоро опять:

«Ах, ты, сукин сын! Народное добро расхищаешь?! Да я тебя… Десять лет! Десять лет расхитителю народного добра!..»

Бывало, наш колхоз первым по району завершал сдачу зерна.

* * *

Каждое утро, едва сходила с травы роса, с Верхнего хутора приходил моложавый старик Захарыч. Захарыча знаю давно, он наш, хуторской. Лет пять тому овдовел, зиму погоревал, а с весны Валька Сычёва, соседка Павла Николаевича, нестареющая весёлая баба, наняла его посадить картошку, так и прижился он с тех пор в примах на другой стороне границы.

– Атаман! – сиплым голосом окликает Захарыч.

Выхожу из шалаша, киваю головой.

– Атаман, я у тебя травок нарву.

– Рви, – усмехаюсь я.

– Я ж предупреждаю – не подумай, что вор… – словно оправдываясь, говорит Захарыч. – А то глянешь – шастает кто-то без спросу…

– Шастай, – смеюсь я.

Собрав целебные травы и рассортировав их по разным сумочкам, старик подходит к моему шалашу.

– Ну, что там, в родных краях, все живы?

И не дожидаясь, пока я буду вспоминать покойников, добавляет:

– Хата там моя ещё цела, не растянули?

– В отступление собрался? – улыбаюсь ему.

– Ну-у. Казаки не сдаются… – хорохорится Захарыч, но за родовой курень душа всё же болит.

– Что лечить собрался, Захарыч? – кивая на пакеты с травами, меняю я разговор.

– Я вот, атаман, медицины не признаю! – неожиданно заявляет Захарыч. – Сейчас химией лечат. Одно лечат, другое калечат…

Согласно киваю.

– А травки, они мягко действуют. Я болезни не жду – зогодя пью.

– Смотря какие травки… – сомневаюсь я. – Это вот что за трава?..

– Душица. Хохлы её материнкой зовут, – поясняет он и тут же перечисляет длинный список её полезных свойств. – А это вот корень солодки (продолжает меня просвещать). Возьми. От кашля первейшее дело!..

Захарыч откладывает мне сочные корни солодки, добавляет к ним пучок зверобоя.

– Зверобой, так тот вообще у меня не выводится. Я его вместо чаю пью. – говорит он.

– Ты, Захарыч, поосторожней со зверобоем…

– А чего осторожничать?

– На Сычиху смотреть не захочешь. Всякое доброе намерение отобьёт. Выпроводит – придётся назад в свою хату бечь…

– А-а-а, это всё басни, – машет рукой Захарыч. – Это как, знаешь, встретились два ветерана Второй мировой. «Егор, а ты помнишь, нам командир в чай порошок добавлял, чтоб мы до девок не бегали?» – «И что с того?» – «Чувствую: начинает действовать…» А ты говоришь зверобой…

Захарыч лихо мотнул головой, пошёл, усмехаясь.

– А ты куда правишься? – окликаю его. – Тебе ж через таможню ближче…

Захарыч возвращается и, как великую тайну, сообщает тихим потаённым голосом:

– Есть тут у меня окружная стёжка… Я этих всех блажеят на дух не терплю. Шагу не ступи, – найдут, до чего прицепиться… Вот и хожу круголя… Дожили, на своей земле…

– Вон чего… А я думал, ты там новую бабку себе приглядел…

– Куда мне новую, хочь бы со старой управиться…

Захарыч, опасливо озираясь, переходит на шёпот:

– А ты знаешь, атаман, что война будет?

– С кем? – спрашиваю с усмешкой.

– С энтими и будет… – кивает в сторону таможни. – Их знаешь сейчас скоко поразвелось по всей Украине?.. Свидомых-пересвидомых… Они ведь не уймутся, пока нас не изведут всех под корень…

– Не уймутся… – соглашаюсь я.

– Вы как в плен их подгорнёте, первым делом – пороть! Пороть, пока не об… а потом добавить, за то, что обо…

– Так и сделаем, – улыбаюсь я.

– Ну, побег я…

– Сычихе поклон, – говорю вслед.

– Передам… – обещает тот.

– Павла Николаевича видишь? И ему передай…

– Его попробуй не заметь, Павла Николаевича… Вижу, конечно… – уже отходя, смеётся Захарыч.

* * *

В обеденный зной, отложив все дела, иду к реке. С высокого яра на пятиметровой глубине хорошо просматривается дно. Стаи голавля лениво прогуливаются у свисающей к воде карчи, ждут, когда оттуда свалится какая-нибудь насекомая живность. На другой стороне, из зарослей прибрежного камыша, гнусаво покрякивая, выплыла тёмно-бурая уточка чирка; ища себе пропитания, переворачивается, барахтается на мелководье. Где-то из гущины прибрежных зарослей звонким свистом окликнул её селезень, но на простор так и не выплыл, остался охранять гнездо.

«Тах-тих, тах-тих…» – приближается мерный звук «тяжёлого» мотоцикла. Это Кубанéц. Вот уже несколько лет он работает участковым в своих хуторах. От всяческих передряг и неприятностей ищет уединения у меня.

– Саня, можно я у тебя порыбалю?.. – задаёт он свой дурацкий вопрос, вроде я ему могу сказать: «Нет, нельзя».

– У тебя здесь тихо, ни души. Устал от людского гомона – отведу душу… – говорит он.

Из коляски мотоцикла Кубанéц достаёт удочку, банку с заготовленными червями; идёт вдоль берега, подальше забрасывая леску.

– Куда ты кидаешь? – окликаю его. – Рыба вся здесь, у карчи, под берегом…

Но, похоже, рыба его интересует меньше всего.

– А-а… – не оглядываясь, машет рукой и идёт дальше.

Жара набирает силу, даже птицы и те затихают в это время, прячутся где-то в зарослях, один лишь коршун, высматривая добычу, висит высоко в небе. Кубанéц вначале распахивает гимнастёрку, через время бросает её на поникший от зноя куст бересклета, туда же летит и форменная фуражка. Продвигаясь понемногу по течению реки, постепенно раздевается до трусов: бросает в траву портупею с пистолетом, затем, пройдя какое-то расстояние – брюки и, наконец, туфли с носками. Уходит дальше, дальше и скоро вовсе скрывается за поворотом. Здесь редко кто ходит, но от греха подальше портупею с пистолетом подбираю и отношу в свой домик-шалаш. Предвкушаю забаву, как Кубанéц будет ползать по траве в поисках своего пистолета. Я, конечно, не подам вида, что причастен к его пропаже и даже вместе с ним поползаю по земле, поучаствую в поисках. Покуражусь немного, но потом верну, порадую «находкой». С нетерпением жду рыбака, а того всё нет и нет.

Появляется Кубанéц лишь через пару часов; в одной руке удочка с оборванной леской, в другой – небольшой кулёчек с рыбой да баночка с оставшимися червями. По пути он постепенно одевается: брюки, гимнастёрка, фуражка, туфли. Я наблюдаю за ним. Особого волнения по поводу портупеи и пистолета Кубанéц не выказывает. Подходит к мотоциклу, кидает в люльку удочку, на седушку бросает банку с червями и пакетик с рыбой. Втыкает ключ зажигания.

