А. Первенцев

/Очерк «Полководец несгибаемой воли» напечатан под названием «Полководец неиссякаемой воли» в журнале «Воин России», № 10, октябрь 2004 г./.

Есть люди, биографию которых нельзя отделить от истории государства, от судьбы народа, настолько они слиты. Поэтому, рассматривая жизненный путь таких выдающихся людей, естественно обращаешься ко времени, когда свершались события, непосредственно влияющие на формирование их личности. Горы разрушаются под воздействием бурь, ливней и обвалов, реки меняют русла, волны океанов размывают берега, сменяется поколение за поколением, неумолимо закономерно движение.

Меня привлекает человек во всей сложности своей судьбы и характера. Мне хочется увидеть в человеке не только то, что значится в анкетах и формулярах, а личность во всей ее многогранности, понять и проследить, что сформировалось в ней под влиянием эпохи, что было заложено в нее природой, а главное то, что внес талантливый человек, как, поняв сущность развития, он лично изменил окружающую действительность. Ведь на протяжении жизни человека перестраивались материальные условия, а за ними социальные и моральные категории. Личности, одаренные богатырской силой характера и несгибаемой волей, появлялись среди заурядных людей в любые времена. Вспомним лермонтовского Мцыри, знавшего «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть» – страсть к борьбе и свободе; его героический, но в общем-то бесцельный поединок с барсом.

Андрею Ивановичу, как говорится, повезло, он возмужал в годы, когда пламенная страсть к свободе, несгибаемая воля, ненависть к поработителям родины смогли проявиться в полную меру и слиться с деяниями всего народа.

Об этих не новых истинах говорю не для красного словца. Нигде как на войне требуется несгибаемая воля, преданность делу, которому служишь, талант, который помогает приобрести умение, мастерство, овладеть наукой побеждать, именно наукой, как утверждал Суворов. Если говорить о нашей армии, можно уверенно констатировать – мы победили благодаря воле к победе, идейной убежденности в правоте своего дела, умению воевать, своему превосходству над врагом.

Как получилось, что Вооруженные Силы Советского Союза, подвергшиеся вероломному нападению сильного врага и понесшие серьезные потери в ходе начального периода войны, сумели овладеть положением на всем протяжении советско-германского фронта, остановить врага и на решающих направлениях повернуть его вспять?

Не так же ли «загадочно» расправилась Красная армия с вымуштрованной многочисленной белой гвардией и интервентами из 14 держав в Гражданскую войну? Тогда казалось, что молодая армия начинала с «нулевой отметки», солдатами и унтер-офицерами, а иной раз и гражданскими людьми заполнялись должности среднего и высшего командного состава. Партия, правда, сумела привлечь и всех честных и искренне преданных родине офицеров царскай армии.

Ведь и тогда мало было простого численного превосходства, необходимы были несгибаемая воля к победе, преданность идеалам коммунизма, умение воевать грамотней своих высокообразованных противников, добиваться скрытого превосходства сил на решающих направлениях, то есть уметь маневрировать войсками, организовать связь, разведку, уметь добиться от командного состава выполнять точно и в срок запланированные операции, обеспечивать службу тыла. Нужны были люди, обладавшие моральным правом требовать от подчиненных исполнения самых сложных и опасных заданий, связанных с каждодневным риском для жизни. Военный талант, все незаурядные качества воли и разума Маршала Советского Союза Андрея Ивановича Еременко особенно ярко проявились в годы Великой Отечественной войны, поэтому я должен сделать одно небольшое отступление от основной темы своего очерка.

Нужно сказать несколько слов о И.В. Сталине, ибо данный очерк посвящен полководцу, работавшему непосредственно под руководством Верховного главнокомандующего. Здесь нет возможности трактовать этот вопрос подробно, ибо это совсем особая тема: ведь речь идет о личности во всех отношениях незаурядной, о политическом деятеле, который почти тридцать лет стоял у руля нашего государства. Я полагаю, что, взвесив все «за» и «против», мы должны, осудив отрицательные явления культа личности, сказать, что деятельность Сталина сливается в едином потоке с деятельностью народа, закладывавшего фундамент нового общества, в том самом потоке, который прорезывал твердь земную и выводил историю человечества в новое социалистическое русло.

Сталин, судя по всему, доверял генералу Еременко, ценил его и, испытывая его на практической деятельности, убеждался в его способностях. Причины такого доверия крылись прежде всего в самом генерале. Сталину импонировал, употребим это нерусское слово, Еременко как подлинный представитель народа, бывший солдат Первой мировой войны, ревкомовец, а позже партизан-красногвардеец, пришедший с партизанским отрядом в Красную армию и сливший тогда же свою судьбу с коммунистической партией. Таким образом, Еременко являлся для Сталина как бы живым примером революционного воздействия партии на народ, когда стремительно поднимались таланты из «простолюдинов», когда воплощалась в реальность мысль Ленина о прогрессивном значении пролетарской революции не только для экономики, но и для формирования кадров, способных управлять государством и защищать его.

Немалое значение имело также и то обстоятельство, что Еременко сражался в 1-й Конной армии, которую Сталин любил, считал ее в какой-то мере и своим детищем. С Конной армией у Сталина были связаны боевые воспоминания о собственной молодости.

Еременко знал Сталина по Гражданской войне. Сталин, очевидно, его лично не знал. Еременко, обладавший поистине несгибаемой волей, беззаветной отвагой в период Гражданской войны, стал помощником командира полка, так как его непосредственный начальник очень часто болел. Волею судьбы «пархоменковец» Еременко впоследствии стал командиром дивизии, в рядах которой он громил беляков на самых разных участках фронта, прорывал фронт под Касторной, освобождал Кубань, дрался против панской Польши, Врангеля и Махно. Первый орден Красного Знамени Еременко получил на Польском фронте.

Само собой разумеется, что для дальнейшего продвижения по службе в мирное время, когда армия становилась кадровой, мало было лишь твердой воли, личной отваги, тактической сметки и солдатской находчивости. И после Гражданской войны Еременко заканчивает Высшую кавшколу, прежде чем стать командиром полка. И только после пятилетнего успешного командования полком, ставшим одним из лучших в Красной армии, приобретя опыт, он завершает свое образование в высшем военном училище, в московском Сен-Сире, как называли французы Академию имени М.В. Фрунзе.

Итак, 14-я кавалерийская дивизия. Ее по праву сам Еременко называет родной. Еще бы, служил здесь с восемнадцатого по тридцать восьмой! Двадцать лет, лишь с небольшими перерывами для учебы!

Кавалерия доживала свой золотой век. В армию властно вторгались машины. Механическая тяга, как бы в шутку исчисляемая в лошадиных силах, наглядно доказывала колоссальное превосходство металла, «оживленного мотором», над силой животных.

Пока накапливались механические «лошадиные силы» на советских заводах, в поразительно короткие сроки, созданные рабочим классом под руководством партии в годы первых пятилеток, кавалерия не сходила с авансцены.

Военный талант выделяет Еременко среди его сверстников, он назначается командовать 6-м казачьи кавкорпусом, одним из наиболее сильных в Красной армии, неспроста носившем имя Сталина. Это соединение постепенно передислоцируется из разных районов к западным границам.

Идет война в Европе. 13 марта 1938 года Австрия насильственно включена в состав Германской империи. В Мюнхене происходит позорный сговор с Гитлером и европейские «джентльмены» Чемберлен и Даладье отдают на заклание Чехословакию. Пресловутый Бенеш, один из отцов чехословацкой демократии, замахал обеими руками, когда Советский Союз предложил свои войска, чтобы драться с немецкими фашистами. Бенеш капитулировал. Немецкие танки перевалили Судеты и широким потоком заполнили Чехословакию. Никто, кроме советских людей, не обратил внимания на заломленные руки народа.

Маршал Пилсудский, глава тогдашней Польши, подобно Бенешу, категорически отказался от предложенной ему советской помощи и даже от разрешения пропустить советские войска через свои воеводства, чтобы они могли войти в соприкосновение с агрессором! Никогда, ни в коем случае!

1 сентября 1939 года 53 дивизии вермахта вторглись в Польшу из Восточной Пруссии, Померании и Силезии. Мы, современники тех событий, слышали, как в эфире громоподобно раздавались самые мрачные фуги Баха, когда пророкотали моторами 2500 танков и 2000 самолетов, превратившие за неделю Польшу Пилсудского и Рыдз-Смиглы в безымянную «территорию государственных интересов Германского рейха». Патриоты сражались до последнего патрона. Три недели держалась Варшава, откуда сбежали, укрылись у Антонеску, польские правители.

Советские войска перешли границу, чтобы спасти западных украинцев и белорусов. Боевые дивизии 6-го казачьего корпуса стремительным броском без промедления разворачиваются навстречу немцам. Для генерала А.И. Еременко отныне начинается новая военная страда. Да, приходится многое переосмысливать, безбоязненно отбрасывать старые представления. В составе конного корпуса были танки, и Еременко овладевает тактикой их вождения на поле боя, он проявляет присущий ему героизм, когда одурманенные шовинистической пропагандой пилсудчики кое-где пытаются оказать сопротивление Красной армии.

Так он принял личное участие в форсировании реки Неман и в броске на Новогрудок – родину великого польского поэта Адама Мацкевича в составе подвижной группы корпуса (31-го танкового полка и мотострелкового батальона); трижды противник повреждал танки, в которых находился командир корпуса, но он пересаживался в другой и продолжал вести за собой корпус. Характерно, что комкор не погнушался действовать за рядового танкиста с тем, чтобы воочию в бою узнать сильные и слабые стороны броневых машин, с помощью которых потенциальный враг его Родины – фашистский вермахт добивался столь быстрых успехов. Как, быть может, это было ни горько, но Андрей Иванович расстался с романтическим представлениями о коннице.

«Танки, вперед!» – патетически возглашал тогда Гудериан. И советский военачальник понял, что этот пафос основан на трезвом представлении о значении брони, мощного артогня, несомых сильными моторами. Лошадь отходит в прошлое. Маневрировать беззащитными массами живых, легко уязвимых существ, – к чему, ради чего? – если индустрия сказочно быстро может производить высокоманевренные, снабженные броней «боевые колесницы», вооруженные артиллерией и пулеметами.

