Никогда Артём не подгонял так время, как сейчас. Идея, предложенная командиром взвода после каникул, поначалу казалась настолько фантастической, что на неё и смотрелось, как на Млечный путь – куда-то ведёт, но не тебя. Пока поездка не обрела реальных контуров, Чумаченко расправлял грудь так, словно готовил её для второго ряда медалей. Но когда стали решаться практические вопросы – от формы одежды до выбора подарка кадетскому корпусу, приутих. Димка Нестеров, улавливая его настроение, сказал о своём желании поехать на Донбасс, Чума опять встрепенулся. Можно отказаться от увольнения в город, но уронить себя в глазах училища, притворившись больным…
И вот Тула далеко позади. Чем ближе становился погранпереход, тем нетерпеливее Артём поглядывал на свои «Командирские», ускорял шаг. Таксист тоже хорош, высадил у чёрта на куличках, побоялся, что не получится развернуться на узкой дороге.
Скорее всего, правильно сделал, потому что навстречу от границы нескончаемо шли колонны автобусов и легковых машин. Говорилось про эвакуацию чуть ли не всех жителей Республики, но это уже проходили, все восемь лет народ дёргали отъездами-возвращениями. Может, у нациков начинается весеннее психическое обострение? До марта всего неделя. Но зато они погоду из Тулы привезли на войну мировую: землю приморозило, грязь зачерствела, как забытая хлебная корочка, а солдату в поле что надо? Правильно, сухость под ногами.
Пограничник сверил фотографии со стоящими за стеклом отпускниками, традиционно поинтересовался целью приезда. Гречин протянул письмо-приглашение из кадетского корпуса, это возымело воздействие, и дальше Артём уже на правах хозяина повёл командира и Чуму по нейтральной полосе ко второму КПП с флагом Республики. Пожалел, что не взял свой, спасённый от нацистов. Вывесили бы над крыльцом в честь праздника. Баба Клава подстрахует, она поднимает копию красного Знамени Победы на все торжества. Даже на Пасху.
– День Победы как раз на пасхальные дни пришёлся, – объясняла всем удивлявшимся.
Она сама едва не застряла в двери, потому что распахнула руки для объятий ещё в сенцах:
– Осподи, такий худий! А вымахал, вымахал дылдой, выше батьки уже, небось. Не зря всех святых собрала в молитовку, чтоб дождаться, – она готова была обнять и остальных, рук бы хватило, но постеснялась. Зато сразу пожаловалась Гречину как начальнику: – А меня чуть силком в автобус не усадили, чтоб ехать в Россию от греха подальше. А какой грех около родной хаты? Проходите.
– Нет-нет, мы ко мне, – воспротивился Артём: мамка гостей привечала только у своего стола, пусть всё и остаётся по её привычкам.
– Так холодно, внучек.
– Мы закалённые, – Артём в подтверждение расстегнул куртку, но сделал это, скорее, для того, чтобы бабуля увидела медаль на груди.
Той главнее было приветить гостей, награду пропустила:
– Ключик от дома вот он, там всё в порядке, никто не хулиганил. Но обедать ко мне, не заставляй бабку таскать чугунки по улице. Да теперь вот с подругой, – показала на не выпускавшуюся из рук палку.
И вновь оправдалась перед командиром за свою настырность:
– У каждой живности своё место. Тараканам – за печкой, паукам в сарае, а внуку – при бабке. Только вот бегает от меня. Поругай.
– Поругаю. Сами-то как, баба Клава? Как обстановка?
Оглянулась, чтобы не испугать детей или чтобы оперативная сводка не коснулась чужих ушей:
– Тяжеляк летит, бронебоя куча. Пока всё над нами, вглубь Республики, а там кто их знает, нехристей, что захочется им у нас изобразить. У кого ум пошатнулся, тот уже бесам принадлежит, а не себе.
– Когда же наконец это всё закончится, – пожалел Гречин старушку, сам не ведая, как выйти Республике из сложившегося противостояния.
– А как станет хуже некуда, так и на лад всё пойдёт, – выдала та земной секрет сразу и для политиков. – Боженька никого ещё не раздавил. Потерпим. А вы отдыхайте, пока я на кухне повозюкаюсь.