– Кубанéц, – окликаю я. – Как улов?

– Да-а… Кот будет рад…

– Значит, не зря ты тут удочку гнул – хоть кто-то порадуется.

Занимаю его пустыми разговорами, с надеждой, что он, наконец, вспомнит о своей пропаже. Кубанéц начинает заводить мотоцикл, – благо, что тот не заводится у него с одного толчка.

– Кубанéц, – вновь окликаю я. – Ты ничего не забыл?..

Тот заглядывает в люльку – удочка, рыба, черви на месте. Вновь «дыркает» заводным рычагом, подсасывает бензин в карбюратор.

– Кубанéц, ты хорошо глянул?..

– Да не, всё на месте… – ещё заглянув в люльку, говорит он.

Наконец мотоцикл заводится, Кубанéц на прощанье машет рукой.

«Сейчас дёрнет отсюда, и буду я невесть сколько охранять его пистолет!» – В сердцах думаю я и выдёргиваю из зажигания ключ.

– Кубанéц, куда ты торопишься? Пошли ко мне в избушку, выпьем грамм по несколько, поговорим…

Сощурившись и прикидывая, какой сейчас час, Кубанéц смотрит на солнце. Оно ещё высоко, – вечер не скоро.

– А у тебя что там?.. Казёнку я не пью.

– Правильно делаешь! От казёнки прицел сбивается… Нет, у меня своя…

– Пошли! – соглашается Кубанéц.

В домике моём распахнуты настежь дверь и окно; лёгкий сквознячок прогоняет зной, которым наполнен воздух. Портупею с пистолетом сдвигаю на край стола, ставлю на свободное место стопки и нехитрую закусь: хлеб, сало, огурцы, помидоры. Разрезаю арбуз. Выпили по первой и по второй. Кубанéц вздыхает, кряхтит. В разговоре немногословен. Я вижу: у него неприятности по работе, но с расспросами не лезу. Захочет – сам расскажет.

– Хорошо тебе здесь, – наконец, произносит он.

Я не знаю, что он имеет в виду под словом «хорошо», поэтому лишь молча улыбаюсь в ответ.

– Задолбали меня все эти бандеровские трезубцы, – говорит он уже поконкретней. – Говорят, на войне в Чечне Путин контрактникам гражданство в течение года даёт. Слышал об этом?

– Нет, не слышал, – честно признаюсь я.

– А я на любую войну пошёл бы, лишь бы трезубец на орла поменять…

– Кубанéц, там ведь и убить могут…

– А тут разве жизнь?..

– Слушай, Кубанéц, – меняю я разговор. – Ты видишь, что я сюда на тракторе мотаюсь?..

– Ну? А чего не на машине?..

– В машину инвентарь не кинешь, а вхолостую гонять, смысла нет. Нужен прицеп. Ты по хуторам гоняешь, может, продаёт кто? На новый денег нет, а с рук бы я взял… Поспрашиваешь?..

– Поспрашиваю… – обещает тот.

За разговором допили водку. Кубанец смотрит в дверной проём: одетое в алую дымку солнце клонилось к горе. В старом русле вновь проревела выпь, запели водяные быки.

– О, – водяной бык протрубил. Пора… – заключает он и тянется за своей портупеей.

– Э-э, Кубанéц, а пистолет-то зачем хватаешь? Твой, что ли?..

Кубанец достаёт из кобуры «Макаров», смотрит на номер.

– …863, – читает последние цифры. – Мой…

– Нет, ну если номер совпал – другое дело! Забирай, – соглашаюсь я.

* * *

Летом, отслужив в десантных войсках, вернулся домой сын Никита. На встречу собралась вся родня. Посидели за столом, скупались в реке. Во второй половине племяшка моя Наталья засобиралась ехать домой в Луганск. Никита повёл провожать её к автобусу. Чтоб сократить путь, решили идти не через таможню, а напрямик, через мою землю. Только по тропинке пересекли старое русло – вот он, украинский пограничный патруль во главе с Блажеёнком, – видимо, план по задержаниям подгорал.

– Доку́менты! – потребовал Блажеёнок.

У племяшки документы всегда с собой, показала и пошла дальше, а провожатый в одних шортах и полосатой майке, – какие там документы…

– Да нам тут двадцать метров до автобуса… Сразу же и назад. Не брал документы…

– Ты на дисять мэтрив пересик державный кордон Украины, незаконно вторгся на еи территорию. Зрештованный злочинец! – объявляет Блажеёнок. – Пройдемо составляты протокол.

Тысячу раз до армии Никита беспрепятственно ходил по этой тропке и вот на тебе – стал «злочинцем». Пожал недоумённо плечами, пошёл с нарядом к таможне.

После звонка племяшки я еду к таможне, захожу в вагончик.

– Слушай, Блажеёнок, не валяй дурочку, отпусти парня, – говорю по-хорошему.

Блажеёнок, важно раздувая щёки, с довольным видом сидит за столом, сочиняет протокол.

– Громадянин, выйдить из службового помищинья, не мишайти проводить процессуальны дии, – не отрываясь от бумаги, важно произносит он.

Умственная работа (а составление протокола для Блажеёнка непосильный труд) забрала у него все силы. Он вспотел, и даже дыхание его стало тяжёлым, как у тянущей воз лошади. Наконец, закончив писать, он откинулся в кресле и прерывисто выдохнул. Отдал протокол Никите. Тот начал зачитывать перечень своих «злочинств». Такого-то числа в 17 годын 12 хвылын по киевскому часу, такой-то и такой-то грамадянин России вторгся в пределы незалэжной Украины на десять метрив и бул зрештован…

– Нет, я этого подписывать не буду, – отложив бумагу, говорит Никита.

– Это ж чему?

– А кто замерял эти десять метров? Может, там не десять, а восемь метров… Нет, не буду подписывать!

– Добре, напишемо восимь метров. Подписуй.

– А вдруг там не восемь, а одиннадцать метров? Нет, это дело серьёзное, здесь с потолка не прокатит. А вы хотите на глазок… Нужно выезжать на место, перемерять…

– Я бачу, ты як батько твий, – любишь мозги полоскаты. Пишему: «От подписи отказався» и везем в Станицу на суд.

Начинаю звонить Носачу, но у того совещание и телефон отключен.

Потомственный казак Станицы Луганской судья Белоусов сидит за широким столом, вертит в руках переданный Блажеёнком протокол. За подобные «преступления» на Украине положен штраф в размере средней месячной заработной платы либо арест до 15 суток.

– Это что за м… трепие? – откинув протокол в сторону, спрашивает Блажеёнка.

– Це исть протокол задержання.

Судья ничего не сказал, лишь с рыком выдохнул, перевёл взгляд на Никиту.

– Сын атамана?..

– Сын…

– Дед твой известный на весь свет скульптор…

– Да…

Сложную задачу нужно решить судье Белоусову. С одной стороны, знает меня и моего отца, с другой… Этот официальный протокол, на который ему, как человеку государственному, нужно реагировать по закону. Смотрит Белоусов на Никиту с нескрываемым раздражением, видя в нём причину своего затруднительного положения.

