Февраль для Донбасса – уже зимний старец-калека, которому вовек не разбудить рассвет.

И хотя на украинской стороне громыхало, всполохи высвечивали низкие тучи в небе, но даже небывалых масштабов канонада не могла остановить жизнь в посёлке. За прошедшие годы привыкли к войне и реагировали на неё в зависимости от того, насколько далеко или близко стреляют. И из чего. Канонада удалялась, и учителя потянулись в школу на педсовет. Но раньше их, зазывно погремев угольным ведром около дома Воеводы, к школьным копанкам под покровом темноты прошла Рыжуля.

Ромка увидел её в окно, поторопился выйти на крыльцо, но Валентины и след простыл: гнала мечта о бальном выпускном платье. А может, и увлекала кавалера за собой: приходи, поможешь, пока не уехал.

Шнурок и Изумруд, промышлявшие всю ночь в новых для себя палестинах, просились в тепло, и Чума вернулся в дом в их сопровождении.

«Яичницу», – зарубил себе на носу Артём, так и не удосужившийся угостить друга любимым лакомством. Поделился оставшейся с вечера колбасой.

– Я так понимаю, кукуем дальше, – Гречин, всё утро пытавшийся дозвониться до Зазимко, потёр лоб бесполезным мобильником. Стрельба заставляла думать о безопасности подчинённых, но что предпримешь при полном неведении? Выбор не так уж и мал: оставаться на месте, выбираться в сторону границы или возвращаться под защиту блок-поста. – Повязать белые ленты!

У Чумаченко они оказались в карманах, капитану и Артёму пришлось искать свои по закоулкам. Хотя идея с нарукавниками и наколенниками – явная перестраховка, не в рукопашную же придётся сходиться с врагом, где в сутолоке не разобрать своих и чужих.

Чтобы не выглядеть смешными друг перед другом, Артёму пришлось ради поддержания шутливости усадить на колени Шнурка и Изумруда, повязать белые ленточки и им на разные лапы. Вот теперь и вы бойцы, которых можно ставить на котловое довольствие. Как насчёт «докторской» колбаски, не надоела ещё? И не сметь освобождаться от повязок. Или играться ими. Это приказ.

– Может, соседке чем-то поможем по хозяйству? – предложил подчинённым скоротать время капитан.

Не успели.

На улице послышался, с каждой подгазовкой усиливаясь, рокот боевой техники. С разных сторон посёлка. Вслушиваясь в гул, Гречин предположил, что они столкнутся аккурат рядом с домом бабы Клавы.

Он оказался близок к истине. А вот свои мчались или враг, определилось сразу: победители не врываются во двор, круша забор, сделанный хозяйкой по причине бедности из старого шифера. В него на всём ходу и влетела, положив сразу три пролёта, разведывательная машина с оскалившимся барсуком на броне. Смотревший в окно Гречин дёрнулся рукой к ремню, где у офицеров обычно висит кобура с пистолетом, но какое может быть оружие, не на войну же ехали!

Бабе Клаве, даром что жаловавшейся на ноги, оружия не потребовалось – выскочила со сковородкой, на которой по просьбе внука шкварчило сало с яичницей для собачонки. Если потребуется, и ею огреет хулигана.

Тому бы и впрямь бежать подальше от возмездия, но в открывшийся провал нырнули для подмоги ещё две бронированные машины, заутюжили остатки прошлогодних клумб в поисках удобного укрытия – осподи, а вчера несчастную Рыжулю чехвостили всего лишь за отпечаток сапожка на грядке крокусов.

Загнавший машину под защиту крыльца капитан с уже основательно подросшей бородкой спрыгнул на землю, цепко оглядел двор, примеряя его для обороны.

– Афганец!

Из люка, с усилием поднимая веки, показался подчинённый. Капитан полоснул его взглядом: ты привёл к родному дому, будь мужиком и хозяином, убери сумасшедшую старуху.

Афганец заулыбался охнувшей старухе беззубым ртом:

– Баба Клава, принимай дорогих гостей.

– Колюня? – недоверчиво к своему зрению прошептала та.