Гречин по-хозяйски устроился на знакомом с прошлого раза диване, откинулся, давая отдых позвоночнику. Чуме хозяин дома указал на свою кушетку. Ромке роль бессловесного послушника не нравилась, он готов был доказать любому встречному-поперечному и собственную значимость, но бежать пока никуда не требовалось, советовать оказалось нечего. Только приглядываться и исполнять.
Самому Артёму не терпелось быстрее оказаться на «Тэшке», командир ещё на границе пообещал прислать транспорт. Там его нынешний дом. Не забыть попросить бабу Клаву нажарить яичницы для Шнурка!
Соседка пришла сама, но не с чугунком еды, как грозилась, а с ведёрком угля. Выставила его на прибитую перед печкой жестянку, предохраняющую пол от случайных искр. Хотела что-то посоветовать, но следом ввалился водитель бэтээра с блок-поста Иван Шелепуха. В друзьях по возрасту они с Артёмом не ходили, но тут приподнял хозяина дома в объятиях.
– Готовы ехать? Не готовы ехать. Бардак? Полный! Исправляем? Через пять минут все в «ласточке».
Разумнее было поберечь форму, переодеться, но Артёму захотелось появиться перед сослуживцами именно в ней. Это у «Барсука» доля выворачивать трусы и майки в поисках секретов, а сегодня перед своими он предстанет как на параде.
– Не дуркуйте там, прилётов за последнее время слишком много, – дала расклад обстановки на фронте баба Клава. Разгладила складочки на куртке внука, согласилась с его думками: надо показаться народу во всей красе. Даже упёрла руки в бока, откинулась, чтобы разглядеть парня в полном объёме, покачала довольно головой:
– Как же я рада-перерада. Мущщинка стал. Но если уж ехать, то давайте швыдко, – перекрестила рукой вместе с зажатым костылём.
И вновь Артём торопил время и километры, чтобы побыстрее увидеть блок-пост, командира, обнять Шнурка. Вдоль Большой Фугасной, как они прозвали из-за обстрелов дорогу к блок-посту, всё так же тянулись, как солдаты с боя, столбы линии электропередач. Порой самый нетерпеливый выглядывал из общего ряда, пытаясь увидеть привал у какой-нибудь трансформаторной будки. Но до ближайшего посёлка было далеко, ещё шагать им было и шагать, как одноногим солдатам с войны. У кого не хватало сил, те обмякали, повиснув на проводах. Но закон воинского братства предписывал идти строго по номерам, написанным чёрной краской на бетонных спинах, не обгоняя и не покидая строй.
Обстановка на фронте, видать, и впрямь напрягала, потому что Шелепуха не стал подгонять бэтээр к штабной землянке, а завёл его сразу в укрытие, подальше от летающих глаз – появившихся турецких беспилотников. К «Матвею» пришлось идти по осыпавшимся от времени ходам сообщения, оберегая форму от земляных стен траншеи.
– Лисья нора, – выступил Артём гидом-экскурсоводом, показывая гостям углубление в траншее. – При арте бесполезна, а вот если набрасывают мины или шмаляют из гранатомёта – самое то против осколков.
Потрогал накат из брёвен над головой. Присел на чурбачок – обстрелы пережидать на ногах пользы нет, а плюхаться на дно окопа в сырую погоду нет пользы уже для здоровья. В боковом углублении, как и в былые времена, торчали вдавленные в землю по кругу зенитные гильзы. Между ними разводится из щепочек костерок, на снарядные кругляши устраивается кружка, и кипятится чаёк, пока укры беснуются. Бревно в амбразуре подпирают дежурные три лимонки, само оно отполировано автоматными стволами. При обороне на позициях редко что меняется. Приди через год – и можешь сразу вступать в бой. Всё под рукой. Когда первый раз укрывался под бомбёжкой, удивился ювелирной точности осколков, попадавших в тончайшие веточки деревьев. Сейчас они отросли, значит, обстреливали блок-пост давно…
Чума из-за роста пригнул голову, но не для прохода, а потому что в сумрачном небе пронеслись к неведомым целям невидимые ракеты. И не остановить ведь, не предотвратить беду – для нацистов стариков и детей на войне нет.
