Боевое светопреставление стало полной неожиданностью для «Матвея». Выбежав из землянки, он завертел головой по сторонам, недоумённо пожимая плечами на вопрошающие взгляды таких же подхватившихся среди ночи подчинённых.

Но первое, что осознал и отметил, – проносившийся над головами смерч крушил позиции врага. Но откуда взялась такая огневая мощь и сила у Республики? Или Россия, наконец, пришла на помощь? Донецк вчера по рации намекал на возможное изменение обстановки, настоятельно порекомендовав обозначать себя белыми повязками на рукавах.

– Идти сдаваться, что ль? – ещё усмехнулся странному предложению: если уж обматываться, то ненавистными для фашистов гвардейскими ленточками! Хотя и урезонил себя быстро: в темноте они не видны, а в бою не до красивостей, важнее сохранить жизни бойцов. И они уже поднимут флаг – то ли белый капитуляции, то ли красный победы. Донецку же, кроме победного, никакой не к лицу.

А ураган продолжался. Ещё не доработала артиллерия, а уже брюхатой саранчой, прижимаясь к самой земле, над траншеями в сторону противника пошли вертолёты. Их оказалось столь много, что заслонили собой начинающее розоветь на востоке небо. Украинцам бы осознать каждому до седьмого колена, что на западе солнце никогда не всходило и не станет всходить! Только на востоке!

Когда в стане противника наверняка не осталось живого клочка земли, канонаду сменили рокот и гул надвигающейся из тыла бронетехники. Вернейшей приметой наземной операции стали взлетевшие в небо огненные хвосты знаменитых «Змеев Горынычей»: стометровые ленты, начинённые тротилом, при падении на землю взрывают всё в коридоре до 6 метров. Все многолетние труды сапёров, укладывавших минные поля что с одной, что с другой стороны, умножались на ноль.

В очищенные от мин проходы и влетели острогрудыми ласточками БМП, вёрткими каракатицами бронетранспортёры. Сосредоточенно, как шахтёры в забое, прошли танки. И на каждой броне, словно гроздья переспевшей ягоды, десантом располагались бойцы.

– Всем повязать ленты! – прокричал по сторонам «Матвей», увидев у десантников опознавательные белые ленты на руках и ногах. – Приготовиться к бою!

Похоже, он отдал самую нелепую за всю войну команду. Какой бой? Против кого? Русская лавина с непонятным, нарисованным белой краской знаком Z на каждой машине поглощала «серую зону», сносила препятствия, сминала выросшие за войну деревья-самосевки, нескончаемо наплывая и наплывая из предутреннего серопогодья.

– Я сказал – к бою! – заорал «Матвей» на подчинённых, очарованных проносящейся мимо них военной мощью.

Сам метнулся к рации. Ну, Донецк, ну, спасибо. Если нет доверия к командирам на передовой, если проигнорировали сообщением о наступлении, то он и впрямь рапорт на стол. Значит, не попал со своим блок-постом в масть при большой игре…

На этот раз Донецк вообще молчал, словно Z заглушила любую иную связь, кроме собственной. Да и что говорить с каким-то булавочным уколом на карте, когда жирную точку по всему фронту ставят обладатели непонятной латинской буквы. Наверняка она нарисовалась каким-нибудь штабным писарем как быстрый опознавательный знак, ручек-ножек у техники нет, чтобы повязать ленты. А жить ей тоже хочется, у неё свои паспорта и метрики с датой рождения, данными роста и веса. Ну, и ещё скорострельности. Ну, и походной скорости. Ну, и толщины брони и количества боезапаса. Но теперь Z, вступив в бой, несла некую сакральность, за ней скрывалась тайна наступления, смысл всей войсковой операции.

Откуда-то из подсознания у «Матвея» всплыл старославянский алфавит, в котором Z стоит в первом ряду и едва ли не на правом фланге, означая слово «Земля». Для него – донецкая. Да, идущие в атаку бойцы красивы, в своей экипировке похожи на инопланетян, но ведь и он с бойцами восемь лет здесь не лаптем щи хлебал. Так что наладить взаимодействие могли…

Оставив беспомощную рацию, вновь выскочил наверх. В «барсучьем» загоне полыхало, взрывалось, и более всего хотелось самому ворваться в траншеи врага, против которого стоял столько лет, удерживая свой т-образный перекрёсток. Завтра он исчезнет с карт, сотрётся из истории войны, забудется, а в книжках напишут только про этот рассветный победный удар. Ну и ладно. Ну и пусть. Лишь бы замуровать навек «барсуков» и иже с ними, кто столько лет походя убивал людей. И пусть наступит новый день без этой своры, ставшей фашистами.