В это время на помощь хозяйке пусть и запоздало, но выскочил заливающийся лаем Шнурок. То ли двор свой вспомнил и посчитал его защиту своей обязанностью, то ли по крови предписано гнать чужака от тех, кто кормил и поил. А может, привлёк запах любимой яичницы на сале. Бросился, оскалившись, под ноги пришельцу, защищая сразу всё, на что посягнул пришелец.

Только зря он это сделал. Капитан, ни мгновения не раздумывая, вскинул автомат. Да ещё ощерился в радостном удовлетворении, увидев на лапах белые повязки, как у русских солдат. А для них у солдата украинского оружие не ставится на предохранитель, русню надо убивать столько раз, сколько увидел.

Короткой очереди хватило, чтобы Шнурка отбросило по воздуху назад впившимися в него пулями: слишком убойна в них сила. Только что санитар, попытавшийся встать на пути, был сметён в сторону, а тут всего лишь тявкающая дворняга. Сколько раз повторять, что так будет со всеми, кто встанет на пути морской пехоты ВСУ. И ты, чёрный кот, похожий на исчезнувшего с артиллерийских позиций накануне вместе с поваром, тоже не смеешь переходить дорогу. Да ещё в тех же белых ошмётках.

Изумруду с его весом оказалось бы достаточно и дробинки, а от выстрелов его не просто отбросило – перевернуло в воздухе, как акробата в цирке.

– Ирод! Фашист! – замахнувшись, пошла на стрелка с палкой хозяйка.

Капитан не допускал даже собачьего гавканья на себя, а уж тем более, чтобы кто-то смел замахиваться палкой. Красный флаг над крыльцом соседнего дома давал ему полное право с чистой совестью вновь вскинуть автомат. Игры кончились. Пощады никому. Тем более сепаратистам, которые не пожелали размувляти на его ридной украйнськой мове. Она и только она вкупе с оружием и поддержкой Запада главный язык в разговоре с Россией.

С улицы раздались пулемётные очереди, наверняка с бронетранспортёра, гнавшегося за колонной от блок-поста. Урчали подходившие с другой стороны, наверняка вызванные на подмогу, русские танки. Клещи. Значит, бой.

Больше не раздумывая, капитан нажал на спусковой крючок.

Но мгновением раньше сбоку вышатнулся и закрыл собой старуху костолом Афганец. На его лице мало что отразилось: он видел столько смертей, что наверняка примерял её и к себе. А может, даже и не сознавал реальности. Лишь промелькнуло какое-то просветление, что-то из прошлой жизни. Может, как сиживали с семьёй у бабы Клавы за столом, пока строил свой дом. А может, и Афганистан, где тоже, не раздумывая, заслонил собой командира взвода перед вырвавшимся из расщелины душманом. Своим шагом под автоматную очередь Колька Воеводин не уходил из жизни, а возвращался к своему прошлому. Светлому, как рушник, который подавала Мария после бани. Ко времени, когда достойно жил, когда и он любил, и его любили.

Он подставлял под пули свою ставшую никчемной жизнь, свои ночные видения пленных, которые с ужасом ожидали его приближения в камерах СБУ. А теперь ещё привёл войну в родной дом, который отстроил аккурат к рождению Артёмки и с которым первым на руках взошёл на крыльцо после роддома.

Очереди хватило даже меньшей, чем на щенка и котёнка. Рухнул на колени, словно прося у родного порога прощения за все прегрешения. И упала перед ним на колени баба Клава, потому что хотя и дальняя, но считалась у Кольки родная кровь. И ничего не стоило «барсуку» нажать ещё раз на спусковой крючок, да только выскочил на прямой выстрел БТР с наспех намалёванной буквой Z на острой морде. Выгоднейшая позиция для прямого выстрела по младшему бронированному собрату, да только на линии огня стояла на коленях, возведя руки к небу, старуха.

– Назад! – заорал «Матвей», хотя Шелепуха прекрасно его слышал через ларингофоны в шлеме. Да и сам бы никогда не выстрелил в мирных людей, на это у нормальной армии команд не существует. Не укры!