Ныне для тех, кто поверхностно представляет обстановку того времени, покажется вполне логичным лишь одно-единственное мнение: коня в колхоз, пересядем на танк, бронемашину… Однако не все было так легко, как кажется ныне. Привычки, традиции, воспоминания, назовите по-любому, тяготели над командиром, который ведь был человеком во плоти и крови. Вспомним, как паровой котел одолевал парус, как трудно рассыпался привычный сомкнутый строй, как упрямо цеплялись за линии Мажино, Маннергейма, Зигфрида сторонники позиционной войны…

А.И. Еременко одним из первых «изменил коню». Пусть его строго не судят бывшие его товарищи, с которыми он лихо бросался в кавалерийские атаки, бесстрашно мчался по просторам родной Украины, благодатной Кубани, засушливой Таврии наперерез превосходящим силам вымуштрованных в кавалергардских полках деникинцам, заносчивых польских драгун или разбойно-отчаянных махновцев, а в мирные годы преодолевал препятствия, рубил лозу, глиняную голову, вольтижировал и даже занимался вольной джигитовкой. Теперь об этом можно говорить с юморком, а ведь поклонники кавалерии находились, и довольно рьяные. Правда, предлагалась не «голая кавалерия», а модернизированная: коней, мол, можно перебрасывать машинами, оснащать полки танками, броневиками, прикрывать авиацией. И действительно, конно-механизированная группа, действовавшая даже в конце Второй мировой войны против империалистической Японии, достаточно успешно сыграла свою последнюю роль, но это частности, а дело идет о стройной системе взглядов, о революции в области военного дела, первопричиной которой явилось массированное применение танков и авиации.

Еременко давно отстаивал прогрессивную точку зрения о необходимости создания крупных танковых и мотомеханизированных соединений. Иначе, казалось бы, и думать нельзя. Но, представьте себе, только перед самой войной одержали верх сторонники создания крупных механизированных соединений. Над многим тяготел опыт гражданской войны в Испании, где в силу специфики условий местности и развития боевых действий эффективным оказалось самостоятельное применение небольших танковых подразделений или даже отдельных танков. Господствовала «весовая» оценка качества дивизий. Сравнивались вес залпа нашей дивизии и дивизии потенциального противника. Сама по себе правильная мысль о гармоническом развитии вооруженных сил не подкреплялась в полной мере материально, ибо промышленность не могла еще изготовить достаточное число всех видов вооружения. Поэтому медленно входили в серию танки Т-34 и КВ, их производство в достаточной степени не форсировалось.

Притом сама эта гармоничность принималась упрощенно, поскольку, например, в артиллерии мы не уступали врагу, а в бронетанковых войсках и авиации уступали. Старые образцы самолетов, находившихся на вооружении, медленно заменялись новыми аппаратами, созданными в короткие сроки нашими выдающимися авиаконструкторами: Туполевым, Ильюшиным, Яковлевым, Микояном, Гуревичем, Горбуновым, Петляковым…

Враг врезался в стыки серий. Этот термин отлично понятен не только узким специалистам. В войне моторов, «врезаться в стыки серий» само по себе уже может означать половину успеха. Чтобы не вызвать кривотолки, хочется все же добавить, что наша индустрия время даром не теряла. Авиазаводы добились выпуска в год свыше трех с половиной тысяч самолетов, а танкостроители давали свыше трех тысяч машин. Много или мало? Вообще – хорошо! Но мы не могли ограничиться столь оптимистической оценкой вообще, ибо имели перед собой реально существующего противника, прибравшего к рукам весь экономический потенциал Европы. Немцы строили в год 11 030 самолетов и 5200 танков.

Правительство и Наркомат обороны оценили гибкость разума бывшего кавалериста. Еременко поручается формирование 3-го механизированного корпуса. Берется он за новое дело с жаром. Энергичный комкор комплектует части, настойчиво «выбивает» технику, переучивается сам и переучивает подчиненных из кавалеристов в танкистов. Но Еременко революционер по сути своей натуры, и он быстро умел переубедить и переучить консерваторов.

На большом Военном совете, состоявшемся в самом конце 1940 – начале 1941 года, А.И. Еременко вместе с Я.Н. Федоренко и П.Л. Романенко высказал здравые мысли о необходимости всемерного форсирования развития танковой промышленности и создании не только танковых корпусов, но и танковых армий. Это была очень дальновидная идея, к сожалению, осуществить ее удалось лишь в конце 1942 года.

Подготовка к войне шла вовсю. Партия знала неминуемость схватки. Советское правительство готовилось к войне с фашистской Германией. Были приняты чрезвычайные законы по рабочей силе, создана сеть ремесленных училищ для подготовки кадров из молодежи, намечены дублирующие площадки эвакуации, форсированными темпами развивалась восточная угольная и металлургическая базы, накапливалось стратегическое сырье и глубинные зерновые запасы. Урал, Сибирь, Дальний Восток покрылись пунктами формирования и срочного обучения резервных армий. Да, время торопило, времени не хватало, еще бы годик, другой, ну хотя бы несколько месяцев. Опасения провокационного начала войны с Германией заставляли обдумывать каждый шаг, чтобы его по-своему не истолковал противник. Необходимость выиграть время, накопить резервы, подготовить страну во всеоружии не оставалась за пределами пристального внимания противника. Там тоже знали, что к чему. И они упредили, нанесли удар раньше и не пожалели средств на ошеломление.

Любое государство от такого удара разошлось бы по швам, треснуло и развалилось. Уже сам факт, что Советский Союз не треснул и не развалился, доказывал прочность арматуры социализма, если можно так выразиться.

Опасность на Западе не снимала опасности на Востоке. Политическая доктрина трактовала о двух очагах будущего военного пожара. Никто не был уверен в лояльности Японии. Квантунская армия существовала, и цель, поставленная перед японскими генералами, была абсолютно ясна.

Япония по-прежнему являлась ненадежным соседом и коварным противником. Военный пожар в Европе, зажженный гитлеровской Германией, разгорелся с согласия дальневосточного партнера по антикоминтерновскому пакту. Одна половина «оси» лежала там, в районе Страны восходящего солнца.

15 января 1941 года нарком обороны маршал С.К. Тимошенко принял генерал-лейтенанта А.И. Еременко, получившего новое назначение командующим 1-й Особой Краснознаменной армией на Дальнем Востоке.

Нарком предупредил, что армия может быть развернута во фронт. Вместе с Еременко на Дальний Восток направлялся генерал-лейтенант И.В. Смородинов, назначенный на должность начальника штаба Дальневосточного фронта.

А.И. Еременко не успел принять Северо-Кавказский военный округ, куда первоначально назначался. Дальний Восток был более опасным рубежом, чем Юго-Западный. Спустя несколько дней он принял от генерала М.М. Попова армию, по количеству войск сильно превышающую Северо-Кавказский округ.

После войны А.И. Еременко тщательно исследовал первый период войны, и лейтмотивом этого исследования военно-стратегической подготовки армии и страны к войне является разносторонняя предусмотрительность, основанная на тщательном и научном анализе противника и собственных сил. Война подкрадывается незаметно, она теперь не объявляется, а начинается внезапным нападением. Ничего сетовать на врага. Будь готов в любую минуту. Вероломство можно аналогизировать с военной хитростью, а военное искусство, если брать его в первооснове, не терпит ссылок на моральные категории. Время рыцарских поединков давным-давно прошло, и Святослав, со своим «иду на вы», показался бы наивным простачком в эпоху упреждающих ударов.

Вскоре 1-я ОКА делится на две армии из-за слишком громоздкого своего состава и растянутости территории. Штаб 1-й Красно-знаменной размещается в Спасске. Еременко с прежней энергией проводит реорганизацию армии, формирует 39 танковых и механизированных бригад. Чтобы там ни думали в центре, а уважающий себя военачальник никогда не должен рассчитывать на отсидку в обороне, тем более, плох или хорош оказался политический лозунг доктрины, а на всех плакатах значилось «воевать малой кровью на чужой территории».

Война на советско-германском фронте началась 22 июня 1941 года в 4.00 по среднеевропейскому времени. А за три дня до нападения нарком вызвал Еременко в Москву. Шифровка предлагала немедленно сдать армию начальнику штаба генералу Шелахову и срочно выехать. Причин вызова не указывалось. И только в день отъезда, в воскресенье, когда на Дальнем Востоке было за полдень, а в столице занималась заря, генерал-лейтенант Смородинов сообщил по телефону драматическую новость о нападении Германии. Теперь стала ясна неопределенная причина вызова. Надо было спешить. С курьерского пересесть на самолет и с аэродрома явиться на улицу Фрунзе.

Маршал Тимошенко объявил Еременко решение правительства о назначении его командующим Западным фронтом. Это было наиболее угрожаемое направление, недаром группа немецких армий, возглавляемая фельдмаршалом фон Боком, именовалась «Центр».

В группе армий «Центр» действовали в основном танковые соединения и наиболее мобильные, волевые генералы Гот, Штраус, Гудериан, фон Клюге.

Превосходство противника, и численное, и техническое, ярый напор, связанный с графиком «блицкрига» по плану «Барбаросса», потеря связи, а отсюда разъединение целого на части. А раз так, никакая отвага львов не могла решить успех дела. Фронт, казалось бы, катастрофически откатывался, легкобронированные танки горели, они были устаревших конструкций.

Однако справедливости ради следует напомнить, что отступление не являлось катастрофой, как оно иногда казалось панически растерянному комвзвода или не искушенному в делах военных журналисту. В стране проходила мобилизация, по всему ее просторному периметру создавались резервные армии, планомерно и яростно спаивались патриотические силы. Общей растерянности не было, паники также, и государственный организм мужал день ото дня. Сказывалась предварительная работа партии, вера в нее, желание защитить дело Октября.

В первые дни дали отпор все наши военно-морские базы, самоотверженно встретили врага славные пограничники, защитники Брестской крепости. Уже когда А.И. Еременко был на Западном фронте, подошли полки прославленной Пролетарской дивизии Я.Г. Крейзера, самоотверженно сражался генерал Петровский, сын «старосты» Украины Г.И. Петровского, да мало ли их великих и малых, известных и поныне оставшихся безвестными, на чьи могилы не приходят, ибо нет таких могил, некогда было хоронить и запоминать дорогие приметы…

У Д.Г. Павлова на его командном пункте в лесу близ Могилева собрались К.Е. Ворошилов, начальник Генштаба Б.М. Шапошников и новый комфронта.