Рассвет выглядывал на землю украдкой, притушив для скрытности звёзды. Посчитав это недостаточным, поскрёб по дальним северным сусекам да просеял через мелкое сито оставшийся после зимы хотя и дробненький, но снежок. Какая-никакая, а маскировка. Ведь словить осколок или пулю в суматохе, которая творилась на земле, – много ума не требовалось, это почти не зависело даже от боевого опыта. На войне слишком много пуль-дур, которым лень облетать ангелов над солдатами, гоняются за всеми без разбора.

Однако бой представляется суматохой только людям несведущим. Бронированные тараны, пробив оборону врага, расчленялись на стрелы, на острие которых в итоге оказывался солдат. Они и довершали начатое техникой.

Напряжение первых минут наступления спало, впервые за восемь лет можно было не опасаться нападений или провокаций. Там, где заседал враг, теперь властвовали свои, и если темп наступления сохранится, то март можно будет встречать пусть не в Киеве, то в Харькове точно.

– Капитан Бусыгин!

Тот, с недавних пор возглавляющий разведку, уже стоял рядом. И тоже не скрывал недовольства секретностью операции. Зачем тогда они утюжили «серую зону», добывали «языков», составляли пазлы из сведений об обороне противника? Конечно, в какой-то момент пришло осознание, насколько они были мелки на тактических картах, если в движение, судя по всему, пришла вся граница с Украиной. Но намекнуть, задействовать, включить в единую атаку могли же!

– Быть готовым к атаке.

– Есть!

Сколько же дури у военных, прекрасно понимающих, что атака – это непременно чья-то гибель. Может быть, даже твоя. Но ведь рвутся ненасытно в бой. Ненавидят тылы. Жаждут своими ножками, да ещё в первых рядах, ступить на освобождаемую территорию. Какие книжки читали? На чём воспитывались, если подобные чувства отметают страх смерти? Или мы воистину те, у кого в детстве сидели на коленях, чьи песни и сказки слушали? При этом получалось, что на самой Украине одни гордились молодогвардейцами, а другие – теми, кто их предавал, мучил и убивал. Тогда война являла собой неизбежность, иуды не живут без мести и без оправдания своего прошлого. Цель жизни у них маниакальна – взять реванш. Там, где на это смотрят сквозь пальцы, уже внуки начинают строить фашистские государства. На Украине красная разделительная линия прошла через Донбасс…

– Без нас, – с горечью произнёс Бусыгин, не понимая до конца действий высшего командования.

«Матвею» ничего не оставалось, как держать марку, хотя обидеться мог в два раза сильнее:

– Ничего, мы свою задачу выполнили. Не стыдно ни перед кем. Дождёмся новых указаний.

Считается, что в мире тяжелее всего двум профессиям: священнику постоянно быть добрым, полицейскому – всегда оставаться злым. У военных другая ипостась – жить в гордости за свои дела. Тут как в природе: чтобы породистая собака сохраняла стать и не гнулась, её никогда не кормят с пола.

– Будем приносить пользу самим себе, – подытожил капитан, не получив от «Матвея» конкретных указаний. Подмигнул далёкому Донецку – сами виноваты.

– Медицина, – позвал командир промелькнувшего медбрата Ванечку. – Будь наготове.

Не забывал: если где-то стреляют, то неизбежно появятся раненые. Ближайшего пункта сбора для них, чем «Тэшка», нет.

Что ещё можно и нужно было предпринять в сложившейся обстановке, «Матвей» не представлял. Но был уверен, что с наскока, даже при такой силе удара, строившиеся восемь лет бетонные укрепрайоны в одиночку не сокрушить. И насчёт обеда в Харькове, а ужина в Киеве он, конечно, погорячился. А лишних солдат на войне не бывает, и его блок-пост наверняка ещё повоюет.