– Что ж ты родителей позоришь, десантник?.. – На слово «десантник» Белоусов делает особый нажим, так, что оно приобретает негативно-насмешливое значение.

– Никого я не позорю…

– А что ж ты не мог этим м… – кивает на присутствующих пограничников. – Не мог хлебальники начистить?

– Мог…

– Чего ж не начистил?..

– Да неудобно, так, с ничего…

– Убежал бы. Там десять метров и Россия. Не мог убежать? А?..

– Мог. Но как-то неудобно русскому десантнику бегать…

– Неудобно ему… А мне перед твоим отцом и дедом удобно тебя засобачить? – зло ворчит Белоусов. – Что, пожимаешь плечами? Деньги на автобус есть? Понятно… Я сейчас тебя на сутки оформлю. Переночуешь у меня в кабинете на диване. Утром приду, дам денег на билет, и на следующий раз помни, что я тебе говорил…

Наконец, перезвонил мне Носач. Объясняю ему суть дела. Тот выругался невесть на что, бросил коротко:

– Жди, скоро будет дома…

Не успел Белоусов склониться над письмом «Постановления суда» – звонит Носач:

– Погранцы с десантником ещё у тебя?

– Здесь…

– Живо их всех ко мне!

Носач просмотрел протокол и пренебрежительно швырнул его в сторону, так, что тот скатился на пол.

– Десантника отвести до границы и извиниться, – коротко приказал он.

– А вы, пан председатель Совиту, нам не указуйте шо робыты, – поднимая с пола свалившийся протокол, с вызовом просопел Блажеёнок. – Якось без вас разберемся, що нам робыты… Мы державный кардон оберегаемо…

– Державный кардон оберегаете?.. – рычащим шёпотом повторил Носач, так, что от этого шёпота всем сделалось жутко.

Рывком выдернул из стола ящик с документами, без разбора сгрёб рукой фото, на каких были запечатлены моменты контрабанды, швырнул их перед Блажеёнком.

– Вот это ваш «захист» державы?! – гаркнул так, что во всём этаже жалобно звякнули стёкла.

– Це вже давно було… – меняясь в лице, понурив голову, пробормотал Блажеёнок.

– Було давно, да вот всплыло!

– Думаете, я сам, самочинно?.. В менэ начальство е, кое все це и завело…

– Я ничего не думаю, я знаю точно, – когда я всё это передам в прокуратуру, начальство твоё о тебе, как о моли, не вспомнит…

– Шо теперь?.. – в замешательстве бормочет Блажеёнок.

– Я уже сказал, «шо теперь» – десантника до границы и извиниться!..

– А з нами шо буде?..

– Посмотрим… – неопределённо сказал Носач.

Глядя под ноги, Блажеёнок побрёл к выходу, у дверей замялся и, неуверенно оглянувшись, спросил:

– А з протоколом шо теперь робыты?.. Вин номерной…

– Засунь его себе в… – посоветовал Носач.

Словно соглашаясь с этим, Блажеёнок кивнул несколько раз и прикрыл за собой дверь.

Уже обратной дорогой он стал приходить в себя и до самой таможни, скрежеща зубами, повторял сам себе одно и то же:

– Прокляти козаки… Засилы москаляки по всим кабинетам. Ничого, выкорчуемо… Гиляк на усих хвате. Чисто буде…

* * *

Поздней осенью, когда уже начались морозы, и я позабыл о своей просьбе, мне позвонил Кубанéц:

– Нашёл я тебе прицеп! – сообщил мне торжественным тоном. – Совершенно новый и по смешной цене.

– За сколько?

– Дед-хохол с Валуйского хутора его двадцать лет назад покупал, по той прежней цене и продаёт.

– Ничего себе «новый»…

– Так он ни разу его не цеплял. Как купил, так в сарае и стоит. Бабка говорит: «Застром от него», заставила деда продать. За ним одна лишь беда: дед за давностью лет документы на него утерял.

– А как же я с ним буду ехать? Меня ж на первом углу повяжут.

– Не повяжут. Я с тобой буду ехать, – меня все станишанские гаишники знают. Через Блажеёнка соваться не будем. Поедем к Югановской таможне, там у Кудина корешок знакомый Миха, они когда-то вместе на заводе работали… Сговоримся за пару литров. Ну, а дома, по месту, – зачем тебе документы?..

Так и порешили. Воскресным морозным днём, захватив Кудина и взяв за компанию Жеку, как «главного механика по прицепам», выехали с Кубанцόм на хутор Валуйский. Во второй половине дня разыскали деда, хозяина прицепа. Жека тут же стал торговаться:

– Ты, дед, не много ли заломил? – строго спрашивал он.

– Так вин у мэне новый. За что взяв, за то и виддаю, – оправдывался старик.

– Какой же он в чертях новый, когда он ещё в СССР делался?..

– Так я на нём ни разу ни издив.

– Зачем тогда брал?

– А так… На всяк случай… Шоб було…

– Ладно, пошли смотреть.

В сарае с трудом раскопали заваленный всевозможным хламом прицеп. Жека долго придирчиво осматривал его, но как не ворочал, – никаких изъянов в нём не нашёл.

– Хороша тележёнка, – заключил он. – Нужно брать.

Расплатились, прицепили прицеп к машине, собрались ехать.

– О-о, ни! Так дило не робыться, – сказал дед. – Нужно его взбрызнуть. Ходимо за стол!..

С этим не поспоришь, – пришлось подчиниться. Соблюдая неписаный закон, засиделись у деда до позднего вечера, пока его старуха, утратив своё терпение, не начала нас выпроваживать:

– Хватит вам мого деда поить, он мне живой пригодится, – говорила она таким тоном, словно дед её был у нас в гостях, а не мы у него.

Наконец расстались. Двинулись к Югановской таможне. Не доезжая до места, оставили машину с прицепом, послали Кудина договариваться.

Миха-погранец, старый его знакомец, вышел с вагончика перепуганный; озираясь на дверь, зашептал чуть слышно:

– У нас тут аврал. Блажеёнок настучал, что мы пускаем всех подряд. Сейчас проверяющий здесь сидит…

И тут же, чтоб было слышно в вагончике, произнёс в полный голос:

– Нет, товарищи, нельзя! Тут вам таможня, а не проходной двор!..

– Ну, что будем делать? – сев в машину, спросил Кудин, и все, не сговариваясь, повернулись в сторону Кубанца́.

– А чего сразу Кубанéц, – возмутился тот. – Кудин, твой корешок на таможне?..

– Тут один выход – брод, – задумчиво произнёс Кудин.

– Какой брод?! – возмутился Кубанéц. – Ты знаешь сколько сейчас воды? «Москвичу» – выше окон!

– А кто тебе сказал, что мы будем на «Москвиче» через брод ехать? – парирует Кудин. – До брода доедем, отцепимся и перепрём вручную, оставим прицеп на берегу. Вернёмся, сядем в машину и порожняком через таможню к этому ж броду, с другой стороны. Всех-то делов!..