Сомнений не оставалось – немцы пробивали дорогу к Москве по давнему маршруту иноземных пришельцев, через Минск и древний Смоленск. Наиболее крепкий кулак «Барбароссы» замахнулся именно здесь, на участке, именуемым Западным фронтом.

Существует документ – директива № 14, отданная 1.7.41 г. в 17.45 мин. из штаба Западного фронта, из Могилева. Ее подписали Еременко, член Военного совета Фоминых и начальник штаба Маландин. В директиве есть такая откровенная строка: «Справа и слева фланги открыты». Каждому более или менее сведущему военному долго гадать не приходится, что это значит. И в таком положении нужно было нацелить войска, определить рубежи, поставить конкретные задачи. Больше того, директивой разрешались отходы и предлагались расчеты на движение и закрепление на более удобных рубежах.

В директиве, кроме известной доли оптимизма (она, конечно, вызвала у подчиненных вздох облегчения – наконец-то начали командовать), имеется задача авиации. И вот на фронте, имевшем 120 исправных аппаратов, концентрированными атаками вывели из строя 60 немецких самолетов, при своих потерях 18 машин.

Много в такое время значит умение сохранить самообладание.

Борисов и Могилев отныне стали опорными пунктами сопротивления, теми надолбами, о которые с хрипом и ревом разбивались стальные волны вторжения.

Генерал Гот, командующий танковой группой армий, наступавший в последующем совместно с Паулюсом на Сталинград, с педантичной точностью установил: «Таким образом, оказалось, что 3 июля на всем фронте наступления 3-й танковой группы продвижение было остановлено».

3 июля Сталин приблизился к микрофону и своим глуховатым голосом произнес обращение к народу, историческое обращение к «братьям» и «сестрам», в котором он от имени Ленинской партии объяснил драматизм положения первой в мире страны социализма, России, и изложил способы для реального отношения к наиглавнейшей задаче – остановить, повернуть вспять и разгромить ненавистного врага.

Всего несколько суток потребовалось командующему, чтобы переломить положение. И эти несколько июльских суток позволили определить наиболее мощный таран основного удара, стянуть сюда подкрепления, насытить глубину обороны очагами сопротивления.

Под руководством А.И. Еременко, умевшего безапелляционно приказывать, а когда нужно, дать практический совет, на подступах к Орше развернулась и достойно встретила врага 20-я армия генерал-лейтенанта П.А. Курочкина. Еременко помог генералу А.В. Борзикову умело встретить грудь в грудь свирепые танки Гудериана и Гота.

На подступах к Днепру, на рубеже Западной Двины особое мужество проявили бойцы 5-го и 7-го механизированных корпусов, где можно отметить особую доблесть танкистов генерал-майора И.П. Алексеенко, бывшего начальника Ленинградских Красно-знаменных бронетанковых курсов, участника Гражданской войны. Бесспорен героизм танкистов и то, что А.И. Еременко сделал все от него зависящее, чтобы этот контрудар дал эффект в тех невероятно трудных условиях.

На крайнем правом фланге Западного фронта действовала 22-я армия под командованием храброго, требовательного и настойчивого генерала Ф.А. Ермакова.

Растянувшись на 200 километров от Себежа до Витебска, армия имела на дивизию 30-километровый участок, что безусловно сказывалось на обороне, и прорвать такую ниточку было нетрудно. Тем более что на армию навалились два армейских корпуса и танковая группа Гота, насчитывавшая 14 полноценных дивизий. Еременко приезжает на этот сложный участок фронта в момент наибольшего напряжения. Здесь он наблюдает примеры массового героизма бойцов. Он находится на передовой.

Впоследствии, выступив одним из первых на поприще военно-исторического исследования начального этапа войны, А.И. Еременко полностью опровергает надуманную, играющую на руку врагам версию о нашей растерянности, о невежестве главного командования, о напрасно пролитой крови. Любители острых ощущений, так сказать, трухлятинки, полностью разбиваются аргументированными доказательствами правдивого пера маршала.

Каким образом получилось, что, несмотря на внезапность нападения, просчеты, иной раз излишне приписываемые «результатам культа личности», все же «блицкриг» захлебнулся, сник, затоптался на месте и на четвертый месяц заскрипел по всем швам.

Осенняя распутица? Мороз? Отсутствие ватных штанов у танкистов Гудериана? Нужда в горючем или изношенные цилиндры двигателей?

Нет и нет! Придется вывести необычную для скептиков формулу из интеграла – организация врага, педантичная, буква к буквочке, фашистская кровожадность, если говорить о нравственном облике, столкнулись с советской организацией, с волей свободного народа, не желающего терять добытое мучениями и кровью, с русским характером, добрым к друзьям, но жестоким к врагу. Нравственная воля к сопротивлению зиждилась не на слепой дисциплине, не на страхе, не на насилии, а на сознании необходимости победить или умереть. Страна всколыхнулась от края и до края, и редкие одиночки зудели над ухом истории, выискивая, отчего и почему. Народ узнал: победить можно только противопоставлением своей организации той нацистской организации. Поляки не сумели, датчане, бельгийцы, французы растерялись, быстро подняли вверх руки, доверили свою честь пэтенам и квислингам в силу того, что в этих странах царил строй капитализма, а русские, советские люди вверили себя партии коммунистов.

Одним из первых маршал Еременко нарисовал эпические картины Могилевской обороны и Смоленского сражения. Нашлись литераторы, которые исказили образы героев, хотя в их распоряжении находились материалы о событиях того времени, и они могли бы изображать их правдиво.

А как пишут представители вермахта о том же периоде, анализируя события тех дней!

«Русские контратакуют и обороняются упорно и храбро и часто гибнут на том месте, куда они были поставлены приказом своего командира. Если уничтожают всю первую волну, продолжают двигаться вторые и третьи волны русских».

Там, на полях сражений в отражении броска на Москву, запланированного в первых же строках свитка «Барбороссы», открылась подлинная правда советской России, поднимался вулканический смерч гнева, вступали в действие тектонические силы социалистических наций, сплотившихся для отпора в едином строю.

Таким образом, с именем А.И. Еременко связано становление организованного сопротивления наших войск на главном направлении вражеского удара. Директивой нового командующего фронтом войска были отведены на выгодный оборонительный рубеж и дали здесь жестокий бой зарвавшемуся врагу. Под руководством Еременко развернулось Смоленское сражение, охватившее громадную территорию в центре советско-германского фронта, где враг хотел проложить себе кратчайший путь к советской столице, но был остановлен и протоптался здесь тот срок, что был отведен для всего блицкрига.

Для начального периода войны во взаимоотношениях с войсками для Еременко, как военачальника, было характерно умение вдохнуть в душу каждого воина непоколебимую уверенность в неизбежность победы Советской армии над сильным и коварным врагом. А.И. Еременко всем своим поведением на фронте в ту тяжелую пору олицетворял несгибаемую волю к победе, превосходство советского человека над фашистскими захватчиками, опьяненными легкими победами на Западе.

Его смелость, когда он, командующий фронтом, возглавлял дерзкие атаки сравнительно небольших групп наших воинов, могла показаться безрассудной, но именно такое поведение командующего в те дни лучше всего убеждало воинов, солдат и офицеров, что не так страшен черт, как его малюют.

Когда беседуешь с Андреем Ивановичем об этом периоде, он меньше всего говорит о себе, а все время рассказывает о военачальниках и рядовых воинах, не жалевших в этих неравных боях своей крови и самой жизни.

Здесь, на Западном фронте, проявилось поистине незаменимое в тех условиях качество командующего быть всегда с войсками, добиваться при самых грозных условиях их спасения от окружения и плена. А.И. Еременко вывел через Соловьевскую переправу и другие переправы Днепра основные силы Западного фронта в конце июля 1941 года. Это были 20, 16, 19, 13-я и другие армии.

Еременко был затребован в Москву в начале августа. Приказ застал его на Соловьевской переправе.

Сталин находился в хорошем расположении духа. Положение фронтов в какой-то мере стабилизировалось, время выиграно, удалось изрядно измотать и обескровить врага, и во всем этом есть доля ратного труда, разума и полководческого таланта Еременко. К тому же тактика врага была изучена. Резервные дивизии не сгорали как мотыльки на огне, а насыщали оборону в глубину, крепко вкапывались в матушку-землю. Теперь Красная армия обзавелась союзниками, намечался план еще более мощной антигитлеровской коалиции.

Зачем был вызван Еременко?

Маршал Шапошников, докладывая обстановку в присутствии Сталина и прибывших генералов А.И. Еременко и Ф.И. Кузнецова и членов ГКО, предлагал создать самостоятельный фронт на брянском направлении и Приморскую армию для прикрытия южного крыла фронта по Черноморью.

Брянский фронт выпал Еременко. Учитывалось его «знакомство» с Гудерианом на Западном фронте, а также давняя страсть к развитию танковых и механизированных соединений.

Сталин сказал:

– На Брянский фронт мы возлагаем очень ответственную задачу, главная ваша цель – прикрыть Московский стратегический район с юго-запада и не допустить прорыва танковой группы Гудериана через Брянский фронт к Москве.

– Задача ясна, постараюсь выполнить ее, – заверил Еременко.

Приказы по этим решениям были заготовлены и подписаны тут же. Такой стиль был установлен в Ставке.

Нетрудно понять, что значит создать новый фронт в условиях непрекращающегося наступления противника, причем значительно превосходящего и в людях, и в технике. Две армии, отданные фронту, были потрепаны в боях, истекали кровью. От некоторых остались лишь громкие названия.

Понадобилась невероятная энергия комфронта, чтобы создать штабы, оперативное управление, добиться бесперебойной связи с войсками и Ставкой.

Брянский фронт попал в поле зрения противника, здесь прощупывался фланг для прорыва на Москву, в этом направлении лежала кузница оружия – Тула, и изощренный в своем ремесле генерал Гудериан торопился разгромить брянский заслон на дороге к столице русских.

Если ему это не удалось, то исключительно из-за возросшего сопротивления. На разных этапах, с переменным успехом действовали 50-я и 13-я, а затем и вновь сформированная, но очень слабая 3-я армия Брянского фронта. Немцы имели трех- и четырехкратный перевес в людях и в артиллерии и абсолютное превосходство в танках.