К сожалению, он оказался прав.

Из огня и грохота в их относительно спокойный тыл вынырнул уазик с ранеными. Санитарные палатки наверняка уже были где-то развёрнуты. Война – это не только и не столько атака, сколько помощь раненым, подвоз боеприпасов, горючки, связь. Нет в мире более отлаженного взаимодействия, чем подчинённость всех видов и родов войск единому командованию.

Но помощь истекающим кровью бойцам требовалась сейчас, а не где-то в тылу, и Ванечка первым оказался среди «трёхсотых». Бросился разбираться, где у бойцов наскоро накрученные бинты, а где белые опознавательные полоски. Хотя что искать – где кровь, там и рана. А полевые госпитали пусть подтягиваются хотя бы на блок-пост – он стал относительно спокойным тылом.

А вот здесь «Матвей», тоже к сожалению, ошибся.

Вслед за уазиком, из огня и дыма, мелкого снежка и пронизывающего ветра вырвалась тройка разнокалиберной бронетехники. И ещё до того, как осознали, что на них вместо знака Z нанесены готовый к броску барсук и айдаровская свастика, огонь из их пулемётов разнёс новоявленную «санитарку» вместе с ранеными. Спасая их, навстречу прорвавшимся нацистам рванулся Ванечка с распахнутой санитарной сумкой. Но даже в него, такого худенького, что не грех промахнуться самому меткому стрелку, сразу впилось столько пуль, что медбрата просто отшвырнуло с дороги. Кто-то из ополчения открыл ответный огонь, но «барсуки» не завязывались на схватку, они выскальзывали из-под наковальни и реагировали только на тех, кто оказался на пути.

В том, что морпехи пошли на прорыв в противоположную от Украины сторону, тоже имелся свой смысл: отступать вместе со всеми – это попасть в огненную мясорубку наступающих российских войск. Поэтому лишившийся орудий после первого огневого артудара «Барсук» оставил геройски умирать соседей, а сам прыгнул в разведывательную машину и остатками отряда ударил по обнажившимся тылам наступающих. И оказался в выигрыше.

Выскочивший навстречу тщедушный ополченец с санитарной сумкой оказался хорошей мишенью, и чтобы поддержать боевую ярость подчинённых, показать решимость идти напролом, капитан направил боевую машину на прошитого насквозь солдатика. Добавил газ перед припорошенной снегом кочкой и с этого лёгкого трамплинчика прыгнул всеми колёсами на тело сражённого санитара. Вымещая злость, «Барсук» крутнул боевую машину, вдавливая труп в землю. Так и только так будет со всеми, кто попытается встать на его пути.

– А-а-а! – заорал от отчаяния «Матвей».

Несколько брошенных вслед гранат догнали уходящий последним бронетранспортёр, но когда дробинки пробивали кожу бизона или останавливали его? Может, кто-то внутри машины и оглох от взрывов-фейерверков вокруг брони, но в бою важнее видеть, чем слышать.

Дорога, по которой уходили из окружения украинские морпехи, упиралась в посёлок, и что было у них в задумках, как поведут себя среди мирных жителей, можно было только догадываться. В бою всё решается по обстановке. Лучшее разрешение ситуации – если проскочат и полетят, спасая свои никчёмные жизни, дальше, выискивая бреши для прорыва к своим силам. А если пойдут на захват заложников?

– Шелепуха!

Водитель дежурного БТРа уже нёсся на стоянку.

– Бусыгин!

Разведчики, неизменные как семеро из ларца, распластались по брустверу.

– Остальным – осмотреть раненых и держать оборону!

Понимал, что «трёхсотые», надеявшиеся на жизнь после вывоза с поля боя, после удара нацистов по войсковой терминологии уменьшились на сотню, до «двухсотых». Колька Афганец рассказывал, что такое обозначение и впрямь пошло с Афганистана, когда лётчики именно по товарной накладной, имевшей двухсотый порядковый номер, вывозили на Родину гробы с телами погибших…

Оседлать подлетевший БТР Шелепухи оказалось минутным делом, и «Матвей» ударом ноги по выпирающим из люка плечам механика-водителя отдал команду на погоню.