Уже ночью подъехали к броду. Притормаживая задним бортом, спустили прицеп к реке. Разделись наголо. Чтоб не порезаться, обломали окрайки льда.

– Я на ту сторону не пойду, – глядя на чёрную воду и зябко передёргивая плечами неожиданно говорит Кубанéц.

– Это как же ты не пойдёшь?! – злится Жека. – Затеял дело, а теперь прицеп мы сами переть будем?

– Брод – не моя идея… К тому ж это здесь я хозяин, а туда мне нельзя, – кивая на российскую сторону, упрямится Кубанéц. – Если вас там, у Атамана, повяжут, – с вас, что с гуся вода, а я человек государственный и имею право пересекать границу лишь на таможне…

– Да ты её уже пересёк! Земля-то здесь Атаманова, российская. Так что не юли, – забыв об осторожности, орёт Жека.

– Не боись, «государственный человек», тебя не сдадим, – посмеивается Кудин и подталкивает Кубанца́ к воде.

Дружно подхватив прицеп, быстро, не раздумывая, ступили в воду. Воды было много, по грудь. Спасало одно: прицеп не набрался водой, поэтому плыл легко, как огромное корыто.

– А-а-а-а-а-а… – на одной ноте вопил Кубанéц.

– Тише ты… – зачерпывая свободной рукой воду, окатывал его Жека. – Визжишь как резаный поросёнок – на таможню слыхать. Подумают: топим кого-то…

Наконец колёса коснулись земли. На рысях выперли прицеп на другой берег.

– Теперь назад! И погнали! – радостно кричит Жека.

– Я назад не пойду! – неожиданно заявил Кубанéц. – Буду здесь ждать!

– Не дури, Кубанéц, пойдём… – уговаривает Кудин. – То он сюда не хотел, теперь отсюда не выгонишь. Пойдём, а то вдруг хапанут тебя, «государственного человека», пока нас не будет – пропадёт Украина!..

– Не пойду! Вы с Атаманом привыкли в крыгах купаться, а я не могу. Я лучше здесь пять минут на морозе попрыгаю, пока вы объедете, чем назад через Деркул лезть…

– Хрен с ним, пусть пляшет… Давайте назад, пока не заколели, – торопит Жека.

Перебрались через реку, оделись. Садясь в машину, махнули рукой Кубанцу́:

– Держись, Кубанéц! Через пять минут будем…

Не спеша открывать шлагбаум, Блажеёнок, вертя в руках наши документы, вальяжно прохаживается вокруг машины.

– А шо мы везем? – задаёт он любимый вопрос.

– Блажеёнок, сала у нас нет, так что с наркотой ты пролетаешь, – не тая раздражения, говорит Жека.

– Виткройте багажник.

– На, смотри, там ничего нет, – говорю с раздражением.

– А що вы таки нервны? Щось случилось? Вот це шо? – тычет он пальцем в свёрнутую комком одежду Кубанца́.

– Был тут один клиент, задавал много вопросов, – так мы его в Деркуле утопили… – наконец, прорывает и Кудина.

– Т-а-а-к, будэмо разбыраться…

Отойдя в сторону, Блажеёнок начинает куда-то звонить:

– Тут у мэне подозритильны типы. Подозривуются в совиршини вбывства… Крики о помощи слыхали… Ну вот, задержали… Дали уже признательные показаня… да, признались в убийстве… Тело спрятали в рику… Так… Так… Щас доставимо…

– Вот идиот… – прорычал Жека, и было не понятно, кого он имеет в виду, – Блажеёнка или Кудина с его дурацкой шуткой.

– Так, приказано доставиты вас в отдил милиции Станицы…

– Блажеёнок, ты охренел?! Хватит гнать дуру! – выйдя из машины, заорал Кудин. – Давай сюда документы и открывай свой светофор!

Отпрянув от Кудина, Блажеёнок передёрнул затвор автомата.

– Всим систь в машину! Вы пидозриваютесь в тяжком злочинстве! У мэне приказ!.. Доставыти вас в милицию. Все! Шаг вливо, вправо – стреляю!..

– Во влипли… – выдыхаю я.

– Лучше подчинитесь… – шепчет за спиной подчинённый Блажеёнку пограничник. – Вы ж его, дурака, знаете…

– Что дальше? – уже смиряясь, спрашиваю я.

– А дали вы едите попереди, я за вами, до самого райотдилу. Передам вас им, – хай разбираются.

– В чём разбираться?

– Переночуете в обизьяннику, завтра утром приде слидач, вин расскаже… Поихалы. И ни вздумайте вильнуть куды-либо, – враз зрешечу!

Несёмся к Станице Луганской, так, что Блажеёнок едва поспевает за нами. Остановились у райотдела милиции, начинаю звонить Носачу. Дело к полуночи, видимо, спит, трубку поднял нескоро. Спешно объясняю ему суть нашего положения.

– Так скажите в милиции, что с вами Кубанéц, – сонно зевая, отвечает Носач.

– Носач, ты всё ещё не проснулся?! – злюсь я. – Кубанéц сейчас на российской территории, без документов и голый. Хочешь, чтоб его с работы попёрли?.. Если, конечно, он ещё жив…

– Ладно, сейчас позвоню… – обещает Носач.

– Жинки сухарив заказав? – видя в моих руках телефон, спрашивает подъехавший Блажеёнок. – Слидуйте за мной…

– От, доставив вам голубкив, – кивая на нас, говорит дежурному милиционеру. – Подозриваются в убийстви. Я звоныв…

– И что мне с ними делать? – вздыхает лейтенант.

– А дилай шо хошь. Хошь – прям здись растриляй, хошь оставь – нехай завтра слидаки их пытают…

– Значит так… Подходим по одному, – командует дежурный. – Фамилия, имя, отчество… Все данные – где родился, с кем женился… Будем составлять протокол…

– Да ты что?! Какой протокол?! – орёт Кудин. – Я думал тут один Блажеёнок больной… У вас что, эпидемия?..

Я, оттеснив Кудина, становлюсь напротив лейтенанта. У того, наконец, звонит телефон, но он не спешит его брать.

– Будете много разговаривать – сейчас наряд вызову… – почему-то он грозит конкретно мне.

– Вам звонят, – вежливо напоминаю ему.

– Слушаю! Дежурный… Да. Да. Да… – меняя голос, поднимается с места. – Да, понял, разберёмся… Прямо сейчас…

Повесив трубку, мечет озлобленный взгляд в сторону Блажеёнка. И уже сменив тон, предлагает миролюбиво.

– Осмотрим машину?

– Осмотрим… – пожимая плечами, соглашаюсь я.

Дежурный, включив в телефоне фонарик, осмотрел салон, заглянул в багажник.

– Что за одежда?

– Моя одежда, – уверенно говорю я. – Я всегда в запасе вожу. Вдруг поломка – переодеваюсь…

– Понятно… Свободны. И больше так не шутите…

– Ты что, отпускаешь их?! – заорал Блажеёнок.

– А мне на основании твоего «ля-ля» задерживать их?

– А если завтра труп всплывёт?