30 сентября 2-я танковая группа, войдя в прорыв на левом фланге Брянского фронта, открыла генеральное наступление на Москву.

3 октября пал Орел. Дальше лежала Тула. Левый фланг полосы наступления по операции «Тайфун» стремительно нес стрелу к сердцу страны.

А пока, вплоть до 13 октября, изо дня в день, не зная ни сна ни отдыха, лично появляясь в войсках, вступая в бой с противником, рассекающим своими подвижными отрядами систему обороны, работает комфронта. Да, это работа, невероятная по напряжению всех физических и духовных сил, в постоянном накале. Что и говорить, комфронта не имел ни возможности, ни права классически руководить войсками, как советуют, «из хвойной ванны». Мощные рассекающие удары обрушились со всех сторон, войска удержали свои позиции от фронтальных ударов, но враг прорвался в тыл и вышел на фланги. Зловещая весть о полном окружении холодом сжала сердца воинов, но это было еще не самым страшным. Командующий знал, если не разорвать кольца и не выйти на новые рубежи, путь к столице будет открыт. А обстановка все сгущалась, мотопехота врага нанесла удар по командному пункту фронта. Генерал-полковник с автоматом в руках встал в одну шеренгу с рядовыми. Атака была отбита. Управление войсками восстановлено, разработан план удара с перевернутым фронтом выхода на новые рубежи с расчетом, чтобы наиболее сильная армия фронта – 50-я оказалась в районе Тулы и заперла эти южные ворота столицы.

Враг не выдерживает искусных дерзких ударов, внутреннее кольцо прорвано на нескольких участках, армии с тяжелыми боями идут по дремучим Брянским лесам, натыкаются на новые заслоны и прорывают их.

И вот, когда враг отброшен, налетают пикировщики, и одна из бомб разрывается в трех метрах от командующего фронтом. Спасает литой ствол сосны, но все ее разлетевшиеся осколки попадают в правую ногу и плечо. Тяжелое ранение, буквально на глазах командарма 3-й Я. Крейзера, члена Военного совета Ф. Шекланова и начальника штаба А. Жадова.

Дальше буквально кадры из приключенческого кинофильма. Ночью опустившийся на вязкую стерню поля между скирдами кукурузник с молодым красавцем пилотом Павлом Кошубой не в силах оторваться от земли. Приходится облегчить машину, снять адъютанта В. Хирных. Преданный юноша прощается со своим начальником. Неужели он не сумеет облегчить его страдания? «До встречи!» – говорит Еременко скромному, мужественному юноше. Встречи не состоялось. На следующий день Хирных убит…

А в эту глухую, осеннюю ночь, наполненную грохотом разорванных на части сражений и артиллерийских дуэлей, утлый самолетик падает в огород колхозницы Седякиной в деревне Пилюгино Иваньковского района Тульской области.

Тяжелораненый командующий и летчик Павел Кошуба без сознания. Первым оправляется летчик, находит крестьян, объясняет, в чем дело, генерала переносят в дом крестьянина Петяшина, где ему оказывает первую помощь Антонина Петяшина, а ее свекор через районный центр связался с Москвой, откуда утром 14 октября пришла санитарная машина.

Операцию по извлечению осколков производил сам начальник Центрального госпиталя в Серебряном переулке, известный хирург полковник Мандрыка. Один из осколков, засевший в грудной клетке, вынуть не удалось. Положение раненого было тяжелое, хотя он и находился теперь в полном сознании.

Это было наиболее тревожное время в Москве. Мягкий, теплый снег сменялся метелью, начинались те самые свирепые холода, которые позже получили название «генерала зимы». Столица вступила в великую битву. Сюда зловеще приближался «Тайфун». Партия принимала экстраординарные меры для обороны. Полмиллиона жителей вышли копать рвы, сваривали из распиленных рельсов ежи, набивали мешки мерзлым песком, на улицах укреплялись орудия прямой наводки. На подступах к столице насмерть встали войска Западного фронта. История завязала узел из пламенных дней суровой ответственности. Отсюда лучевыми потоками распространится надежда, в небывалом накале родятся тысячи и тысячи героев, возвеличится дух нации. Гитлеровцы шли на зимние квартиры, смакуя предстоящее тепло, мародерство, разгул, а воины армий Страны Советов, до крови прикусив запеченные, жаркие губы, сосредоточившись до твердости металла, решили либо победить, либо лечь костьми.

Месяца не осталось до годовщины Октября, еще не объявил с трибуны Мавзолея Верховный главком имена предков, но люди созрели, сбросили шелуху недомолвок, страха, беспечности, ибо раз и навсегда решалась судьба Родины: быть или не быть?

В коридоре послышался шум голосов, предупреждающий шепот у двери палаты, выходившей окнами на заснеженный переулок, раненый попытался приподняться, еще не остывший от фронтового нервного перенапряжения и мук, перенесенных на операционном столе. Забинтованный накрест, с рыжеватой щетинкой на впавших щеках, с лихорадочно блестевшими глазами, настороженно смотрел он в белую лазаретную дверь.

В палату вошел Сталин, в сереньком френче, еще холодный с мороза, с запотевшими в тепле седоватыми усами. Он глазами и кивком головы попытался успокоить раненого, прикоснулся к его широкой, крупной руке, присел поближе на кем-то услужливо подвинутый белый стул.

– Как же это вас угораздило, товарищ Еременко? – спросил он строго и, как показалось раненому генералу, с неодобрением.

Оправдываться в таком положении нет никакого смысла, да и вины-то не было, но и состояние человека, пославшего его командовать фронтом, можно было объяснить.

В истории случалось нечто подобное. Хотя бы эпизод с маршалом Даву, который лично, участвуя в атаке и будучи раненным, не получил от императора поощрения, в то же время другие маршалы, пребывавшие в безопасности, вдали от стычек, были награждены. В ответ на упрек Наполеон ответил: «Храбрость командующего отлична от храбрости командира гренадерской роты, маршал!»

– Пора привыкать к новой войне, – сказал Сталин, – прежний период войн, судя по всему, безвозвратно ушел…

– Как войска Брянского фронта?

– Не волнуйтесь, – Сталин впервые улыбнулся. – Ваши армии сохранили боеспособность, они фактически уже вышли из окружения. 50-я на подходе к Туле. Если вам нетрудно и вы в состоянии, товарищ Еременко, расскажите, что там происходило.

Он приготовился слушать, причем внимательно, не пропуская ничего, задавая вопросы, направляя мысль взволнованного его появлением человека, прежде всего подначального ему, дисциплинированного, такие до гроба верны своему делу и ответят за него, пока теплится хотя скудный огонек жизни.

Это необычное свидание явилось тем краеугольным камнем понимания и сближения, когда Сталин, человек до чрезвычайности недоверчивый, привыкший видеть возле себя разных людей, нередко блудливых совестью, неясных в той или иной мере, по-якобински жестко и впечатлительно воспринимал людей.

Началась не просто война, а смертельная схватка двух полярно противостоящих миров, и в этой борьбе, пока еще с туманным финалом, центральное место обязаны были занять все же люди; не механизмы, не штабные планы с самыми шикарными названиями, а люди, вот такие, простые в своем земном существовании, рожденные в саманных или бревенчатых хатах и избах, выкормленные жеваным ржаным хлебом, дети крестьян и рабочих, с обостренным чувством родины, и прежде всего русские в том широком понимании национальности, какое свойственно только советским людям, украинцам, белорусам и даже татарам или чувашам, гордившимся принадлежностью к общему горю новой, близкой им России.

Отсюда, от госпиталя близ старого Арбата, узкой и кривоватой боярской улочки, наметилась духовная близость этих двух совершенно неодинаковых людей, но связанных накрепко чувством взаимной ответственности перед Родиной.

– Хорошо, товарищ Еременко, – Сталин по свойственной ему привычке почти никого не называл по имени и отчеству, и сам не любил, чтобы его так именовали, – выздоравливайте. Москва на осаде, поэтому мы решили вывезти вас на Волгу, в Куйбышев. Там вами займется профессор Спасокукоцкий. Самолетом отправить, – Сталин обратился к сопровождавшим его. – Передайте мое указание товарищу Хрулеву.

Трудно поверить, однако факт остается фактом – распоряжение Сталина «переиграли». Вместо самолета раненого отправили в Куйбышев поездом, причем устроили на носилках на полу, так как вагон не был приспособлен для санитарных целей.

Что ж, зато я отлично помню, как некоторые «белобилетчики» из мира литературы и искусства уезжали в специальном эшелоне в международных вагонах вместе с дипломатическим корпусом. Андрей Васильевич Хрулев, будучи начальником тыла Красной армии, сумел разыскать затерянного генерала, поругал кого следует, распорядился, чтобы Еременко перенесли в вагон начальника эшелона.

Поезд быстро вытолкнули из Москвы, но, как известно, движение в тот момент массовой эвакуации шло далеко не по графику. По ниточкам коммуникаций вытягивались почти буфер к буферу длинные составы с людьми, оборудованием заводов, материалами, ценностями музеев, хранилищ, уникальными произведениями искусства… Застрявший в Рязани состав теперь уже протолкнуть было некому. Сам Еременко приказывает позвонить секретарю обкома товарищу Тарасову, который приезжает на станцию, вывозит генерала в обком, к себе в кабинет, связывается с Хрулевым, и тот посылает самолет. В очень тяжелом состоянии Еременко поступает в распоряжение прославленного хирурга Сергея Ивановича Спасокукоцкого.

Примерно восемь месяцев спустя мне также пришлось попасть на излечение в ту же больницу, и к тому же хирургу. Спасокукоцкий рассказывал мне об Еременко, о его невероятной жизнеспособности, страсти к выздоровлению: «Нам пришлось его выписать, направить в Москву. Ему хотелось быть ближе к войне… Мы заражались оптимизмом, верой в хорошее от этого русского могучего человека».

В то время Еременко командовал Сталинградским фронтом. Руководимые им войска отбивали сотни атак. Город горел. Оттуда приходили неутешительные сводки. Тяжело переживали это мы, раненые, и все же узнавая о том, что там Еременко, верили в стойкость – не могли немцы перешагнуть Волгу, вторгнуться в Заволжье, что считали вполне вероятным американские и английские корреспонденты, аккредитованные в тыловом Куйбышеве.