Дёрнул обратно БТР на улицу, под остаток укрытия из шифера, за соседний дом. При этом с горечью понимая, что второй раз такой выгодной позиции для поражения врага не отыграть вовек. У изготовившегося к стрельбе всегда четырёхкратное преимущество перед наступающими. Одна надежда на подходивший с другой стороны посёлка танк. Отстал от основной колонны им на удачу? И где там Артём с друзьями, которых вчера привёз по этому адресу?

Артём, вслед за командиром подбежав к окну распознать шум у соседки, отпрянул: один из трёх бронетранспортёров с айдаровской свастикой, сминая кусты смородины между домами, натужно пробивался к его дому занять позицию.

– Нацики! – хотел крикнуть уже всем понятое, но лишь сипло прошептал новость.

Чума, даже ничего ещё не увидев, подался от окна вглубь дома.

Первым из ступора вышел Артём, и то потому, что учили «Матвей» и крёстный: легче всего уложить противника одной очередью, одной гранатой именно в закрытом пространстве. Как их сейчас в доме. Крикнул:

– Уходим!

Бросился к дверям, но крыльцо зашаталось от удара корпусом брони. Следующий этап известен – нацики ворвутся в дом, чтобы занять окна для круговой обороны. А тут – здрасьте, мы из Тульского СВУ…

– Не стрелять! Там люди, – приказал «Матвей» и разведчикам, спрыгнувшим на землю и укрывшимся за бронёй.

Бусыгин в отчаянии стукнул кулаком по бэтээру: если сели на хвост врагу, надо терзать его, как Тузик грелку. Без передыху. Какими же лишними оказываются на войне мирные люди! Большинство боевых потерь из-за них. Но в то же время армии для того и существуют, чтобы защищать женщин, детей и стариков. Но попробуй повоевать при таком парадоксе. Тут и танк не поможет.

Он, выползший на улицу, угрожающе поворачивающий ствол в сторону засевшего врага, первый и получил ответную порцию из пулемёта. Но для него это будто крапивой обжёгся, не больше. Отдёрнулся и ещё злее стал. Счастье, что не из гранатомёта встретили…

А у врага раздались суматошные автоматные очереди, словно они кого-то преследовали. Собственно, так и было: забежавшие в дом айдаровцы увидели мелькнувшую в выбитом кухонном окне фигуру. На полу валялись чёрные бушлаты с алыми погонами, и именно эта принадлежность к армии заставила занявших дом новых хозяев разразиться вдогонку очередями. Пускаться в погоню не стали, отступающий противник не опасен.

– Все живы? – шёпотом потребовал доказательств Гречин, когда пули перестали роиться над головой.

Чумаченко и Воевода распластались впереди, среди пережившей зиму травы. Капитан вытолкал их в окно первых, успев набросить бронежилеты. Сам корчился от боли в пояснице – акробатические номера по преодолению препятствий оказались не для его спины. Зиночка опять начнёт ругаться. Хотя дожить бы до неё, до медсестрички…

– Ползком вперёд, – приказал суворовцам. Главное – уйти с линии огня. А сам уж как-нибудь…

Артём и Чума, не теряя друг друга из виду, поползли по-пластунски вперёд. А форме каюк. На выброс. Кубышка выпорет. Он как раз настоятельно советовал ехать в повседневке, что намного удобнее в дороге. Гречин же настоял на парадке. Где сам?

Артём вывернул шею. Капитана не увидел и замер. Не хуже, чем БМД на гусеницах, развернулся, стирая животом в пыль комья подмёрзшей земли.

– Капитана нет, – прокричал Чуме.

Тот повторил разворот, тоже безвозвратно угробив шитую под заказ «шик-блеск, красоту». Поползли назад.

Командир взвода лежал недвижимо, а на спине бурело на камуфляже кровяное пятно. Он уже и сам понял, что не позвоночник подвёл – догнала, достала-таки одна из пуль. Эх, был бы третий бронежилет…

У дома вновь раздалась ожесточённая пальба. Но стреляли явно не по ним, скорее всего, разведчики Бусыгина прощупывали оборону врага, но и Артём, и Чума укрыли своими бронежилетами капитана.

– Воды бы, – непонятно с чего решил Чума. Скорее всего, вспомнил наставления начальника училища: самый надёжный солдат тот, кому командир доверяет в походе нести последний глоток воды. Только где тот глоток отыскать посреди мёрзлого простреливаемого огорода?

– Я за врачом, – принял решение Артём. Почему-то представилось, что медбрат Ванечка обязательно находится среди наступающих.

– Только быстрее, – попросил Роман, вынужденно принимая под личную ответственность жизнь командира.

Артём ящерицей пополз с огорода в сторону стадиона, но словно споткнулся. Перекрутился в обратную сторону, на ходу вытаскивая из кармана нож дяди Лёши. Предупреждал и об этом Карагодин: самое страшное в бою – это отдавать свои боеприпасы соседу. Сам с чем останешься? Но делиться надо…

Ромка оттаскивал командира за ворот куртки и обрадовался возвращению сокурсника несказанно: нет у солдата большей тяжести на плечах, чем ответственность за жизнь командира.

– Держи! – протянул Артём нож лесничего: понимаю, что только для сбора грибов и самозащиты, в крайнем случае для рукопашной, но чем могу…

Тем не менее нож дал надежду Чумаченко: у воина в боевой обстановке должно быть в руках хоть какое-то оружие. Хоть рогатка. Так что охотничий нож – не худший вариант.

Капитан уже потерял сознание, из-под камуфляжа торчал край оторванной футболки, которой Ромка попробовал закрыть рану. Бронежилеты растерялись где-то по пути, но сейчас важнее был скорейший уход из зоны обстрела. Желанием Артёма было впрячься в постромки и тащить взводного вместе с другом, но тот отрицательно помотал головой: быстрее не будет. Лишь попросил:

– Ты, того… За прошлое не обижайся. Стропорез я подкинул. Дураком был.

– Да ладно… А кто курил на полигоне, когда меня привезли? – Артёму почему-то захотелось поставить точку и над первой суворовской тайной.

– Все. Трубка мира. Каждый по затяжке. Послевоенная традиция. С Отечественной, – уточнил войну. Посчитав тему исчерпанной, впервые за время поездки проявил инициативу и отдал собственную команду:

– За врачом!

Решительность замкомвзвода придала уверенность уже Воеводе. По собственному следу повторил пройденный накануне путь и вклинился в стену травяного сухостоя, вымахавшего за прошлогоднее лето в человеческий рост. Лилипут в стране Гулливеров. Зато легче будет ползти Ромке. И только бы продержался капитан!

Он помнил, в каком месте заканчивался вид из кухонного окна – аккурат около трансформаторной подстанции у стадиона. Теперь можно вскочить и крюком, под защитой разбитой будки, выскочить на гул танкового двигателя.

В Артёма, проломившегося через заросли перед футбольным полем, упёрлось сразу несколько стволов автоматов, и он торопливо поднял руки – свой, в руках ничего нет.

– Там командир ранен, – поторопился сообщить сразу всем. – Врача срочно.

Собирая автоматные очереди, к танку перебежал под прикрытием разведчиков «Матвей». Даже не удивился, увидев Артёма.

– Капитан ранен, – сообщил и ему Воевода, едва не потащив командира за собой. – Обезболивающее надо.

Вместо помощи раненому сами получили изрядную порцию огня: дом Артёма стоял на очень выгодной позиции, превратившись в неприятельскую огневую точку, откуда доставалось даже танкистам. Скорее всего, бронетранспортёр нациков снёс крыльцо, и теперь путь, по которому только что пробился к своим Артём, оказался как на ладони. Но ведь именно там капитан!

Вынырнувший из люка танкист распознал в «Матвее» старшего от пехоты, готов был выслушать его предложения, но это опять сжигало секунды, которые могли стоить жизни Гречину, и Артём указал на дом:

– Там БТР «айдаровцев». У крыльца.

Это знали и без него.

– Огонь! – торопил командиров Воевода.

Танкист глянул на «Матвея» – но там же дом. А приказ жесточайший – беречь мирное население.

– Это мой дом! Огонь.

Нацики экономили боеприпасы, и если стреляли, то наверняка. И когда очередь из пулемёта ушла в сторону разбитой подстанции, стало ясно: «айдаровцы» заметили Чуму и капитана.

– Огонь! Это мой дом. Там никого! – прокричал танкисту Артём.

Тот оглянулся на пехоту, «Матвей» подтвердил: его.

О, как же ловко ныряют в люк танкисты. И уже не многотонная махина, а осторожный кот на мягких лапках начал переминаться, подбираться для безошибочной атаки, вынюхивая носом-пушкой добычу.

– Быстрее же, – вслух торопил Артём, вырываясь из рук «Матвея», пытавшегося закрыть бывшему подчинённому глаза. – Огонь!

Танк присел от мощи, которая изверглась из жерла орудия! Окружающие схватились за головы, спасая уши, но снаряд уже вздыбил столб огня на месте дома с красным флагом и БТРом с почти фашистской свастикой. Вот уж сошлись через 75 лет после Победы. И снова бой против фашизма. И до победы опять шагать и шагать, судя по оголтелости врага.

Но что значит восьмилетний опыт пребывания на войне – именно под выстрел, когда каждый занимается личным спасением, «Матвей» движением руки послал к трансформаторной будке разведчиков. К раненому.

Правильнее было показывать дорогу Артёму, но он застыл, глядя на горящий дом. Горели не просто брёвна, лопались не просто стёкла и шифер. Он представлял, как огонь пожирал фотографии на стенах, иконку, подаренную бабой Клавой после первой бомбёжки. Сундук с так и не разобранным и не розданным людям мамкиным добром. И медаль, его Георгиевский крест, хранимый в рюкзаке, тоже. Единственное, что успел схватить со стола перед прыжком в окно – часы «Командирские». Только они и остались, похоже, в память о прошлом и родителях.

Огонь бликовал в его остановившихся зрачках до тех пор, пока рядом не раздалось:

– Мы здесь.

Ромка! Чумовой друг.

Они обнялись, словно не виделись целую жизнь, и «Матвею» пришлось отталкивать их под защиту танковой брони, где бинтовали спину лежавшему на плащ-палатке Гречину. Он приподнял голову, узнав подчинённых по форменным сапожкам, слабо улыбнулся синими губами и снова упал лбом на скрещенные руки. Но – живой, живой!

– Отошли, – потребовали разведчики, крутившиеся с перевязкой.

И вовремя, потому что из оставшихся двух машин националистов, из всего имевшегося у них оружия открылся огонь. Поняв бессмысленность обороны, идут на прорыв?

Однако не так оказался прост «барсук». Вся мощь стрельбы стала лишь отвлекающим манёвром. Морпехи нырнули в дым, клубящийся от горящего дома, и под его прикрытием на всей скорости рванули к стадиону, чтобы мимо школы уйти за терриконы, а дальше – как получится.

Выигранных секунд им хватило, чтобы уйти в отрыв, но едва разведчики Бусыгина кто бегом, как дикие кабаны по полю, кто десантом на БТР Шелепухи рванулись вдогонку, их вновь встретил пулемётный огонь: кто-то остался на прикрытие и, понимая свою обречённость, вымещал злобу в стрельбе. Заминка не оказалась долгой – куда пулемётчику против пушек, и когда путь к дому открылся, Артём рванулся к гудящему от мощи пожару первым. Он не надеялся ни затушить огонь, ни спасти какую-то вещь. Но посчитал нужным оказаться рядом, ощутить жар пламени лицом.

Рядом вновь оказался Ромка. Поднял автоматы убитых «айдаровцев», один бросил другу. Артём поймал его на лету – и впрямь нет ничего важнее в сражении, чем оружие в руках. Один из нацистов зашевелился, стоном умоляя о помощи, и справедливее всего было добить его, но рука не поднялась. Пересилив себя, Артём склонился над раненым, распахнул куртку и отпрянул: вся его грудь оказалась в татуировках свастики, а к самому телу лейкопластырями были прикреплены пучки долларов. Вот и вся война за идеалы Украины? И Артём, выносивший на себе флаг Республики, мог усмехнуться затравленно глядящему на него противнику…

Желание помогать улетучилось, и Артём с Ромкой тормознули бронетранспортёр, взлетели на броню. Им можно, они не пассажиры, они вооруженные бойцы Республики, добывшие оружие в бою. Вперёд!

Не ездил никогда Артём по своему огороду даже на лошади, не говоря уже о колёсах – только плугом, лопатой да косой обрабатывал доставшуюся от дедов землю. А тут мчались по ухабам не обрабатываемого второй год поля, шли в погоню за теми, кто носит на своём теле фашистские знаки и доллары. Кто убил его мамку, крёстного. Из-за кого он дал команду стрелять по родному дому.

– Держись, – вынырнувший из люка Бусыгин подмигнул нежданным пассажирам, предупреждая про ров перед футбольным полем. А скорее всего, не подмигивал, просто глаз дёргался от ранения или контузии.

Они догоняли уходящую «бронедвоечку», терявшую темп в поисках проезда, но быстрее всех машинных скоростей оказался танковый снаряд. Он вздыбил землю перед первой разведмашиной, и та, ослеплённая, упёрлась всеми четырьмя колёсами в землю, и прикрывавшая капитанскую «барсучью» жизнь БМП едва не влетела ей в зад. Остановившиеся мишени стали прекрасной тренировкой в стрельбе для танкистов, и второй снаряд лёг точно под башню БМП. Кажется, её оторвало от удара, но куда что полетело, в снопе искр и огня было не разобрать.

Оставалось держать оставшихся в живых морпехов под огнём. Но во всей строгости боя Артём вдруг отметил непонятное синее пятно, футбольным арбитром бегущее по кромке поля. Рыжуля? Скорее всего, желавшая безопасно обогнуть уличную стрельбу по огородам, она оказалась в эпицентре боя и теперь убегала с ведром обратно к школе. Что-то кричала от страха или звала на помощь, а за спиной занимался пламенем баскетбольный щит с кольцом – сиденьем от кресла.

Чума спрыгнул вслед за Артёмом с брони, и вдвоём, стреляя в сторону горящих вражеских машин, побежали к Валентине. Огонь и дым, вечные и вечные маскировщики боя, прикрыли вывалившегося из бокового люка, оглушённого взрывом бородатого капитана. С усилием удерживая равновесие, он встал на ноги, повёл мутным взглядом вокруг. Ему требовался тот, кто прервал сегодня ранним утром его сон, заставил зайцем петлять среди терриконов, кто вдруг не захотел подчиняться и выполнять его условия. Перед глазами мелькнуло синее пятно, оно не могло относиться к армии, но на территории Донбасса всё движущееся являлось врагом Великой Украины и потому не имело права на жизнь. Из последних сил поднял автомат и нажал на спусковой крючок.

С другой стороны огня и дыма швейной ровной стёжкой прошлась в ответ по его груди автоматная очередь. Увидев гибель пана командира, трое оставшихся морпехов тут же подняли руки. Постаравшись побыстрее явить своё желание сдаться в плен, вышли из дыма в центр футбольного поля побеждённой командой. Главным судьёй оказался пацан в чёрной форме с алыми погонами, он и поднял автомат – игра закончена.

Второй суворовец бежал к Рыжуле. Склонился, отбросил ведро с углём, упавшее ей на грудь. Осмотрел – где кровь? Руки раненых всегда тянутся к боли, здесь же Валя пыталась прикрыть перед парнем оголившиеся коленки. Но нет, именно ноги девушки лежали неестественно вывернуто.

– Почему меня? – прошептала Валентина.

– Наши здесь. Всё сделаем, – оглянувшийся Роман замахал Шелепухе, выбирающему, куда ехать – к пленным или раненым.

– А я так хотела понравиться тебе… На выпускном.

– Уже понравилась, – почти не соврал Ромка. Рыжуля и впрямь неожиданно интересна…

– Ты приедешь? – в глазах девушки мелькнула искорка жизни, однако её тут же погасила боль от неосторожного движения. И вновь страх: – Я буду жить?

– А кто же меня пригласит на белый танец?

Валя прикрыла глаза, но нашла силы протянуть руку – приглашаю. Не отпускай меня…