– Ну как всплывёт, тогда и поговорим…

Вырываем из рук Блажеёнка документы, на всех парах несёмся назад.

– Слышь, Кудин, вот будет потеха, если завтра и правда какой-нибудь жмурик всплывёт, – уже весело говорит Жека.

– Он уже всплыл… – отвечает Кудин. – Вот подъедем, а Кубанéц – жмурик…

Ещё не доезжая таможни, высунувшись в окно, Жека орёт во всю глотку:

– Открывай! Открывай!..

– А где наш начальник?

– О… ваш Блажеёнок штаны меняет. Открывай!

Пограничники звонят Блажеёнку, тот долго им что-то объясняет. Наконец шлагбаум открыт, и мы, перескочив через мост, не чуя колдобин, летим к броду. Кубанéц уже не бегает и не скачет, но, на удивление, всё ещё жив. Едва держась на ногах, он мерно покачивался на одном месте. Втаскиваем в салон уже не гнущееся тело.

– Самогон! – бешено ревёт Жека.

Открываем бутылку, растираем Кубанца́ с головы до пят. Постепенно тело его мягчает и начинает приобретать розоватый оттенок.

– Внутрях всё застыло… Плесни, чтоб оттаяло… – произносит он слабым голосом.

– Будет жить! – смеётся Жека и вливает в приоткрытый рот Кубанца стопку самогона. – Как карась, не успел со льда вытаять – уже хвостом бьёт!

Кубанéц начинает дышать ровней, но процедура реанимации продолжается до четвёртой стопки. Пятую Кубанец уже самостоятельно твёрдо держал в руке.

– Что ж ты ко мне не пришёл?! – ругал его я. – До меня триста метров, а ты чуть не околел здесь.

– Ну как бы я пришёл к тебе?.. – оправдывался Кубанéц. – Вот так бы пришёл к тебе, – показывая свою наготу, разводил руками. – Пришёл бы и – «Здравствуй, Вика, я погреться…»

Всю ту зиму я, Жека и Кудин проболели, а Кубанца́ как-то пронесло, – даже насморка не было.

* * *

Тем, кто бывал в Крыму, в Коктебеле, хорошо известен бронзовый памятник у дома Максимилиана Волошина. Но мало кто знает его историю.

Мой хороший приятель, ростовский предприниматель Володя Бабушкин, был известен как большой почитатель и покровитель местных поэтов. Много книг, принесших авторам успех и славу, были изданы за его счёт. Очень любил Володя поэта Серебряного века Максимилиана Волошина. И вот однажды задался он целью поставить в Коктебеле бронзовый его памятник. Вскоре фигура поэта была отлита в бронзе, и оставалось всего лишь перевезти её в Крым и установить на положенном месте. Тут-то и начались все злоключения. Оказалось, что сделать и отлить скульптуру в дорогом металле – это сущая мелочь по сравнению с тем, что нужно добыть уйму разрешительных документов на перевозку его через границу. Целый год скитались между Москвой и Киевом всевозможные ходатайства, но все они без удовлетворения застревали в бюрократических кабинетах, и конца этой канители не было видно. Знал бы русский поэт Волошин, как, преобразившись в бронзу, трудно добраться из России во вдруг ставший нерусским Крым!

И тогда Володя Бабушкин стал искать последнее средство вернуть поэта к его же родному дому. С этим он и приехал ко мне.

– Мне не оставили выбора, – жаловался он. – Одна надежда – переправить контрабандой.

И стал обрисовывать свой план. Памятник он перегружает в мою тракторную телегу, сам порожняком пересекает границу, ждёт меня где-то в украинской степи, ну, а я какими-нибудь тайными тропами должен перевезти его к нему.

– План интересный, – отвечал я ему, – но трудноосуществимый. Во-первых, в полузамёрзшем Деркуле много воды, и брод переехать почти невозможно, и все известные дороги Украина перекопала на выходе экскаваторами.

– А если через таможню?

– Там одна беда – Блажеёнок, – говорю я и коротко характеризую «хозяина» таможни.

– Я им хорошо заплачу, – обещает Бабушкин.

– А что есть «хорошо» или «мало»? – усмехаюсь я.

– Ну, а ты сам как считаешь?

– Да я ничего не считаю. Это Блажеёнок считает. А для него самое страшное – непонятки. Вот идёт «корова» с солярой, – Блажеёнок знает, что там столько-то тонн. С каждой тонны предприниматель, перегоняющий «корову», имеет столько-то. Блажеёнок с этой суммы отстёгивает свой процент и будь здоров! Ты сколько имеешь с этого памятника?

Бабушкин засмеялся.

– Вот и скажи ему, что у тебя с этого никакой прибыли, – лишь убытки. Да у него же взрыв мозга произойдёт! Это для тебя и меня он – Волошин, а для Блажеёнка – болванка цветмета. Нет, заморачиваться с этим он не будет. Ему легче в этом деле оформить задержание и получить за него «Почётную грамоту» от начальства. А те, такие же «блаженята», как и он, отправят его на переплавку.

– Значит, и здесь облом?.. – разочарованно вздыхает Бабушкин.

– Может, облом, а может и прорвёмся… – сам с собой размышляю я. – Сложный тип этот Блажеёнок, непредсказуемый. С ним по-другому надо… Может быть, самый простой номер проскочит…

Идя на риск, Бабушкин лебёдкой перегрузил скульптуру из своего крытого форда в мою тракторную телегу, сам порожняком поехал через таможню. Договорились, что будет ждать на той стороне, на степной дороге. В это время мы с Кудином, засыпав бронзового Волошина, загрузили с горой телегу дровами. Легенда была простой: везём Кудиновой бабке дрова.

Здесь нужно сказать, что украинская таможня в ту зиму начала мёрзнуть. Раньше пограничники обогревались электричеством и не знали никаких хлопот, но, так как за него не платили, Носач распорядился отрезать провода. Вокруг этого дела разгорелся скандал, Носача обвинили в подрыве боеспособности украинских погранвойск, но он от своего не отступил. «Коль вы такие радетели боеспособности державных погранвойск, – платите за них, а у меня в бюджете денег на это нет, не всё ж время у бабушек отнимать…», – парировал он. Пока вопрос оплаты решался в больших киевских кабинетах, таможня обогревалась дровами, которые сама и добывала. Блажеёнок уже на полном серьёзе подумывал ввести на таможне правило, чтоб гражданин, пересекающий её, мог предъявить не только паспорт, но и хотя бы одно полено. Тут-то и подъехали мы со своими дровами «для бабки Кудина».

– Так, шо везем? – у Блажеёнка заблестели глаза.

– А то ты не видишь? Дрова, – отвечает Кудин. – Бабка замерзает, нужно спасать.

– Яка така бабка? У тэбе нема тут бабки.

– Жены моей Светки бабка…

– Як хвамилия бабки?

– Что тебе даст «хвамилия»? Ну, скажем Писюренчиха, – смеётся Кудин.

– Я таку не знаю.

– Ну, ты ж самогон не пьёшь – почём тебе знать. Пропусти, замерзает старуха, – просит Кудин.

– Мы те ж замерзаем. Так вот, хотите ихать – половину дров сгружаемо тут.