Мне пришлось забежать вперед, хотя я поступаю так сознательно, чтобы подвести читателя к центральной площадке истории, к Сталинградской битве.

У каждого полководца есть свой кульминационный взлет. «Умри, Денис, лучше не напишешь!» – сказано было создателю комедии «Недоросль». Ганнибал славен Каннами, Наполеон – Аустерлицем, Кутузов считал самым славным делом своей жизни – штурм Измаила.

Еременко как бы чувствовал, что все, сделанное им, была только предыстория, ему хотелось полностью раскрыть себя, и отнюдь не для ловли чинов или звезд. Ранение на окраине Борщева выбило его из колеи. Ему не терпелось снова в бой. События развивались успешно. Битва за Москву окрылила мечты, вдохнула радужные надежды в сердца патриотов, врага били, да еще как! Под ударами молотов по раскаленному металлу уплотняется его микроструктура. Наша армия выдержала испытание огнем, не раскололась на наковальне, упругой стала сталь, подтвердились вновь слова великого певца России:

Битва за Москву выявила резервы духа, пробудила в самой высокой форме чувство активной любви к родине, необоримое стремление к ее защите. Давно ушло благодушие, оно уступило место священной ненависти: «Смерть немецким оккупантам!» На время сменило общепролетарский лозунг Маркса в правом уголке газетных листов.

«Мое лечение подходило к концу, – пишет Еременко, – 23 декабря 1941 года я доложил в Ставку о выздоровлении и готовности приступить к служебным обязанностям. 24 декабря меня принял Верховный Главнокомандующий. Я назначался командующим 4-й ударной армией, входившей в состав Северо-Западного фронта, которым командовал П.А. Курочкин, бывший мой подчиненный на Западном фронте».

«Сталин задал мне совершенно неожиданный вопрос:

– Скажите, вы обидчивы, товарищ Еременко?

– Нет, не очень.

– Склянского вы знаете?

– Знаю.

– Так вот, будучи дважды наркомом, я в свое время подчинялся Склянскому – замнаркома. А вы не обидитесь, если мы назначим вас временно в подчинение товарищей, которые не так давно были вашими подчиненными? – Он разъяснил, что это решение вызвано необходимостью выполнения очень важной задачи, а он считает для этого подходящей именно мою кандидатуру.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что создавалась мощная ударная армия для прорыва вражеского фронта на большую глубину с целью вбить клин между войсками противника, действовавшими на московском и ленинградском стратегических направлениях. Я назначался командующим этой армией (4-й ударной), входившей в состав Северо-Западного фронта, которым командовал П.А. Курочкин, бывший мой подчиненный на Западном фронте.

Я ответил, что готов занять любую должность, если так сочтет нужным партия и если этим я принесу пользу Родине.

Сталин пожелал мне успеха в предстоящих боях и предложил побывать у Б.М. Шапошникова, чтобы более подробно ознакомиться с общим планом этого замысла и обсудить оперативно-организационные вопросы».

Необходимо хоть немного задержаться на 4-й ударной армии, для командования которой был направлен недавно оправившийся от ран генерал Еременко. Прежде всего, установим принципиальное отличие деятельности предыдущей от предстоящей. Еременко поручалось вполне определенно наступать. Это уже само по себе было новым, тем более после сравнительно долгого госпитального перерыва. Московская битва коренным образом изменила военно-стратегическую обстановку, и если ставить правильные акценты, то и психологическую. Не так давно редко кому приходилось разрабатывать крупные наступательные операции, прорыв укрепленных полос немцев, перешедших к обороне. Такая новость уже сама по себе не могла не радовать. Атмосфера стала другой, и уж меньше имело значение катастрофическое бездорожье на участке прорыва, слабость тылов и вооружения и вполне естественная кислинка во взаимоотношениях нового командарма с командованием фронта.

Именно в этой хорошо спланированной командармом и начальником штаба армии умным и дальновидным генералом Курасовым Еременко вновь ранен, причем не менее тяжело, и, что на него похоже, остается в войсках в течение двадцати трех решающий дней, проведя так называемую Торопецкую и Велижскую наступательные операции с носилок, под угрозой гангрены перебитой осколками ноги.

За период с 9 января по 5 февраля 4-я ударная армия вклинилась в стык между группами армий «Центр» и «Север», перерезала две рокады: Великие Луки – Торопец – Нелидово – Невель и Велиж – Духовщина – Ярцево.

За 28 дней наступления армия прошла с боями по прямой 250–300 километров, освободила около 3 тысяч населенных пунктов и ряд городов. Только убитыми враг потерял около 12 тысяч, не считая пленных. Наступление велось в морозы, в метели, в лесистой местности, по полному бездорожью, велось стремительно, казалось бы, до полного износа. И все же, выполнив задачу, армия тут же поступает в распоряжение И.С. Конева, командующего Калининским фронтом, и продолжает драться с врагом.

13 февраля Еременко сдает армию генерал-лейтенанту Ф.И. Голикову и отправляется в госпиталь. Снова тот же корпус Тимирязевки, знакомые хирурги, медицинский персонал. Теперь уже выздоровление затягивается, рана запущена, надо вылечить, научить ходить, казалось, впереди только одно – где-то за штабным столом, прочь полевые условия, как-нибудь подальше от блиндажей, фугасок, снегов, блокгаузов, утомительных поездок от компункта к компункту, под обстрелом, с опасностью для жизни в любой день, каждый миг…

Но нет, судьба решила иначе, хотя не только слепая судьба, генерал Еременко шел навстречу грозе, убийственным был для него покой…

* * *

Нетрудно представить настроение боевого генерала, вынужденного лежать на госпитальной койке в то время, когда разворачивались трагические события лета 1942 года. Враг далеко еще не был сломлен, и неудачи при попытке овладеть Москвой заставили его осмотрительней готовиться к операциям, использовать любые наши просчеты. Блицкриг не удался, но это не означало, что Гитлер отказался от своего намерения поставить на колени Россию.

Подсчеты, проведенные значительно позже, им можно верить, открывают следующие цифры, которые ныне рассматриваются как статистические данные, а тогда предвещали еще большую грандиозность борьбы, причем с неустойчивыми чашами весов.

Действующая армия СССР насчитывала 5 534 500 человек при 4959 танках, 40 798 орудиях и минометах и 2480 самолетов.

Противник имел на советско-германском фронте 5 588 000 немцев и 810 000 солдат сателлитов. Танков и самоходных орудий было у них 3230, самолетов 3395, орудий и минометов 56 940.

Таким образом, уступая в числе самолетов и артиллерийских систем, советские войска сумели получить от развернувшихся на востоке заводов превосходящее число танков. Набирал темпы могучий индустриальный курс на востоке. Свердловск, Челябинск, Пермь, Урал наряду с Горьким и другими приволжскими городами взялись за производство танков, самоходок, минометов, боеприпасов.

Лето 1942 года было отмечено рядом крупных неудач советского оружия. Мы не будем выискивать причин, очевидно, они неизбежны в таком большом и сложном деле, как война с не менее организованным и дальновидным противником. Факт тот, что советские войска были разбиты на Керченском полуострове, был оставлен героически оборонявшийся 255 дней Севастополь, крупное поражение было нанесено нашим войскам в районе Харькова, под Воронежем и в Донбассе. Немцы взяли Ростов, прорвали оборону между Доном и Северским Донцом и вышли в большую излучину Дона. В плане противника были захват Кубани, Ставрополья и Кавказа. Планы были реальны и подкреплялись хорошо снабженными, мобильными армиями. Противник отыгрывался за неудачи первой зимы, и положение нашей страны было далеко не легким. Фактически только летом 42-го немцы собрались и технически, и морально, вместо блицкрига решили рядом сокрушительных ударов все же триумфально закончить восточный поход.

Что и говорить, в такое жаркое время на койке не улежишь. Еременко форсирует выздоровление. Врачи принимают меры, чтобы беспокойный пациент не сбежал. Раньше времени он пытался стать на ноги, требует разрешить тренироваться в ходьбе. Навещающие его люди качают головами: кажется, Андрей Иванович отвоевался.

Раненый орудует телефоном, дозванивается до нужных ему лиц, требует, чтобы его скорее вылечили и отпустили, предлагает себя для фронта, в том или ином положении: «Если я 23 дня командовал с носилок ударной армией в ледяную стужу, то летом я и на одной ноге попрыгаю».

Положение складывается тяжелое. Фронты трещат. Еще рано говорить о коренном переломе. Жестокость сражений достигает своего апогея. Гитлер, непосредственно взявший в свои руки руководство Восточным фронтом, мечтает об отрогах Памира, о господстве на великой русской реке Волге, ему мерещатся не только древние Хива и Бухара, группа армий «А» устремляется через казачьи и городские районы по классическому пути давних грез фюрера Берлин – Баку – Бомбей. Вариант три «Б». Прямая бывшего англо-индийского телеграфа.

Группа армий «А», усиленная с 13 июля 4-й танковой армией Гота, сухопутная армада в тысячу с лишним танков, с тысячью самолетов, 167 тысячами человек была брошена для овладения Кавказом. Буденный, Малиновский, Черевиченко, Гречко, Тюленев, Масленников, Рыжов, Котов, Леселидзе, Петров, Вершинин и ряд других известных военачальников решали судьбу Кубани, Ставрополья, Кавказа и закавказских советских республик, пока враг развивал успех, стремительно продвигаясь к отрогам хребта.

В июле 6-я армия Паулюса втянулась в затяжные бои в районе так называемой большой излучины Дона. Это были дальние подступы к Сталинграду, Дон служил рубежом. Его крутое правобережье являлось удобным для обороны, хотя при современных средствах вооруженной борьбы природные условия стали второстепенным фактором. В основе лежали боевые действия живой силы и техники. Держать подальше немцев дальше от Волги было жизненно необходимо. Спешно подтягивались резервы, готовились рубежи. К середине июля наступавший противник получил подкрепление. На Сталинград двигалось по твердым, летним грунтам, с полным использованием всей мощной техники, как танков, так и самолетов, свыше четверти миллиона солдат элитной армии, имевшей за плечами победные марши по Чехословакии, Польше, Франции, Бельгии и Югославии.

Ставка наметила использовать генерал-полковника Еременко на Сталинградском направлении. Участились звонки в госпиталь, приезжали консультанты. Ведущий хирург категорически отказывал отпустить пациента. Но вот еще один звонок: Еременко у аппарата.