От мощного гула с неба просыпался, словно стряхнутый с облаков, снежок. Артёму вдруг захотелось, чтобы одна мина или снаряд разорвались рядом. Чтобы туляки на себе почувствовали и рассказали другим, каково это – жить восемь лет под обстрелами. Но и времена изменились, теперь в ответ обязательно полетит «минусовочка». Игра такая у артиллеристов: кто присылает «плюс», в ответ получает «минус».
Пока же вместо разрывов послышался гомон бегущих из «серой» зоны бойцов. Разведка? Что-то шумят не по-детски. Отскочим и побормочем?
Увеличенные в размерах за счёт бронежилетов и разгрузок, бойцы не горохом, а полноценной фасолью посыпались в траншею прямо перед гостями.
– Мя-я-я, – истошный кошачий вопль заставил всех замереть, а в первую очередь Артёма. Но не из-за визга. Разведка притащила пленного, чьё лицо закрывала надвинутая вязаная шапочка, а из всей защиты – только чёрный котёнок на руках. Но тем не менее фигура кого-то отдалённо напоминала.
Опережая догадку, незнакомый, прибывший уже после отъезда Артёма командир разведчиков поднял пленнику вязаную шапчонку, и всё мгновенно прояснилось.
– Дядя Петро, – бросился к нему Артём.
Повар, только что защищавшийся, словно щитом, котёнком, обмяк. Обессиленно улыбнулся.
– Дядя Петро! Привет, Изумруд, – Артём принял котёнка, чмокнул его в лоб. – Это свои. Свои, – начал успокаивать ничего не понимающих разведчиков.
Выяснять отношения узкая траншея не позволяла, и всем скопом продолжили путь к штабу. Вышедший навстречу «Матвей» тоже замер в недоумении от цыганского табора, и Артём с котёнком протиснулся к нему сам. Обняться не дал Шнурок, прыгнул на грудь, требуя своей доли ласки. Узрев у хозяина котёнка, оскалился на конкурента, но радость от встречи оказалась сильнее, места на груди хватило тоже, и мир восстановился.
Уловив паузу, командир разведгруппы дружески подмигнул командиру и выдвинул вперёд повара:
– Задержан в «серой зоне». Утверждает, что шёл к нам.
– Это дядя Петро, – увешанный живностью Артём вновь принялся успокаивать сослуживцев. – Это он меня спас, он помог убежать от нациков.
– Ко мне, – приказал «Матвей», при этом непонятно к кому обращаясь.
На войне главенствует разведка, и командир с пленным скрылись за обитой линолеумом дверью.
– Сведения о противнике всё равно что мешок гречки в голодный год, – оправдался перед туляками Артём, немного раздосадованный, что он не вошёл в приоритетное число.
Оставшиеся разведчики рассосались по траншее: собираться на войне в кучу вредно для жизни. Поглядывали с интересом на разряженных гостей. Рядом с теми остался один Шелепуха: я вас взял живыми-здоровыми? Взял. Должен передать с рук в руки командиру? Должен. Но я не виноват, что он занят…
«Матвей» стоял над разложенной на столе картой, по которой повар водил пальцем. Лейкопластырь отклеился и постоянно закрывал собой обстановку, раздражая в первую очередь разведчика. Повар догадался отклеить повязку, освободив для взора занятый нацистами луганский город Счастье. Правильно, счастье не должно закрываться…
– Почему я должен тебе верить? – хмурился «Матвей». Через неделю должен сдавать блок-пост новому командиру, а тут готовится заваруха…
Повар пожал плечами: как хочешь.
– Жизни нема боле. Жинка померла, а войны нагляделся.
Хотел добавить, что родитель фронтовиком был, а нацисты звезду с его памятника на могилке сбили, свастику намалювали. С батькой, собственно, и прий– шов…
– Значит, наступление…
– Но сначала церковь! – торопливо напомнил Петро, возвращая внимание командиров к крестику на карте в центре села Новомихайловка.