Если сгрузить ему половину дров – обнаружится бронзовый Волошин. Начинаю торговаться:

– Зачем «половину»? Эту телегу отвозим бабке Кудина, следующую вам. Какой нам смысл по полтелеги возить…

– Знаемо ваше «следующую». Отвезете своий бабци и потим ищи-свищи вас, а в мене люди мерзнут…

– Блажеёнок, я тебе слово даю – следующая телега твоя.

– Знаемо ваше слово… – ухватив крайнее полено, Блажеёнок тащит его в вагончик.

– Ты совсем охренел, что ли?! – искренне негодует Кудин. – Тебе атаман слово дал, а ты кочеврыжешься!.. Если на то пошло, то и хрен с ней, с бабкой, пусть колеет, но и тебе тот же хрен! Разворачиваемся!

Такого оборота даже Блажеёнок не ждал.

– А колы нам привезете? – уже смягчаясь, говорит он.

– Как только, так сразу… – смеётся Кудин.

– Сегодня. Сегодня же привезу, – обещаю я.

– Провиримо, что у атамана за слово, – окончательно сдаётся Блажеёнок и открывает шлагбаум.

Уже через час, на пустынной степной дороге, перегрузили статую Волошина в бабушкинскую машину. Распрощались. С теми ж дровами возвращаюсь назад.

– О, дывы, – вернулись! А як же бабуся?

– «Як-як…» – передразнивает Кудин. – Околела бабка, пока вы здесь мозги полоскали. Выгружайте себе, – у Атамана слово твёрдое…

Когда будете в Коктебеле у бронзовой статуи Максимилиану Волошину, обязательно вспомните эту непридуманную историю и улыбнётесь.

* * *

Так и проходила жизнь в приграничных хуторах – ни шатко, ни валко. Люди постепенно привыкли ко всяческим неудобствам и даже считали их неотъемлемой частью своего бытия. Заступившие на дежурство российские пограничники разогнали контрабанду, и через мост уже не шли караваны бензовозов и фур. В ответ Украина в одностороннем порядке ввела ограничения на ряд товаров и продуктов, дав тем самым толчок на расцвет «сумочной» контрабанде. И, навьючившись сумками, потянулся народ в поисках своей выгоды к таможне.

– Куда ж вы всё это прёте? – спрашивали на российской таможне, где запреты не действовали. – Вас же на украинской не пропустят…

– Пропустят… Договоримся как-либо с Блажеёнком…

И договаривались.

Эту обыденную одичавшую замшелую жизнь оживила лишь одна новость: в свои «под пятьдесят» Натаха неожиданно родила мальчика. Это событие всколыхнуло дремавшие души, и хутор зашумел.

– Ну, ты даёшь, Натаха! – окликали её.

– Лиха беда – начало! – смеялась та. – Я и на этом не остановлюсь, через год ещё рожу!

– Да ты что?!

– Ну а как же, а то в хуторе уже и побрехать не о чем. Совсем закисать начали.

– А на кого похож, Натаха?

– На твоего мужа.

– А чего это на моего?..

– Ну, уж не знаю, – так повезло.

– Ничего, подрастёт – сами угадаем породу…

* * *

Однажды в поезде я повстречал Светку Кудинову. Она всегда мне казалась недоступно-странной. Увидев меня, – обрадовалась, села напротив. Некоторое время разговаривали о всяческих мелочах, то о погоде, то о работе, даже о тёрне, который уродил по Верхне-Ольховским балкам.

– На прошлой неделе ходили с мамкой туда, – по два ведра нарвали. Еле донесли, – хвалилась она. – Кудину всё некогда – сами… Кудин только лишь выходные – летит матери помогать… Меня не берёт, говорит: «Сам управлюсь…»

– Да, помогает… – зачем-то подтверждаю я.

– Я уж привыкла… – говорила она, и в её речи не было уж былого задора.

Глаза её поблекли, в щеках проступала восковая бледность, как бывает при долгой изнуряющей болезни, в белесых губах проступала синева. Заметив мой взгляд, она потёрла руками щёки.

– Плохо выгляжу? – слабо улыбаясь, спросила Светка.

– Да нет… – в замешательстве, словно был уличён в чём-то постыдном, пробормотал я. – Нормально выглядишь…

– Ну да… – горько усмехнулась она.

– Может, ему плетюгана приписать? – полушутя говорю я.

– Что ты!.. – не поняв шутки, воскликнула Светка. – Да и не виноват он ни в чём…

С недоумением смотрю на неё.

– Да-да, сама виновата… – повторяет как заклинание, скорее не для меня – для себя. – И Кудина не вините. Я его не виню, а другим и подавно не стоит…

– В чём же ты виновата?

– Виновата… Видела, как он мается, а от себя не пускала…

– Чужая семья – потёмки… – всего и нашёл, что сказать.

– Потёмки, потёмки… – кивая, прошептала она.

Вижу, ей очень хочется о чём-то сказать, выплеснуть то, что таилось в ней многие годы. Я не тороплю её, молча смотрю в грустные серые глаза.

– Сама виновата… – вновь прошептала она. – Ты помнишь, как мы женились, весь этот дурацкий цирк?.. Приехали ко мне. «Папа, мама, – это мой муж…» Можешь представить себе такое?.. А на третий день вместе легли. Как ни вертись – жена, и Кудин со двора не уходит… – грустно усмехнулась Светка. – Потом, когда обнаружилось… забеременела, – испугалась. Побежала в больницу, чтоб избавиться… Это я уж потом его полюбила, и детей от него захотела, а тогда… В больницу, – а там Людка Бармалеева – главврач. Запретила делать аборт. Часа два в кабинете мозги мне вставляла… Да какие тогда мозги… Я потом с одной тётенькой-гинекологом договорилась. Денег ей дала… А на другой день Людка узнала… Ты хоть раз в жизни слышал, чтоб Людка материлась? Материлась…

Некоторое время ехали молча. Мне хотелось отвлечь её от мрачных мыслей, но не мог отыскать темы для разговора, – всё казалось легковесным, пустым.

– Натаха родила? – неожиданно спросила она.

На щеках её впервые проступил румянец, а в глазах промелькнули весёлые искорки.

– Родила, – смутившись, словно это дело касалось лично меня, ответил я.

И после неловкого молчания, желая перевести всё в шутку, добавил:

– От меня…

– Ну да… – улыбнулась она.

После некоторого молчания добавила:

– Я на неё не в обиде… Даже рада… Искренне. Не веришь?..

Я вновь не нашёл, что ответить. Скрипнули тормоза, и поезд остановился. Скосив глаза, посмотрел в окно.

– Кондрашовка, – сказала она, и в глазах её впервые блеснули слёзы. – Помнишь, тогда мы встали здесь и пошли в Станицу?..

– Теперь жалеешь?

– У-у… – утерев слёзы, мотнула она головой и засмеялась так искренне, что я вновь пришёл в замешательство. – Всё хорошо!..