– Я готов выполнить любое задание командования!

– Высылаем машину, немедленно приезжайте. Вас ждут!

Ставка размещалась на улице Кирова, в одном из рядовых зданий, куда был выведен особый подземный ход, сообщавшийся с метрополитеном. Мусульманская комната, так называли комнату восточной орнаментовки.

Еременко оставил костыль в приемной, вошел в кабинет. Сталин прежде всего посмотрел на его ноги, перевел взгляд на ордена.

– Как себя чувствуете, товарищ Еременко?

– Хорошо! Готов выполнить любое задание!

– Тогда подойдите поближе. Вас ознакомят с обстановкой.

Еременко шагнул к столу, скривился от мучительной боли и, превозмогая ее, приблизился. Это не ускользнуло от пристального изучающего взгляда Сталина.

Сталин подождал, пока генерал справится с болью, сделал паузу, раскуривая медленно набитую им табаком от двух папирос «Герцоговина флор» пеньковую трубку.

Присутствующий здесь же Берия был менее деликатен.

– Готов выполнить? – последовал короткий смешок. – У него еще ноги плохо действуют…

Сталин остановил Берия недовольным движением руки и, чтобы замять неловкость, тут же попросил начальника Генштаба приступить к делу.

Еременко успел ответить Берии:

– Чтобы действовать, командующему прежде всего нужна голова, а ноги… – с сердцем добавил: – Ноги-то и так длинные… и слишком резвые… у некоторых командующих.

Последовал обстоятельный доклад о развитии военных действий в «большой излучине Дона», в непосредственной близости от Волги.

Ни у кого не оставалось повода для иллюзий. Осевая водная магистраль европейской России находилась под угрозой. Снова, лицом к лицу, вставала проблема защиты жизненно важных областей государства. Если зимой прошлого года стоял вопрос о захвате политического, национального центра страны, то теперь противник рассчитывал глубоко врезаться в тылы, овладеть важнейшими сельскохозяйственными и индустриальными областями страны.

Сталинград на сей раз не являлся только лишь «именным городом» и вопросы престижа почти не играли роли. Сталинград был ключом к Каспию, к Средней Азии, а также к основным источникам нефти. Ростов был уже взят, танки шли на Грозный и Майкоп, а теперь, если будет отрезан Баку, стратегическое поражение могло перерасти в катастрофу.

Стоя перед картой, изучая штабные стрелы, видя перед собой крупно начертанное слово «Сталинград», Верховный мог вспомнить свою молодость. Хотя лирические мотивы в данном случае являлись крайне второстепенными и не могли повлиять на железную логику событий, все же история предупреждала в самой откровенной форме, командир 4-го конного кубанского корпуса барон Врангель взял же в конце концов Царицын, почему же менее удачен будет марш-бросок отлично экипированной и обольщенной победами 6-й армии Паулюса.

Тем более с фронта доносили неутешительные факты о случаях трусости, нарушении дисциплины и воинского порядка. Вынашивался и созревал справедливо жестокий, продиктованный интересами спасения Родины приказ, который войдет в историю под номером «227». Отступать некуда, хватит, позади земли нет, только позор. Ни шагу назад! По трусам стрелять! Можно поучиться и у врагов. Беспощадная необходимость диктует свои законы, пусть взвоют «гуманисты», заградительные отряды будут стрелять по паникерам!

Люди, ныне судящие Сталина понаслышке или путем субъективных выводов, представляющие человека, возглавлявшего в течение тридцати лет Советское государство, каким-то людоедом или микроцефалом, не задумываются над трагедией Сталина, заключенной прежде всего даже не в недостатке обаяния или в его нетерпимости, а в неполноценности окружения.

По-видимому, Сталин сам был виновен в том, что иные окружавшие его люди приобретали обтекаемость, становились трусами.

К счастью для всех нас, при Сталине находились и другие люди, которые осмеливались высказывать свою точку зрения, советовать ему, разъяснять и не боялись опалы. Такие были из среды ученых, конструкторов, индустриальных руководителей предприятий, а также из военных. Сталин разрешал свободный обмен мнениями и крайние точки. Так было на военных совещаниях после маневров 1935 года, после финской кампании, когда ему пришлось скрепя сердце сместить с поста наркома обороны Ворошилова.

Получая назначение командующим Юго-Восточным фронтом, Еременко удивился принятому заранее решению о разделении Сталинградского фронта на два: Сталинградский и Юго-Восточный. Здесь же на карте он пытался доказать непродуманность разделения, опасные стыки, механический «водораздел» фронтов, без учета объективных условий. Решение было принято недавно, и выступать против «горяченького» трудно. Сталин выслушал возражения Еременко, подумал и все же оставил все по-прежнему.

– Надо руководить более компактной массой войск, товарищ Еременко. У нас зачастую бывает размах широкий, а организационное закрепление узкое. Многое утекает между пальцами.

– Все же я считаю…

– Езжайте, принимайте фронт, налаживайте, а мы еще подумаем, – строговато успокоил он. – Желаю успеха…

Таким образом, начался сталинградский период деятельности Еременко. Он достаточно полно описан самим маршалом в его книге «Сталинград», и вряд ли имеется необходимость рассказывать о всех стадиях Великого сражения.

На Волге были развеяны иллюзии гитлеровских союзников Италии, Румынии и Венгрии, пославших сюда свои армии – 8-ю (итальянскую), 3-ю (румынскую), 2-ю (венгерскую). Балканский и Апеннинский блок затрещал гораздо раньше, чем войска Толбухина и Малиновского подкатились к Балканам, а Александр и Брэдли форсировали Тунисский пролив и высадились в Сицилии.

Сталинградская битва явилась «большим субботником» всей страны. В ней принимали участие не только солдаты, офицеры и генералы, но также сталевары Лыствы, подростки, стоявшие у отцовских станков, женщины, заменившие своих мужей, пушкари Мотовилихи и Горького, оружейники Ижевска, Тулы, рабочие Челябинска, Свердловска, Иркутска, Казани, инженеры, конструкторы, партийные руководителя, те самые коммунисты, которые бестрепетно и толково доказывали делами и кровью свою приверженность социалистическому Отечеству.

В битве на Волге принимали участие колхозники, главным образом женщины, подростки, вернувшиеся с фронта инвалиды; они давали фронту хлеб и мясо, кожу и шерсть, хотя много земли, притом наиболее плодородной, было под пятой иноземцев.

Делить лавры Сталинграда – значит тешить себя, самообольщаться, выдавать нескромность за желание якобы восстановить правду.

Такая победа возможна раз в столетие. Она так же редка, как рождение гениев.

Но, как видно, не было простой случайностью, неким капризом судьбы, что в эту пору два Сталинградских фронта возглавлял генерал-полковник Андрей Иванович Еременко. В самом облике этого человека, как бы вырубленного из гранитного монолита, что нередки на Луганщине, есть нечто такое, что без слов говорило: «Этот не отступит, не уйдет сам и не позволит уйти никому, коль Родина приказала стоять насмерть». Мало этого, природа наделила его колоссальной поистине неисчерпанной энергией и железной волей.

В Сталинграде терялось отличие генерала от солдата. И тот и другой могли сидеть в одной и той же траншее, прихлебывать кипяток из консервной банки, грызть ржаной сухарь и отстреливаться из личного орудия в случае, если прижмет. И все же роль командира сказалась в оборонявшемся городе как нигде. Но только личный пример имел значение. Командиры открывали в себе новые качества, и здесь быстро вырастали их знания, что было вполне понятно и естественно. Здесь вырабатывалась железная воля, помогшая потом дойти до Берлина и освободить Европу; здесь окрепла вера в себя, в народ, в силу сплочения, и лицом к лицу почти каждый увидел врага в его натуральном виде, без помпы, не с нагло засученными рукавами в открытой башне танка, не в густой колонне, а запыленного, рваного, полуголодного, сражавшегося с мужеством отчаяния и убегавшего с бесстрашием труса.

Военная статистика называет цифру потерь врага в боях между Волгой и Доном за июль – ноябрь. Семьсот тысяч солдат и офицеров убитыми и ранеными, более тысячи танков, свыше двух тысяч орудий и минометов, более 1400 самолетов. Эти потери должны были нанести руки советских воинов, их тяжкий ратный труд, смешение дней и ночей, полный самоотказ от привычных норм человеческого существования.

Примерно двадцать восемь лет отделяет командира отделения 168-го Миргородского полка Русской армии от генерал-полковника, командующего самым ответственным фронтом войны все с той же Германией. Был кайзер Вильгельм, теперь фюрер Гитлер. В штыковой атаке, уложив нескольких вражеских гренадеров, был ранен немецкой пулей солдат русской армии Еременко, ныне израненный немцами генерал подсчитывает число отбитых атак и контратак, где нередко дело доходит до того же штыка. Еременко хорошо знает врага, но на войне всегда все по-иному, нет аксиом, нет формул и каждый раз приходится интегрировать по-разному.

Громкое название фронт. Но не ищите здесь хорошо налаженных штабных помещений, неимоверно трудно добиться устойчивой связи, приходится подсчитывать остатки того или иного соединения, выслушивать генералов, являющихся зачастую только с номерами некогда боеспособных частей. Еременко не привыкать организовывать, и он не заламывает рук, не просит подкреплений у Ставки.

В первые же дни с помощью весьма рискованного решения о снятии войск с более или менее пассивных участков он организует контрудары на участке 64-й армии М.С. Шумилова, да такой силы, что, чтобы повернуться с кавказского направления, танковая армада Гота вынуждена была перейти к обороне и оставить захваченный важный в оперативном отношении разъезд 74-й км в районе Абганерово. В дальнейшем Еременко своим приказом зачисляет в войска рабочих сталинградских заводов и этим в какой-то мере пополняет иссякающие ресурсы личного состава.

После стремительного удара в заснеженных Валдайских лесах предстояло организовать железную по своей стойкости оборону, учитывая приказ 227. Но и эту задачу он решает по-своему. Вот что говорит об этом сам Еременко:

«На отдельных направлениях наши воины самоотверженно оборонялись, действительно как бы вросли в красноватую твердую, как камень, землю приволжских степей, кое-где, стиснув зубы, нам приходилось отходить, чтоб сохранить силы и встретить врага на более выгодном рубеже, но на третьих, четвертых и пятых направлениях – мы контратаковали, мы шли вперед на превосходящего по силе врага».