Начал повторять: поводом для наступления украинской армии станет обстрел церкви во время вечерней службы. Якобы ополченцами. В это поверят все, потому что храм месяц назад отобрали у прихожан-москалей и отдали отколовшейся украинской церкви. Выпущенные по ней айдаровцами снаряды – это как бы месть русни, которую за это следует жестоко наказать. Главное, войти в донецкую зону, где один сплошной город и откуда уже украинские войска не выкурить. А там – до самого Севастополя. Американский флот с Чёрного моря поддержит.
– Я кормил командиров во время совещания, слышал. А потом проводника привезли, он показывал, где что нужно взорвать накануне, чтобы мужиков засыпало в шахте и никто не пришёл на подмогу блок-постам.
– Шахтёр, что ли? Проводник этот?
– Кликали Афганцем.
«Матвей» замер над столом.
– Я правду кажу, – испугался за себя Петро.
Хотел добавить, что не только с батькой покинул войну. Его не отпустили на похороны жены из-за будущего наступления, а её саму не дали отпеть в церкви, потому что её тоже отобрали у москалей. Ну, а довершилось всё тем, что капитану стали приводить молоденькую девчушку из соседнего села, как на грех похожую на его Софийку. А в эту ночь не привели – сказали, наложила на себя руки от позора и горя. Такие нынче порядки воцарились на его ридной батькивщине…
– Держать под наблюдением! – приказал «Матвей» разведчику, пересев к рации.
– Дёрнется – задвухсотим, – подмигнул разведчик скорее пленнику, чем командиру. В любой армии мира после Афганистана самыми понятными стали именно эти слова-числа: «двухсотые» – погибшие, «трёхсотые» – раненые.
Артёму, шагнувшему к открывшейся двери, разведчик решительно перегородил путь: вызовут, когда надо! Но не позволил пообщаться и с Петром: сначала проверка, поэтому никаких контактов.
– Я рад вас видеть, дядя Петро. Всё будет хорошо, – как мог, успокоил уходящего под конвоем повара. Тот благодарно кивнул себе под ноги.
Через пару минут в проёме двери показался, наконец, «Матвей». Шнурок с Изумрудом посчитали себя за единую с туляками команду и первыми прошмыгнули в тепло.
Вместо предполагаемого угощения на столе, придавив подол штабной карте, горбатилась рация. По ней держали связь с Донецком, значит, дядя Петро и впрямь сообщил важные сведения? Настроением командира можно было драить ржавчину, но он нашёл мгновение заключить в объятия бывшего подчинённого. Но не более, ограничив время приказом мнущемуся у порога Ивану Шелепухе:
– Собрать всех командиров. Срочно!
Не стал разводить в извинении руками перед посетителями, обратился к Артёму, хотя рядом стоял капитан:
– Срочно возвращаетесь в посёлок. И никуда нос не высовывать!
– Нам утром в Донецк.
– Донецк отменяется. Всё отменяется! Сидеть до особой команды.
Оглянулся на нары, вытряхнул подушку из наволочки. На глазах у изумлённых гостей разорвал её на полосы. Молча повязал Артёму полоски на правое предплечье и левую ногу ниже колена. Брючина оттопырилась новогодним фонариком, обрамлённым лампасом. Выглядело смешно, но командиру, похоже, было не до шуток: протянул оставшиеся повязки капитану и Чуме. Ничего не понимая, но улавливая опасность, те торопливо повторили манёвр.
– Товарищ командир!
– Без разговоров. Пока только выполнять приказ.
– А можно… можно, я тогда хоть Шнурка на время возьму? С Изумрудом. А повару можно верить, он честный.
– Верю. Потому и отправляю вас отсюда. Всё!
Собранные Шелепухой командиры радостно загудели, увидев Артёма, но только медбрат Ванечка успел до появления «Матвея» обнять сослуживца. Белые ленты, совершенно нелепо смотревшиеся на суворовской форме, вкупе со срочным вызовом озадачили и окопников, но на расспросы времени не осталось.
– Становись!