* * *

«Рабочий» поезд – место всех встреч. «Рабочим» Кудин на завод ездит, я навещаю в Луганске отца и мать, здесь же можно встретить и нашего бригадира Зынченко…

– Ось иду унуков провидать, – говорит он. – Им жа николы наведаться – приходится самому… Як махонькими булы – вси у мэне, а подрослы – николы…

– Как там колхоз? – весело спрашивает Кудин.

– Эх, Кудин-Кудин… – сокрушённо вздыхает Зынченко. – Ушол той час… Никому ничего не треба… Здох колгосп…

– Что так?..

– Як вильную колгоспам дали – народ побиг кто куда – ни удержишь. Погибло крестьянство…

– Что ж его – на уздечке держать?

– Токи так! – соглашается Зынченко. – Зануздать як в прежнее время и шоб никуда не рухался… От Путин зараз асфальт проложив, газ протянув, а не для кого – уси поразбиглись… Вспомню прежние года, аж плачу. Вы от робылы, так робылы! Зараз уж нема такых… На посивну не могу никого собрать. Гроши плачу за кожен день, годую – ишь вволю скики зъишь, на работу прямо с дому забираю, з работы ко двору привожу – нихто не идэ! Пьют водку, а робыть не хотят. Нема твёрдой руки, шоб заставить, а за совисть никто не иде…

– Ты ж, хохол, прижимистый, платишь, наверное, мало, – вот никто и не идёт, – смеётся Кудин.

– Эх, Кудин, кабы так, то и ладно б… Нехай я мало плачу… Вон у Красновци Газпром тепличный комплекс поставив, – овощив выращуют бильш, чем уси прежние колгоспы доразу. Гроши плотют як у Москви. Ну, думаю, уж туда побигут – хоть народ сохранится. Иде там!.. Молодежь, было, кинулась, а там задарма не плотют – робыть треба. День-другой и разбиглысь, – водку-то глыкать легче… Только одни бабы, коим за пятьдесят всё выдюживают. Ти робют, остальных и рублём не заманишь. Живут на пособия и байдюжи им…

– Сашка, – обращается он ко мне. – Що це творится? Сдохло крестьянство. Тилько крепостными та из-под палки и робылы, а вильну дали – нема никого… Ранише ты знаешь, – у кажного хозяйства полон двор. Я глаза прикрою, як и не бачу – тягнут помаленьку и крупицу и макушинку, и зернецо… Коров, бывалоча, в хуторе четыре стада по полсотни голов… Зараз хутор оббижи – молока купить ни у кого – всё поперевели, з магазину порошковое пьют… Та шо там худоба – огород уже нихто сажаты не хоче. Вон голанску картоплю на базар завезут – вси и купляют… Ни вкусу в ней, ни навару – одна химия, а свою сажать не хотят… Вот и Людка моя своих бармалят с мальства в кадетский корпус определила, – разе ж они вернутся к земле?.. Ранише молодежь армию отслужили – бегом к батькам, а нынешние после срочной там и остаются. А чего – хлопай каблуками по плацу да гроши получай. Абы войны не було… Э-хе-хе-хе-хе – здох крестьянин… – вздыхая, бесконечно сокрушается Зынченко.

* * *

Перед выборами Януковича Носач объездил все хутора района. Побывал почти в каждом доме. «Изберём – будем вместе с Россией, – убеждал он. – Это последний наш шанс». Его слушали, и каждый верил: стоит только избрать Януковича, всё враз изменится. На выборы шли семьями. Заболевшие звонили в избирком, требуя выехать на дом. Чуя свою победу, народ ликовал.

– Всё, Блажеёнок – последние часы твоей халявы. Скоро таможен не будет, – не таясь, говорили при переходе границы.

Да и сам Блажеёнок, поверив в скорый свой крах, уже не объявлял проходящим «Державный кардон Украины», и, слыша весёлые выкрики в свой адрес, понуро молчал.

Но уже скоро всеобщая эйфория сменилась недоумением. Вместо ожидаемого сближения с Россией новый президент начал рвать даже старые связи. Закрылась железная дорога Луганск – Миллерово, а на границе ужесточился пропускной режим.

– Обманул Янык, – роптали в донбасских посёлках.

– Видали такого придурка – сам под собой сук пилит…

Только один Носач не терял оптимизма.

– Ничего, ничего… – бормотал он при встрече. – Это тактика такая, – замылить глаза бандерве. Шаг назад, потом десять вперёд!.. Подождём. Всё наладится…

Но эти надежды скоро покинули и самого Носача. Уже накануне майдана, желая умилостивить своих оппонентов, новый президент сменил на Луганщине всех глав и председателей советов городов и посёлков на прозападных чужаков. Не усидел в своём кресле и Носач.

– Ничего, Носач, это тактика такая! – хлопая его по плечу, смеялся Жека. – Как там?.. Галопом назад и раком вперёд?! Подождём. Скоро наладится!..

Непонятное наступало время – Донбасс, как и прежде, работал, а Киев, в ожидании европейской халявы, скакал и жёг на площадях покрышки.

На Крещение Носач объявил своим казакам сбор. Позвонил мне:

– Приедем к Деркулу на Крещенские купания, – сообщил он. – И ты со своими подтягивайся. Дело не шуточное затевается… Окунёмся, согреемся, обсудим, как дальше жить…

Утро было промозглым и ветреным. К реке с обеих сторон стали подъезжать машины. Многие шли пешком. Приехал от Станицы Луганской и отец Никодим.

– Батюшка, благословишь на омовение? – сыпалось со всех сторон.

– И благословлю, и первым войду, – обещал тот.

С нашей стороны подошла Натаха. Долго смотрела на парящую на морозе воду, потом медленно стала раздеваться до нижней рубашки. После родов она немного располнела, но эта полнота не портила её фигуры, напротив, ярче проявляла позднюю бабью красу.

Не отрывая взгляда, Кудин заворожённо смотрел в её сторону. Перехватив его взгляд, Носач качнул головой.

– Эх, Кудин-Кудин… – выдохнул он.

– Что, «Кудин-Кудин»? – встрепенулся тот.

– Хорошая у тебя, Кудин, жена Светка, да только дура…

– Ну не всем же иметь умных жён, – кому-то должно и повезти… – всё ещё не отрывая глаз с Натахи, отвечал тот.

Никодим, перед тем как войти в воду, провёл краткий молебен.

– Приидите мысленно на Иордан, ведение велие в нём узрим: Христос ко Крещению грядёт. Христос ко Иордану приходит. Христос наши в воде погребает грехи… – сочным басом гудел он. – «Сего Божественного таинства воспоминание празднующе, усердно молимся Тебе Человечелюбче Господи: сподоби нам, жаждущим по Гласу Твоему приити к Тебе, Источнику присноживотныя воды, да почерпнём воду благодати Твоя и оставления грехов наших…»

Зябко кутаясь в поднятый воротник, подошёл Блажеёнок. Во время майдана он воспрянул духом, преобразился; в голосе его зазвучали прежние властные нотки:

– Дале середины не заплываты. Заборонено! – объявил он.

– Ах ты ушлёпок бандеровский! – ринулся на него Кудин. – Будешь мне указывать, докуда мне плыть в моей речке?!

Чтоб не доводить дело до греха, Носач преградил ему путь. Жека, обхватив Кудина своими могучими руками, с трудом удерживал его.

– Блажеёнок, вали на… отседова! – кричал он. – Руки чай не железные Кудина держать. Щас упущу, – и поплывёшь под мостом – куда вынесет…

Благоразумие взяло верх, и Блажеёнок скрылся в своём вагончике.

– Иди-иди, – провожает его Кубанéц. – Это тебе не бабок на мосту тормошить. Тут и отхватить не сложно…

Первым, продолжая петь древние псалмы, вошёл в воду батюшка Никодим, за ним, спешно сбрасывая с себя рубахи, дружно ринулся в ледяную воду и весь прибывший народ. Кто-то окунулся и тут же выскочил на берег. Самые стойкие поплыли на стремнину реки. Фыркая, как добрый жеребец, настиг меня на середине реки Жека, выкинув свою лапу, попытался окунуть мою голову.

– Атаман, у тебя грехи по лысине скачут, дай-ка я притоплю их, – смеялся он.

– Ты лучше бы свои всполоснул, – тянусь до него рукой, но он ловко уворачивается.

– Что, свои грехи прижиливаешь? Ну-ка, ныряй!

Перекрестясь, осторожно вошла в воду Натаха, передёрнув плечами, решительно окунулась. Намокшая рубашка, прилипая к телу, стала просвечиваться, обозначая все части её красивого тела.

– Натаха, сними рубаху, и так всё видно!.. – кричит Кубанéц.

– Ну, коль видно, чего и снимать?.. – выходя на сушу, смеётся Натаха.

– Ох, хорошо! Ай – хорошо!.. – подпрыгивая и подёргивая плечами, бежит к своей одежде Носач.

Выскочив на берег, порыкивает и по-собачьи отряхивает с себя студёную воду Павел Николаевич.

Накинув на плечи бушлаты, собираемся у машин, расставляем на капотах стаканы и нехитрую закусь: хлеб, отварные куры, сало, соления, – всё, что каждый прихватил из дому.

– Батюшка Никодим, иди к нам, раздели трапезу, – зовём своего священника.

– Во имя сала и луку, и самогонного духу… – начинает свой тост Кудин, но, получив затрещину от Носача, замолкает.

– Давно тебя не видал, атаман… – здороваясь, обращается ко мне Никодим.

– Да, батюшка, жизнь такая…

– Какая? Что и в церкву зайти некогда? А на тебя казаки твои смотрят…

– Зайти не сложно, а вот отстоять службу… У меня ж ты знаешь, с ногой беда… – ищу оправдания.

– А ламашка сейчас ничего давал, – аж Деркул из берегов выскакивал!..

– Так то ж в воде, а стоять не могу…

– Там лавочки есть, можно присесть.

– Ну да, буду с калечными бабками в одном ряду сидеть…

– Лучше сидеть и думать о Боге, чем стоять и думать о ноге.

– На следующую службу придёт, – обещает за меня Носач. – Все придём!

– Время, ребята, видите какое… Кому как повезёт… Иные и причаститься не успеют…

– Батюшка, водочки плеснуть?

– Можно и водочки… Нет, вы по своим мензуркам себе разливайте, у вас беседа долгая, а мне в тот стаканчик, по поясок… Выше? Можно и выше. Лишь бы не расплескать…

Прочитав молитву и, по обыкновению, перекрестив свой стакан, батюшка Никодим аккуратно выпивает его и, раскланявшись, садится в свою машину. Едет домой.

Приплясывая, идёт круг машин Павел Николаевич, лихо перебирает кнопочки на гармони.

Трясёт своим мокрым чубом.

– Дуня, «сабачиху» давай! – доносится чей-то знакомый голос. – Врежь! Врежь!.. А то кровь застоялась, разогнать нужно…

Только гармонь заиграла плясовую, как вмешался Носач:

– Павел Николаевич! – качнув головой, укоризненно глянул он на гармониста, строгим взглядом обвёл собравшихся. – Тут не свадьба, – разговор серьёзный.

– Понял, – сворачивая гармонь, кивнул тот. – Наливай!

После выпитого все гомонили вразнобой. Призывая всех ко вниманию, Носач звякнул стаканом о бутылку.

– Я чего собрал вас здесь… – заговорил он громким призывным голосом. – Не только для того, чтоб Крещенье Господне отметить… Все знаете, что сейчас в Киеве…

– Чертобесие, – послышался смех.

– Не сегодня-завтра Янык разгонит…

– Ага, разгонит… Он уже и наших всех с антимайдана завернул. Янык сейчас о мошне своей думает… – вразнобой загалдели со всех сторон.

– Может, ещё рассосётся…

– У тебя в штанах скорей рассосётся! Не для того пиндосы затеяли эти скачки, чтоб они рассосались.

– Киев – это цветочки. Ягодки придут к нам… – вновь заговорил Носач. – Поэтому уже сейчас нужно думать, что будем делать с этими «ягодками»… Это всё Господь попустил по грехам нашим, – добавил он.

С детства воспитанный в вере, в последние дни Носач вовсе стал жить церковной жизнью. Не было ни одной службы, чтоб он не исповедался и не причастился. И разговоры его стали наполнены библейскими изречениями. «Страж у дверей, а мы всё грешим в своей суете, – говорил он. – А завтра отвечать…»

– По грехам нашим… – грустно повторил он. – Где-то смалодушничали, где-то перемолчали, и вот…

– Не по «нашим», а по «вашим», – выпив и занюхивая солёным огурцом, поправляет Носача Кудин.

– Да это понятно, что по моим, – безропотно согласился тот. – Ты, Кудин, в этом деле безгрешен, почти праведник, лязгаешь и где надо, и где не надо, а мне действительно приходилось и лицемерить…

Выпив со всеми и склонившись ко мне, Носач говорил уже тише:

– Я чего тебя кликнул, Николаич, – поддержать надо…

– Поддержим…

– Может так станет, что жён-детей на вашу сторону переправлять будем…

– Примем… А что Бармалея не видно здесь?

– Болеет…

– Что с ним? Тестева хворь?

– Да нет, посерьёзней, – отвечает Носач. – От него не добьёшься, а Людку спрашивать…

Начали запись в дружину самообороны. После третьей все, наконец, согрелись, и далёкий майдан уже никого не страшил.

– Это им не ментов цепками охаживать. Пусть только сунутся!.. Тут им не там… – потряхивая своей рыжей бородой, шумел Пашка Конь.

– С такими мужиками разве пропадём?! – улыбается мне Носач.

– Э-э, с какими ещё мужиками?! Казаками! – пьяно ревёт Пашка Конь. – Пиши в ополчение! Первого меня пиши!

– И меня пиши!..

– Все поднимемся! Всех пиши!..

Один лишь Кудин не вступал ни в какие разговоры, потупив взор, отрешённо, смотрел на дно стакана.

– Кудин! – окликнут Носач.

Кудин взглянул на него исподлобья.

– Чего молчишь?

– А чего кричать?

– В дружину писать?

– А без писульки меня не примут?.. – усмехнулся и качнул головой.