Да, видно, секрет успеха обороны Сталинграда был в ее небывалой активности.

Четыре месяца длилась эта беспримерная оборона города, лишенного каких-либо долговременных укреплений крепостного типа. Две отборные армии при поддержке основной массы сил резерва гитлеровского главного командования рвались вперед. (Наши армии в то время по своему составу равнялись примерно немецкому армейскому корпусу.)

Один из выдающихся стратегических умов вермахта, участник составления всех основных планов германского Генерального штаба с начала Второй мировой войны генерал Фридрих Паулюс вел на Сталинград 6-ю армию, которая, по словам Мориса Тореза, как всесокрушающий вихрь пронеслась в свое время по Франции. Бронированные полчища 4-й танковой армии возглавлял генерал Герман Гот, второй после попавшего к тому времени в опалу Гудериана идеолог и практик танкового блицкрига.

Изощренный ум виднейшего германского генштабиста в сочетании с железным упрямством опытнейшего танкиста вермахта оказались бессильными сломить непреклонную волю и военное искусство тех, кто защищал волжскую твердыню.

Да, именно искусство.

Одним из примеров этого является создание фронтовой, а затем и армейских артиллерийских групп реактивных минометов, которые по сигналу командующего в течение десяти минут могли сосредоточить всесокрушающий удар в любой точке обороны города, где враг готовился нанести удар. О действиях заволжской артиллерии с проклятиями, а иной раз и со скрытым восхищением говорят те из немцев, кому удалось живыми выйти из сталинградского ада.

А ведь о таком использовании артиллерии не было сказано ни слова в тогдашних уставах и наставлениях, напротив, это было новшество, введенное Еременко на свой страх и риск вопреки артиллерийским авторитетам. Надо сказать, что из этих групп создали затем артиллерийские дивизии прорыва.

Попутно стоит сказать, что здесь у командующего возникла мысль о необходимости создания самоходной артиллерии, о чем было доложено в Ставку, и в дальнейшем наши Вооруженные Силы получили САУ, сыгравшие очень существенную роль в период, когда наступили годы возмездия и врага приходилось догонять, чтобы он не ускользнул от расплаты.

Имеются неоспоримые данные о том, что во время Сталинградской битвы Еременко не только впервые ввел новый метод массирования артиллерии, но внес и принципиально новые идеи относительно построения боевых порядков в наступлении.

Существовавшие тогда уставы заставляли бездействовать почти 70 процентов огневых средств. В дивизии из девяти батальонов бой могли вести не больше двух, остальные бездействовали. Нечто подобное случилось в давние времена, в Русско-турецкую кампанию 1877–1878 гг. Генерал Гурко (по инициативе Скобелева) решительно изменил построение боевых порядков, учитывая действие артиллерии и более современного стрелкового оружия, полученного турками из Франции.

Инициатива Еременко бесспорна, она подтверждена документом, приказом министра обороны № 306 1942 г. Задача, поставленная Верховным главнокомандованием, была выполнена. Сталин вскоре согласился с Еременко по поводу ошибочности разделения войск Сталинградского стратегического направления на два фронта и приказал ему принять командование также и Сталинградским фронтом.

Таким образом, на главном направлении в напряженнейшие два месяца, решившие судьбу не только Волги или Сталинграда, но и всей войны, Еременко руководил двумя фронтами, которые отбили 700 атак врага и нанесли столько же контратак и контрударов. В тот же период командующим двумя фронтами были подготовлены исходные районы для перехода в контрнаступление.

Независимо от стратегических замыслов Ставки, владевшей всей клавиатурой сопротивления, Еременко не мог не думать о контрнаступлении. Иначе и не могло быть. Нельзя же топтаться на месте. Одно дело думать о контрнаступлении про себя, так сказать, пребывать в мечтах, другое – активно к нему готовиться, смотреть вперед, рассчитывать, предлагать. Еременко предлагал Ставке свои планы. Они заключались прежде всего в глубоком анализе сложившейся обстановки и необходимых выводах из нее.

Дело в том, что в то время как две отборные немецкие армии увязли в затяжных боях на ближних подступах к городу и в самом Сталинграде, на флангах оказались армии сателлитов, низкая боеспособность которых была обнаружена при первых же, так сказать, экспериментальных контрударах по ним.

Войска Паулюса и Гота нужно было окружать, смыкать клещи, устраивать им тот самый котел, которым к месту и ни к месту любили щеголять немецкие генералы.

В то же время необходимо было командовать. В тесном блиндаже рождались широкие планы, но были и узкие, вплоть до отдельного взвода, пулеметного расчета, героической группки, ставшей насмерть и не сдвинувшейся ни на один сантиметр.

Рана плохо закрывалась, бессонные дни и ночи отражались не только на настроении. Прихрамывающий генерал по-прежнему не оставлял привычки лично бывать в частях. Рана кровоточила, гноилась, нога опухала. Каждая перевязка приносила мучения. Ни одного стона, только стиснуты зубы.

Наступил ноябрь 1942 г. 19-го войска Н.Ф. Ватутина (Юго-Западный фронт) и К.К. Рокоссовского (Донской фронт) в 7. 30 перешли в наступление. А 20 ноября при густом тумане-зимнике пошли в бой соединения Сталинградского фронта А.И. Еременко.

Генералы Н.И. Труфанов повел 51-ю армию, Ф.И. Толбухин – 57-ю, М.С. Шумилов – 64-ю, В.И. Чуйков сковывал своей 62-й армией силы врага в Сталинграде и тоже готовился к броску.

Следует напомнить, что окружение давалось трудно. Противник сражался мужественно. Атакующие части встречались шквальным огнем, и враг переходил в яростные атаки.

«Наступлению предшествовала тщательная подготовка, – пишет Иоахим Видер, офицер-разведчик 6-й армии в своей книге «Катастрофа на Волге», – проведенная советским командованием в грандиозных масштабах; наши вышестоящие штабы в общем были осведомлены о длительном процессе сосредоточения сил противника в лесистой местности и под прикрытием осенних туманов. Развивая наступление, превосходящие танковые и кавалерийские соединения русских в тот же день молниеносно обошли нас с севера, а на следующий день с востока. Вся наша армия была взята в стальные клещи. Уже три дня спустя в Калаче на берегу Дона кольцо окружения сомкнулось. Соединения русских непрерывно усиливались».

Здесь все правильно, кроме того, что именно вышестоящие штабы врага не имели понятия о подготовке к контрнаступлению. Об этом сказал Йодль на допросе на Нюренбергским процессе.

Завершив окружение, советские войска одновременно с ударами по окруженным, выполняя план операции «Сатурн», начали расширять внешний фронт окружения на 150–200 км. Не всё проходило гладко. Враг дрался с не меньшей энергией. На карту ставились не только отдельные судьбы. Отступавшие с Кавказа гитлеровцы понимали, что значит для них каждая минута промедления или неудачный бой.

На авансцене вновь появляется фельдмаршал Манштейн, теперь в роли ангела-спасителя войск Паулюса. Во главе группы армий «Дон» Манштейн ведет на выручку отборные танковые дивизии. Манштейн грозно стучит кулаком по стенам котла. Его танковые соединения буравят оборону, военное счастье клонится на его сторону, но рано ему на сей раз торжествовать победу.

Еременко заблаговременно усилил угрожаемое направление, предвидя удар с юга.

Генералу Труфанову и его 51-й армии пришлось потесниться. Манштейн форсировал реку Аксай-Есауловскую. Танки стремились вперед, и, казалось, вот-вот возникнут бивуачные костры 6-й армии. Надо сказать без всякой натяжки, не знаю, как строилась оборона на картах, но на поле боя успех обеспечили бойцы, те, кто стал насмерть.

Мне приходилось встречаться с подполковником М.С. Диасамидзе, командовавшим полком на участке главного удара врага. Диасамидзе был ранен в ногу и говорил сдержанно. Драматические события свершились недавно, и все еще было настолько свежо и сочилось кровью, что обычных слов не хватало. Противнику пришлось туго. Нечеловеческая стойкость в течение трех суток достойна эпических описаний.

Фельдмаршал хвалился впустую. Ему не удалось деблокировать Паулюса. Опозорился и Геринг, давший клятву устроить надежный воздушный мост. Сколько угодно солдат, патронов, амуниции, хлеба. Вывоз раненых? Пожалуйста! Он, Геринг, обеспечит Паулюса до весны, а потом новый мощный удар и временная неудача превратится в новый небывалый успех немецкого оружия, как под Харьковом и Барвенково.

Но воздушный мост, который был все же отнюдь не легкомысленной затеей, ибо Германия располагала мощным воздушным флотом и сетью аэродромов на подступах и в самом котле, был ликвидирован авиацией и зенитной артиллерией Сталинградского фронта. Последняя дорога, «окно» в небо было закрыто. Наступал последний акт грандиозной трагедии.

В течение нескольких недель было сбито полтысячи самолетов. В первый же день организованной Еременко воздушной блокады было сбито несколько десятков самолетов, погибли до полусотни отборных ассов люфтваффе, а 30 человек попало в плен, в их числе внук железного канцлера Бисмарка граф фон Эйнзидель. По приказу Сталина Еременко предложил этим летчикам направиться к Паулюсу и разъяснить ему и его генералам, что песенка их спета. Но пилоты отказались, плен казался им лучшим выходом из игры.

В заключительном этапе эпопеи, вошедшей в историю под именем Сталинградской битвы, Еременко участвовать не довелось. Плоды его ратного труда пожали другие. Это, конечно, громадная несправедливость. Даже у Г.К. Жукова недостало аргументов, чтобы убедить Сталина в целесообразности того, что уничтожить сталинградскую группировку врага должен не Сталинградский, а Донской фронт. Он поручил это сделать начальнику штаба фронта И.С. Варенникову. Сталин не любил, чтобы слава победы доставалась тому, кто более всего ее достоин, поддерживали его в этом, как видно, и те, кто его окружал. После пленения Паулюса в печати пестрели иные имена, но сотни тысяч воинов, которые знали своего командующего, разнесли по стране весть о том, кто руководил ими на протяжении пяти самых жестоких месяцев битвы, благодаря кому 330 тыс. солдат и офицеров – элиты вермахта – оказались в железном кольце, из которого по сухопутью не вышел ни один человек.

Сталинград надломил ось. Италию сразу залихорадило. Нацелившаяся для атаки Япония прижала лапы. Заколебалась Турция, так как далеко были отброшены немецкие дивизии, нацеленные для овладения перевалами Кавказа и вторжения на ту сторону хребта. Разгром армий Венгрии и Румынии привели к внутриполитическому кризису в этих странах. Финская военщина также присмирела.

«Для Германии битва под Сталинградом явилась самым тяжким поражением за всю ее историю, для России же ее величайшей победой. В сражении под Полтавой (1709 год) Россия стала великой европейской державой; Сталинград положил начало ее превращению в одну из двух могущественнейших мировых держав». Так пишет участник и исследователь битвы между Доном и Волгой бывший гитлеровец генерал Г. Дерр.

Это не был спектакль с заранее разыгранным интермедиями, слишком неустойчива была историческая сцена и чаша весов колебалась, готовая перетянуть либо в ту, либо в другую сторону. Победа на Волге явилась катастрофой для противника, переломом общественного мнения всей Второй мировой войны, и самое главное – она доказала силу советского строя, веру в партию, зрелость командных кадров как руководителей, так и исполнителей. Эта победа убедила самых закоренелых скептиков в могуществе системы национальной организации.

На правобережье Волги, в холмистых и буерачных степях свалили бешеного волка, с отметинами на шкуре, с рваным хвостом и ощеренной пастью.

Полтора миллиона потеряли войска противника возле далеко не тихого в ту пору Дона и Волги. Полтора миллиона отнюдь не трусов, а храбрых солдат, чего не отнять у немецкого мужчины, надевшего армейский мундир. Но против них шли вдвое-втрое более храбрые, более дисциплинированные советские бойцы, шли на справедливую битву за свою родину, за ее свободу. И в этом народном подвиге есть доля верного сына народа, прославленного полководца нашей Родины Андрея Еременко.

С января 1943 г. Андрей Иванович во главе Южного фронта (такое название получил Сталинградский фронт) ведет наступление на Ростов. Уже взят Батайск, войскам рукой подать до бывшей столицы «Всевеликого войска Донского» – Новочеркасска. Но болезнь, связанная с предыдущими тяжелыми ранениями, вырывает его на несколько месяцев из строя. Лишь в апреле 1943 г. он снова на ногах и принимает Калининский фронт.

В этот период Гитлер готовится дать реванш за Сталинград ударом на Курской дуге. Этот план разгадан советским командованием. В район Курска, Орла, Белгорода стягиваются главные силы нашей армии. Но враг не должен иметь передышки и на других участках фронта, особенно в самом центре, в районе Духовщины и Смоленска. И вот по приказу Ставки сравнительно небольшими силами без достаточных артиллерийских и танковых средств здесь организуется наступление.

Удары войск Калининского и Западного фронтов столь яростны и настойчивы, что вражеское командование не только не сняло с этого направления войска в помощь тем, что находились в районе Орла и Белгорода, но, наоборот, передвинуло на центральный участок до десятка дивизий. И что же, все-таки Смоленские ворота, ведшие в Прибалтику и Восточную Пруссию, были открыты, освобождены Смоленск, Духовщина, Невель. Здесь А.И. Еременко получил звание генерала армии.

На Калининский фронт приехал к Еременко Сталин. Это был единственный случай за всю войну, когда политбюро разрешило ему выехать в действующую армию. Главной целью поездки, видимо, было стремление дать понять командующему и его войскам, что решаемая фронтом задача, несмотря на скромные силы, имеет отнюдь не меньшее значение, чем задача фронтов, участвовавших в Курской битве. Кто знает, быть может, Сталин хотел и как-то сгладить ту явную несправедливость, которую он допустил по отношению к Еременко на заключительном этапе Сталинградской битвы.

В дальнейшем Андрей Иванович еще и еще раз демонстрирует свое умение малыми силами добиваться крупных побед. Так было в Крыму, где Отдельная Приморская армия стремительным ударом освободила Южный берег полуострова, спасла от разрушения его прекрасные здравницы. Поистине молниеносно от Керчи до Севастополя прошла ОПРИМ, как сокращенно называли ее военные. Отдельная Приморская слаженно взаимодействовала с входившими в ее оперативное подчинение Черноморским флотом, которым командовал Ф.С. Октябрьский, Азовской военной флотилией С.Г. Горшкова и воздушными армиями А.А. Вершинина и В.В. Ермаченкова.

Перед штурмом Севастополя Приморская армия перестала быть Отдельной и вошла в состав 4-го Украинского фронта. Она штурмует Севастополь, находясь в боевых порядках рядом с 51-й армией Я. Крейззра. Командует армией генерал Мельников.

Еременко же с берегов Черного моря был направлен в Прибалтику, сменив М. Попова на посту командующего 2-м Прибалтийским фронтом. Освобождены Резекне, Даугавпилс, Мадона, форсированы, казалось бы, неприступные Лубанские болота, и во взаимодействии с 3-м Прибалтийским фронтом враг выбит из Риги с огромными для него потерями.

Хочется отметить одно из полководческих качеств Андрея Ивановича, характерное для него, человека из народа. Там, где разводят руками специалисты, рисуя все мрачными красками, как это было перед Лубанами, Еременко только лукаво ухмыляется, если только эти пессимисты не заронили в его сердце гнев. «Ладно, вы идите, отдыхайте», – и, когда «лишние люди» расходятся, он приказывает: «Позовите тех, кого отыскали, местных жителей, партизан. Фрунзе Сиваш перешел с одним поводырем, найдем и мы, по примеру Михаила Васильевича»…

В хате появляются старожилы, латыши, бородачи, партизанившие в болотах, они-то знают их получше топографов. «Пройдем не только пехотой, но и артиллерию вытянем!» – убежденно говорит Еременко, и начинается дотошная подготовка. Командующий тут как тут, он во все проникает, «сует свой нос», а что делать? Надо предусмотреть инженерные мероприятия, заготовить средства для преодоления болот, а это значит подвезти жерди для частей, приспособить артиллерию для переброски по топям, мало ли чего…

Взять врага внезапно, чтобы он не успел и портянки завернуть. Достойно внимания то, что, когда после войны историки стали с лупой в руках щупать попавшие в наши руки отчетные карты германского Генштаба, оказалось, что перед войсками 2-го Прибалтийского фронта были самые плотные, насыщенные вооружением, техникой, людьми боевые порядки, хотя фронт имел всего лишь 360 танков, это в 4 раза меньше, чем соседний 1-й Прибалтийский фронт.

А не поучительно ли, что преодоление пояса укреплений перед Моравска Остравой, наиболее труднодоступного участка Карпат, и крутые водоразделы, прикрывающие центр Европы, достались 4-му Украинскому фронту. Его возглавил Еременко, сменив И.Е. Петрова. Войска вплотную подошли к бывшей границе Чехословакии и Германии, укрепленной в свое время по проекту французских инженеров, дублировавших в миниатюре линию Мажино. Немцы дополнительно произвели фортификационные работы и объявили линию неприступной. Что и говорить, чехословацкая линия Мажино представляла собой твердый орешек. Вырытое на пересеченной местности с использованием естественных складок, с казематами и складами, оснащенное артиллерией, многоствольными минометами, с минными полями, куда ни ступишь – взрыв, чехословацкое Мажино поджидало отчаянных храбрецов с вожделением.

В этом районе некогда служил Людвиг Свобода, командовавший чехословацким корпусом, входившим в состав фронта. У него были еще офицеры, его товарищи по службе. Они дали ценные сведения о тайнах укреплений и совместно с командованием фронта оперативно наметили их ахиллесову пяту для штурма в первую очередь.

«Вторые Лубаны» удались как нельзя лучше. Первостепенное значение имело качество дивизий, выпестованных такими зрелыми военачальниками, как А.А. Гречко, командовавший 1-й гвардейской армией, К.С. Москаленко – 38-й, А.И. Гастилович – 18-й, П.А. Курочкин – 60-й. Какие укрепления могли выстоять перед этими могучими армиями, устремленными к центру Западной Европы!

* * *

Возвращаясь к запевным строкам этого очерка, хочется воскликнуть о каждом бойце нашей воистину легендарной армии. Они знали «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть» – страсть к борьбе за свободу своей Отчизны.

Сужая рассуждения до жизнеописания одного из наших выдающихся полководцев, хочется сказать: он был лично храбр и обладал свойствами, нужными для роли, за которую взялся так горячо и ответственно. Он умел ладить с людьми, несмотря на остроту и резкость своего характера. И люди доверяли ему – бывшему солдату миргородского полка, носившему в ранце своем жезл маршала. Война – сложное явление, если так можно назвать последовательную цепь трагедий, разыгрываемых огромными массами людей на сцене общемировой истории.

Еременко и встречался на протяжении своей удивительной жизни с массой людей, как их предводитель. Каждый из них видел и понимал его по-разному, а все вместе они могли о нем сложить общее, беспристрастное, как и положено разумному коллективу, мнение.

В разное время, в беседах или на бумаге, А.И. Еременко высказывал и такие мысли, с которыми можно поспорить, вернее, обсудить, повинуясь не запальчивости, а здравому смыслу и прицелу на дальнейшее, думая о том, как истолкование тех или иных событий послужит объективной истине и верности понимания потомками того, что свершено нами. И мне думается, что бесспорно в целом все написанное Андреем Ивановичем будет служить именно этим благородным целям.

Родина наградила Маршала Советского Союза А.И. Еременко пятью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, полным краснознаменным бантом, почетным оружием, тремя орденами Суворова 1-й степени, орденом Кутузова 1-й степени.

Освобожденные страны удостоили его своими орденами. Народ выбирает его депутатом верховной власти Страны Советов.

А.И. Еременко с клинком подвысь провел сводный полк 4-го Украинского фронта в незабываемый день Парада Победы 1945 года. Полк дислоцировался в районе исторической Красной Пресни. Оттуда шел он под ликующие клики народа на Красную площадь, куда так и не ступил кованый сапог гитлеризма, хотя древние шатровые башни Кремля якобы рассматривали в цейссовские бинокли германские генералы.

Полк пел песню, ее сочинил сам командующий, а мотив родился от души. В песне той также слова: