Действие пьесы происходит в XV в. в западноевропейском государстве, где избалованный и вообразивший себя богом король Дагобер Крюэль, преступая законы естества и доказывая свое всемогущество, намеревается соединиться браком со своей семнадцатилетней красавицей-дочерью. Окружение короля готово оправдать любое преступление правителя, лишь один Этьен – представитель ремесленного люда – поднимает голос протеста, но он бессилен что-нибудь изменить. И как ни странно, на помощь дочери Бланке приходит в итоге честолюбивый брадобрей и шут Аристид, который перерезал королю горло. Как показал Луначарский, власть короля зависит от случайности, даже брадобрей может прервать ее, и это говорит о слепоте власти и бессилии сильных мира сего. В 1906 г., когда пьеса была опубликована, это не могло не звучать как дерзкий антимонархический выпад, автор же называл свою пьесу «критикой власти в одной из ее наиболее чистых форм»[726].

Любопытно, что и в дальнейшем действие большинства пьес Луначарского во многом в силу его увлеченности европейской историей и культурой будут происходить в Европе в средневековые времена. Первая же его «ученическая» пьеса «Искушение», навеянная «Фаустом» Гёте, написанная в 1895 г., но напечатанная лишь в 1922 г., повествовала о смелом и вольном духом послушнике Мануэле, преодолевающем религиозные догматы, плотские искушения и вместе со своей возлюбленной Фолеттой нашедшем свое счастье.

Успех пьесы «Королевский брадобрей» окрылил Луначарского. Летом 1906 г. он писал Горькому о намерении «приступить ко второй драме в том же стиле. Она задумана бесконечно шире, называется «Предтечи» и имеет главными действующими лицами демократию. Если ближайший мой кружок принял радушно первое чтение «Брадобрея», – то первое чтение 3 частей новой пьесы произвело фурор…». Луначарский просил Горького помочь в издании его пьес, в том числе пьесы «Из мира иного», в сборниках «Знание», посетовав при этом, что им пришлось расстаться и что фатум-случай продолжает влиять на судьбы людей: «Ужасно грустно, что Вы где-то далеко и что Вас не придется скоро увидеть. Между тем я ожидал много пользы от нашего знакомства, мне даже казалось, что в нем сказывается некий фатум, закономерность, сближающая родственные элементы, – в мире есть смешение гармонии и хаоса, и, кроме фатума относительно разумного, существует еще бессмысленный фатум – случай. Остается вздохнуть…». Горький, с долей скепсиса оценивавший творения Луначарского, все же решил помочь: «Человек он с талантом и, по-моему, может написать хорошую вещь, однажды»[727].

Позднее, после потери уже второго ребенка, Луначарский, по его словам, «отошел от политической работы», он путешествовал вместе с женою по разным местам Италии, писал «маленькие фантазии-пьесы», в том числе «Юный Леонардо», и работал над будущей драмой «Фауст и город»[728]. В 1916 г. Луначарский приступил к написанию пьесы «Освобожденный Дон Кихот», которую он сам выделял как свое любимое и наиболее удачное драматическое произведение, посвященное «Моему милому другу Анне Александровне Луначарской».

Однако закончить пьесу ему удастся только в 1922 г. уже в новой Советской России. Эта пьеса действительно как нельзя лучше раскрывает творческую манеру Луначарского-драматурга. Здесь есть и откровенная «злоба дня» (победоносная революция), и стержневая глобальная идея (взаимоотношения между победившим народом и старой интеллигенцией), и весьма своеобразное, конъюнктурно искривленное видение истории, и явный революционный «пропагандизм». Смысл своей пьесы автор видел в изображении «под чертами Дон Кихота современного идеалиста в его столкновении с революционной действительностью»[729].

В итоге основным прототипом главного героя пьесы – «современного идеалиста» – стал Короленко, а наряду с ним также Р. Роллан, повторявший те же «самые добросердечные пошлости». Автор пьесы не скрывал данного обстоятельства. В лекции, прочитанной в Коммунистическом университете имени Свердлова, он говорил, что Короленко «сделался во многом как бы благородным Дон Кихотом, защитником угнетенных!»[730], а в уже упоминавшейся брошюре «Пять лет революции» отнес писателя к «прекраснодушным Дон Кихотам». Он неоднократно подчеркивал близость друг к другу обоих прототипов пьесы, которая была закончена в начале 1922 г., то есть через несколько месяцев после смерти Короленко.

Если обратиться к содержанию пьесы, то не без оснований может показаться, что она лишь наполняет художественным материалом ту схему, которая содержится в статьях наркома о Короленко. «Благородный», «чистый» Дон Кихот – сторонник «непротивленчества», «праведник», «защитник угнетенных» – проповедует идеалы «правды и добра». Но революция, происходящая в стране, пугает его. Когда восставшие выпускают рыцаря из темницы, куда он был заточен герцогом, Дон Кихот спрашивает: «Сеньоры! Не совершаете ли вы насилия? Если вы действуете во имя правды, не забываете ли о милосердии?» И слышит слова одного из предводителей восстания, студента Дон Валтасара, который, «громко смеясь», отвечает: «Чудак! Сейчас мы рубим и стреляем на всех улицах города».

Первая страница пьесы А.В. Луначарского «Освобожденный Дон Кихот» с посвящением жене наркома А.А. Луначарской.

Машинопись. 1922 г. (РГАСПИ)

Симпатии автора полностью на стороне победивших революционеров, а не путающегося под их ногами Дон Кихота. Вождь восставших кузнец Дриго Пас издает приказы, в которых говорится, что тот, кто не будет их исполнять, «объявляется врагом народа и при первой возможности будет повешен как собака». «Мало приказать, – разъясняет он одному своему сподвижнику. – Проклятая страна! Для того чтобы сковать в ней силу, которая даст народу свободу, надобна железная дисциплина. Без страха вся эта сволочь думает только о том, чтобы спрятаться в кусты или грабить для собственного брюха. Каррамба! Я уверен, что пока мы не повесим двух-трех дезертиров, другие не поймут своего гражданского долга… Порядок в нашей полудикой стране может быть водворен только мерами свирепыми. Кто мешает – будет стерт с лица земли»[731].

Протестующему против казней и насилия Дон Кихоту не внемлют «железные вожди». Только из любезности Дриго Пас соглашается «слушать бесполезные слова» Дон Кихота. Все обвинения рыцаря («Вы должны противопоставить насилию старого мира милосердие нового. У вас же тюрьмы полны заключенными за убеждения. У вас всякий льет свою и чужую кровь. У вас смерти и казни». – Луначарский как бы воспроизводит в упрощенной форме то, что говорил ему в Полтаве Короленко) вызывают у вождя лишь возмущение: «Мне некогда слушать вздор. Идет война за величайшее благо. Надо победить, раздавить врага, который иначе разгромит нас и нашу надежду. Все для победы! Расслабленные пусть идут к черту… или там… к богу. Дворяне и народ не могут щадить друг друга. Только огонь или вода. Мы или они…» На предупреждение Дон Кихота, что он будет продолжать защиту угнетенных, Дриго Пас заявляет: «И мы так же посадим вас в тюрьму, как герцог» и признается: «Да, мы тираны. Да, мы диктаторы». Диктаторы «во имя свободы»[732].

Как видим, Луначарский довольно откровенно развивает в пьесе аргументы в защиту «красного террора» и революционной беспощадности, вкладывая их в уста «несгибаемых революционеров». Небезынтересно, что советский литературовед Н. Трифонов в статье о Луначарском и Короленко допускал «лестное» сравнение Дриго Паса с Лениным, противопоставляя его «революционный гуманизм» «абстрактному, либерально-прекраснодушному гуманизму» Дон Кихота, а за ним и Короленко[733].

Стремясь обосновать «мораль» своей пьесы, искажая при этом реальность, Луначарский прибегает к весьма сомнительному приему, если иметь в виду реальных прототипов главного героя пьесы. Дон Кихот, поддавшись благому порыву, содействует освобождению из тюрьмы предводителя контрреволюционных сил, хищного графа Весконсина, и тем самым способствует обострению жестокой борьбы (никаких аналогий подобного рода в биографии Короленко найти невозможно; поступок Дон Кихота равноценен тому, если бы Короленко участвовал в освобождении из екатеринбургского заточения Николая II или захваченного в плен Колчака).

За это «предательство» Дон Кихота приговаривают к изгнанию. На прощание Дон Валтасар говорит рыцарю, повторяя логику статей Луначарского о Короленко: «Ах, Дон Кихот, вы не годитесь в граждане истекающей кровью голодной Республики, руководимой людьми, которые народной буре хотят во что бы то ни стало дать победу и сквозь Чермное море, пески пустыни и жестокие сечи ввести народ в обетованную землю. Но когда придем мы в обетованную землю, когда снимем мы кровавые жаркие доспехи, вот тогда-то позовем вас, бедный Дон Кихот, вот тогда скажем мы: «Войдите под завоеванные нами кущи помочь нам творить добро… О, тогда вы станете поистине освобожденным Дон Кихотом»[734].

В эпилоге Дон Кихот выглядит обреченным и поверженным. Даже его верный оруженосец Санчо Панса говорит о нем: «Старик плох. Он вообще-то помешан, а вы ему перемешали и самую помешанность». Строгий приговор выносит себе и сам рыцарь, растерянный, подавленный, ощущающий «смертельную рану на груди души». «…Что вообще делать нам, людям? – вопрошает он. – Я ничего теперь не знаю. Поистине я – как слепец»[735].

Любопытно, что пьеса «Освобожденный Дон Кихот» Луначарского, завершенная им именно в 1922 г. и поставленная в 1925 г. в Берлине, содержала в себе намеки на высылку интеллигенции в судьбе «рыцаря печального образа», который не понял и не принял свершившейся по ходу сюжета революции, выступал с осуждением жестокостей и террора и был изгнан из страны как враг народа. Парадоксально, но в этой пьесе «защитник угнетенных» превратился в их противника, его абстрактный гуманизм не вписался в эпоху потрясений, и Луначарский, который сам то и дело проявлял заступничество за жертв революции, причислил Дон Кихота к «пассажирам философского парохода». Актуальное звучание пьесы во многом определило ее успех в те годы в театрах Советской России и зарубежных стран. И как ни странно, эта, пожалуй, лучшая из пьес наркома до сих пор может вызывать к себе интерес зрителей и читателей, что подтверждают размещенные в интернете радиоспектакль по пьесе под названием «Играем Луначарского» с участием актера Ю. Яковлева в роли Дон Кихота (2017)[736], а также кукольный мульт-фильм «Освобожденный Дон Кихот» (1987)[737].

Удивительно, но Луначарский прекрасно знал, когда писал эту пьесу, что его самого часто за спиной зовут Дон Кихотом, то и дело бросающимся на защиту интеллигенции и ее представителей, борющимся с недостатками советского строя. И он, вероятно, специально в своей пьесе, как бы реабилитируя себя в качестве «твердого революционера», показал моральный и духовный крах «мягкого» Дон Кихота, проигравшего в своей борьбе истинным «защитникам народа». Однако после завершения автором пьесы пройдет всего 7 лет, и уже сам Луначарский будет выступать в качестве «поверженного» Дон Кихота, когда ему придется под давлением обстоятельств уйти со своего поста. И в последние годы жизни не будет ли он сам напоминать такого же, почти отошедшего от дел, задумавшегося о пройденном пути праведника, которого он ругал до этого «бранными эпитетами»?

Книга А.В. Луначарского «Фауст и Город. Драма для чтения» с иллюстрациями С. Чехонина. Петроград, 1918 г.

Пропагандистская, конъюнктурная нацеленность пьес Луначарского видна невооруженным глазом. Вот и драме для чтения «Фауст и Город», законченной Луначарским еще до революционной смуты, но изданной впервые в 1918 г., присущ особый авторский почерк, своеобразие которого заключается прежде всего в показе идей революционного переустройства общества, откровенно поданных «на злобу дня». Пьеса иллюстрирует конфликт между гениальной личностью (Фаустом) и коллективным всепобеждающим началом, собирательно названным Город.

В пьесе восставший народ строит свободный, великий город Тротцбург, который «должен показать пример нового строя, великое братство трудящихся», и Фауст, покинувший город, в конце концов возвращается в него, чтобы вместе с народом в «коллективном труде» создавать новое общество. В подарок жителям города он приносит изобретенного им «железного работника» с «неизмеримыми возможностями» («Он пилит, сверлит, точит, рубит, кует») и тут же умирает, счастливый, просветленный, со словами «Мгновенье счастья, стой!» на устах.

Победивший народ ликующим хором поет в драме:

Что за «царь» и на каком «троне» представлялся в 1918 г. в воображении читателей драмы или зрителей ее театральной постановки, гадать не приходится. Луначарский относился к Троцкому с особым пиететом даже в те годы, когда его звезда уже начала закатываться. И ценил нарком не только «властность» и «изящество» председателя Реввоенсовета, но и его взгляды по культурным вопросам. Сам Троцкий, озлобленный на многих вождей большевиков, сохранял и в 1934 г. к Луначарскому определенный пиетет и отмечал в некрологе: «Министр революции был не только ценителем и знатоком театра, но и плодовитым драматургом. Его пьесы раскрывают все разнообразие его познаний и интересов, поразительную легкость проникновения в историю и культуру разных стран и эпох, наконец, незаурядную способность к сочетанию выдумки и заимствования. Но и не более того. Печати подлинного художественного гения на них нет».

Сюжеты пьес и сценариев Луначарского рождались из пережитого и увиденного им на «дорогах истории». Так, в 1922 г. нарком принял активное участие в процессе над правыми эсерами и тут же задумал пьесу и кинороман «Комета», замысел которых он так объяснил в своем письме в Совкино к И.П. Трайнину 15 сентября 1928 г.: «Оригинальными чертами этого романа могла бы быть атака на самое правое крыло эсеров, на их политическое и якобы героическое прошлое. Дело это мне хорошо знакомо, так как я был вхож в разные «салоны» правых эсеров в Париже и, кроме того, как общественный обвинитель по делу эсеров много рылся в материалах. Воспользовавшись моим отпуском в Висбадене, я написал либретто или расширенное экспозе. Мне показалось при этом, что реализация этой картины возможна только за границей. Мне нужен Париж, мне нужен какой-то элегантный южный курорт. Вместе с тем, однако, часть сцен происходит в России». Жаль, но кинофильм «Комета» поставлен так и не был, а хранящийся в фонде писателя в РГАСПИ экземпляр сценария так не был опубликован.

Следует отметить, что особые успехи ждали молодую жену Луначарского Н.А. Розенель именно в кино. Еще в 1924 г. она была приглашена в Грузию на съемки фильма «Поджигатели» по пьесе Луначарского. Затем последовала экранизация «Медвежьей свадьбы» по сценарию мужа. А в 1926 г. в стране «прогремел» приключенческий фильм «Мисс Менд» по роману М. Шагинян. Эта картина, по словам Розенель, «имела настоящий успех: вызывал смех Игорь Ильинский с друзьями-журналистами Барнетом и Фогелем, был страшным и отталкивающим фашист Чиче, вызывала симпатии публики скромная и вместе с тем решительная мисс Менд – Наталья Глан. И я с удовольствием играла свою «злодейку» в вечерних туалетах»[739].

Затем последовала знаменитая картина «Саламандра» по сценарию Луначарского, в которой Розенель играла привлекательную жену ученого Фелицию Ланге. Примечательно, что этот фильм был одним из первых фильмов совместного российско-немецкого производства, и жена наркома в 1928–1929 гг. провела почти год на съемках этого фильма и других картин в Германии, войдя в элиту европейского «немого кино», познакомившись там с И.И. Мозжухиным, М.Ф. Андреевой и со звездами европейского экрана. Именно в Берлине Розенель был предложен трехгодичный контракт на прекрасных условиях с кинофирмой «Метро-Голдвин-Мейер». Как вспоминала об этом актриса, «материальные условия были блестящими, лучшими, чем я могла ожидать в самых смелых мечтах. Но там был указан срок: договор заключается на три года… Я встретилась с представителем Метро-Голдвин-Мейер и сказала, что я согласилась бы заключить договор с его фирмой на полгода, если мой муж разрешит и театр продолжит отпуск. Представитель американской фирмы посмотрел на меня, как на сумасшедшую…

– Это исключено!»[740]

Фильмы «Мисс Менд» и «Саламандра» в новом, оцифрованном виде представлены сейчас в интернете, и они могут дать представление об облике и таланте Н.А. Розенель, которая была для «немого кино» с ее выразительными чертами настоящей находкой. Как вспоминала артистка К.В. Пугачева, «в Москве, да и не только в Москве, все знали Наталию Александровну как актрису и как жену Анатолия Васильевича. Как актриса после «Мисс Менд» и «Саламандры» она была так популярна, что ее узнавали на улицах. Особенно горячими ее поклонниками были мальчишки – продавцы газет. Кроме этого, Наталия Александровна была талантливой переводчицей (среди ее переводов были такие значительные пьесы, как «Перед заходом солнца» Гауптмана), режиссером и автором замечательных мемуаров. Но, главное, она была прекрасным человеком – добрым, щедрым, преданным искусству, верным и бесстрашным в своей верности к друзьям и к памяти замечательных людей, с которыми ее соединила жизнь»[741].

В своих воспоминаниях жена наркома подробно описала, как Луначарский работал со многими мастерами советского кино. И можно согласиться с ней, что еще не изученный в полной мере вклад наркома в развитие советского кино был весьма значительным: «Анатолий Васильевич был и активным кинодраматургом: «Уплотнение», «Смельчак», «Слесарь и канцлер», «Медвежья свадьба», «Яд», «Саламандра» – вот осуществленные фильмы, для которых он сам писал сценарии; для «Медвежьей свадьбы» и «Саламандры» он привлек к соавторству Г.Э. Гребнера, с которым любил работать. Он редактировал сценарии «Господа Скотинины» и «Гибель сенсации», поставленную Андреевским по сценарию Гребнера, законченную уже после смерти Анатолия Васильевича и посвященную его памяти. Вместе с Гребнером он начал работать над сценарием «Игрока» по Достоевскому для совместного производства «Межрабпом-Прометеус», в котором Александра Ивановича должен был играть Эггерт, а я – Полину. Эта работа тоже осталась незавершенной. Несомненно, Луначарский внес немалый вклад в киноискусство как драматург, но еще значительнее его вклад как вдохновителя, как друга всех талантливых и честных работников кино. В качестве наркома он настаивал, чтобы наше кинопроизводство, несмотря на трудные годы, имело все необходимое; отстаивал свежее, молодое от придирок реперткома и от брюзжания староверов»[742].

Все эти примеры говорят о «духовной», театрально-кинематографической «близости» Луначарского с его женой, которая оставила свой заметный след в культурной жизни нашей страны (этому был посвящен, к примеру, вечер, состоявшийся в ЦДРИ 3 июня 1982 г. и сохранившийся в записи)[743]. После смерти мужа Розенель дружила, например, с М.Ф. Андреевой, Н.А. Семашко, А.Н. Вертинским, Анри Барбюсом.

В отличие от своих стихотворений, Луначарский старался не только публиковать свои пьесы, но и осуществлять их постановки. Правда, и с ними все было не так гладко: из его более чем 45 пьес (половину из них он написал, находясь на посту наркома) около десяти до сих пор не разысканы или просто никем не взяты для исследования и публикации в отечественных архивах: это пьесы «Братство» (1918), «Петрушка» (1919), «Сон Ллойд Джорджа» (1921), «Бархат и лохмотья» (1927), «Комета» (1929), «Баронская причуда» (1929), «Пролог в Эсклавии» (совместно с А. Дейчем, 1932), «Подкидыш» (1933), «Ноктюрн для скрипки» (1933), «Настанет время» (драма в 7 картинах по Р. Роллану совместно с А. Дейчем), «Отец моих детей». Часть пьес остались незавершенными и неопубликованными, как, например, пьеса о трагедии Лермонтова, а также комедия «Горе тому, кто лжет», скетч «Девушка и Смерть», драма «Круг дневной», пьеса в одном действии «Ноктюрн для скрипки», мелодрама «Люди-братья», драма в стихах «И вот я один… Все ушли», «Митра-Спаситель». В самых крупных изданиях пьес наркома «Драматические произведения» (2 тома, 1923) было включено 14 пьес автора, а в сборнике «Пьесы» (1963) – только 6 его основных пьес[744].

Что уж говорить о 10 киносценариях Луначарского, которые совсем неизвестны читателям и исследователям. Стоит их перечислить, чтобы понять масштаб увлечения наркома кинематографом: «Уплотнение» в соавторстве с А.П. Пантелеевым (1918), «Железная пята» (по Дж. Лондону, 1919), «Смельчак» (1919) (реж. М.С. Нароков, Н.В. Туркин), «Слесарь и канцлер» в соавторстве с В.И. Пудовкиным (1924), «Медвежья свадьба» в соавторстве с Г.Э. Гребнером (по П. Мериме, 1925), «Молодость Пушкина» (1926, фильм не был поставлен), «Яд» в соавторстве с Е.А. Ивановым-Барковым (1927), «Комета» (1927, фильм поставлен не был), «Господа Скотинины» (редактор фильма, по «Недорослю» Д.И. Фонвизина, 1927), «Саламандра» в соавторстве с Г.Э. Гребнером (1928)[745].

Интересно, что фильм «Уплотнение» был одной из шести первых художественных кинокартин, поставленных в Советской России, и в него были включены хроникальные кадры с Луначарским. А в экранизации отрывков из одноименного романа Дж. Лондона «Железная пята» кинофрагменты новаторски сочетались со сценическими эпизодами, разыгрываемыми на площадке. Первый показ этой работы Госкиношколы состоялся 7 ноября 1919 г., в день 2-летия Великого Октября, и на нем, вероятнее всего, присутствовал сам нарком.

Понятно, что советское кино делало тогда только первые скромные шаги, и это не могло не создавать всяческие трудности и коллизии. Об одной из них сам нарком, имея в виду свой сценарий «Яд», написал в статье «Как возник сценарий «Саламандра» (1929): «Так, например, один из моих сценариев, первоначально, на мой взгляд, вполне удовлетворительный, доведен был до неузнаваемости и, по моему мнению, до порядочной чепухи на экране, и меня очень подмывало самым определенным образом заявить, что мое имя не может иметь ничего общего с этой последней неуклюжей редакцией. Не сделал я этого только потому, что боялся причинить коммерческий ущерб кинопредприятию»[746].

Свои самые значительные и яркие пьесы Луначарский, как это ни странно, написал именно в самые тяжелые, первые годы революции. Это видно из авторского предисловия к двухтомнику «Драматические произведения». В нем Луначарский кратко описал 20 января 1923 г. хронологию создания и постановок его основных пьес, которая показывает, как «плотно» приходилось автору работать именно в 1918–1922 гг.: «Первая моя пьеса, увидевшая свет, была «Королевский Брадобрей», написанная в тюрьме в январе 1906 г. Затем последовала серия маленьких комедий… Написаны они были во время заграничной эмиграции в 1912 г. Во время революции они были переизданы Петербургским Госиздатом уже без рассказов под названием «Комедии». «Фауст и Город» был задуман в 1906 г., закончен был в 1910 г. и потом основательно переработан в 1916 г., издан он был в 1918 г. в Петербурге Госиздатом, затем вторично центральным Госиздатом. Пьеса «Маги» написана была в Москве зимой 1918 г. Писал ее по ночам в течение 8–9 суток.

В том же порядке, несколько позднее написана была и «Василиса Премудрая»… «Иван в раю» был написан во время моей поездки на фронт летом 1919 г. Во время такой же поездки на фронт был написан и «Оливер Кромвель» в начале 20 года. Первая часть «Фомы Кампанелла» – «Народ», была написана мною непосредственно после «Оливера Кромвеля», а вторая часть – «Герцог», в конце 20-го года. Тогда же я написал первый акт третьей части – «Солнце», но вся трилогия остается еще незаконченной, и я не могу даже приблизительно сказать, когда смогу вернуться к этой работе… «Канцлер и слесарь» был написан зимой 1921 г. «Освобожденный Дон Кихот» начат был мною давно, первый набросок относится к 1916 г. Первые шесть картин были готовы уже зимой 1919 г. Кончена пьеса была в начале 22 года. «Медвежья свадьба» написана была во время моего отдыха в Кисловодске летом 1922 г.

«Королевский Брадобрей» ставился много раз по всей России, большей частью в небольших театрах. И до сих пор он продолжает ставиться довольно часто. «Фауст и город» был поставлен талантливым молодым режиссером Петровым сначала в Костроме, а потом в бывшем Александринском театре в Петербурге. «Канцлер и слесарь» ставится сейчас еще во многих местах, как мне известно – в Петербурге в театре Балт. флота, в Москве в театре Корша и в Харькове в Государственном Драматическом Театре. Первая часть «Фомы Кампанеллы», «Народ» шла в театре Незлобина в Москве и в Саратове в советском театре. Там же шла вторая часть этой трилогии. «Оливер Кромвель» был поставлен в Москве в Малом театре.

А.В. Луначарский. «Оливер Кромвель. Историческая мелодрама». Москва, 1920 г.

Книга А.В. Луначарского «Иван в раю. Миф в пяти картинах» с иллюстрациями В. Масютина. Москва, 1920

Перевод «Василисы Премудрой» вышел в свет на английском языке, притом очень художественный. Теперь тот же переводчик закончил перевод «Магов» и «Оливера Кромвеля». «Маги» в скором времени выходят также на чешском языке. «Канцлер и слесарь» переведен и несколько приспособлен к сцене Зинаидой Венгеровой на немецкий язык. «Оливер Кромвель переводится также и на французский язык (тов. Маршан). В настоящее время ведется ряд переговоров о переводе различных моих пьес на итальянский и др. языки»[747].

Сам Луначарский выделял среди своих пьес исторические («Королевский брадобрей», «Фауст и город», «Оливер Кромвель», «Фома Кампанелла», «Освобожденный Дон Кихот») и культурно-исторические, типа «Магов», «Василисы Премудрой» и «Ивана в раю». Последняя пьеса интересна своим «мистическим», «антирелигиозным» сюжетом, когда Иван попадает в рай, встречает там своих родителей и рано умершую его невесту, но сразу начинает тяготиться раем, пытается познать «неведомое», «убежать в ад», обращается к Богу и спорит с ним. Беседует Иван и с дьяволом, который, как «бедная тень», признается, что, «творя зло», он «творит Божью волю».

В итоге «мятежник» Иван сбивает с толку и Иисуса, и самого Иегову. Он обращается к Богу-отцу: «Сойди с престола, разрушь стены скучного рая, угаси огни адские, призови всех и скажи нам: Дети, давайте жить и строить… И тебя я понял, сын божий, ты – милость и любовь. Пусть бальзам твой благий и душистый прольется по всем пространствам и озарит океан духа. Смолкнут бури, мы сольемся в тебе. И будет блаженство без земли и без ада, единое царство любви. И, быть может, вновь загорится в нас жажда отцовства и творчества и пойдем вновь на муку страстей. Ибо то и другое – Бытие!»

В финале Иван «поет в экстазе» в созидательно-социалистическом духе:

Нет, не покончил Луначарский с «богостроительством» и в 1919 г., когда он искал соединения «реального социализма» с «божественными сферами». Мы можем сейчас считать все это наивной блажью потерявшего почву и слишком охваченного своими фантазиями наркома, а можем видеть в этом его порыв к мировой гармонии и счастью в эпоху бурь и потрясений. И немудрено, что подобные пьесы наркома вызывали в то время у многих непонимание и критику. Подчеркнем, что драматургическая мозаика Луначарского была очень разнообразной по форме: то пьесы писались им в стихах, то с чередованием стихов и прозы, то это были объемные исторические драмы, то краткие одноактные зарисовки, то театральные сказки и драматические фантазии, то мелодрамы по сюжетам классиков мировой литературы, как это было с «Медвежьей свадьбой» по П. Мериме или с продолжением гётевского Фауста на том месте, где он закончил свой труд, в пьесе «Фауст и Город».

Прибегал Луначарский и к жанру злободневных политических драм, как это было с пьесой «Канцлер и слесарь», действие которой происходит в некоей стране Нордландии, где нетрудно узнать современную автору Германию в эпоху ноябрьской революции 1918 г. Победа слесаря Штарка над всемогущим канцлером на фоне надвигающейся пролетарской революции – суть этой пьесы. О международной революции повествуют и драма Луначарского «Поджигатели» (1924), где действие перенесено в несуществующую страну Белославию, и последнее его драматургическое произведение «Пролог в Эсклавии» (1931), написанное совместно с А.И. Дейчем.

Надеемся, что когда-нибудь все это разнообразие еще послужит почвой для изучения драматургического феномена Луначарского, который, как это ни странно, сам очень сурово оценивал свои произведения для сцены: «Я считаю себя вынужденным сказать здесь, что я совершенно неудовлетворен своей драматургией… Это не пьесы для пролетариата – в них слишком много литературы, в них слишком много «от лукавого», и в огромном большинстве случаев пролетарии это прекрасно чувствуют. Всего интереснее здесь то, что я, в полной мере сознавая, что для пролетариата, для народа надо писать проще, монументальнее, жизненнее, решительно не могу этого сделать». При этом нарком добавлял: «…Именно потому, что я свою драматургию считаю подлинным искусством, я никак не могу ее фальсифицировать»[749].

Ставились далеко не все пьесы, которые хотелось увидеть на сцене Луначарскому, причем исполнение их порою оставляло желать лучшего. Бывало, на них обрушивалась критика, нередко они приобретали слишком «острое» политическое звучание. Характерно в этом отношении письмо Луначарского 12 ноября 1920 г. к А.И. Сумбатову-Южину о том, что он не очень доволен премьерой первой части трилогии «Фома Кампанелла» – пьесы «Народ» – в театре Незлобина в Москве, на которую нарком приглашал Ленина в день 3-летия революции, но тот не смог туда прийти. (Ранее Ленин посещал постановку «Королевского брадобрея», и она ему понравилась.) Нарком настаивал, что в этой пьесе должна более явно звучать струна современности, и высказал очень важные мысли в духе его критики В.Г. Короленко об оправдании насилия и террора, которые должны «наноситься вовремя»: «Его преступление заключается в том, что он, не понимая сущности своего времени, орлиным полетом опережая его, насильственно и с недостаточными средствами стремится осуществить для данного времени неосуществимое. Утопист, берущийся за оружие, вот что такое Фома.

Вы очень хорошо знаете, что я не только <не> против насилия в деле революции, но адепт того взгляда, что только путем насилия революции могут быть совершаемы, что старое никогда не сгнивает окончательно и может долго дышать, если его не сбросить со своих плеч беспощадным ударом. Но этот беспощадный удар оправдывается только тогда, когда наносится вовремя. В противном случае результатом является не только гибель личности, взявшей на свои плечи такую задачу, но и чрезвычайно тяжелые последствия для всех окружающих, оправдания свои находящие только в том, что ввиду таких вспышек, ввиду таких маленьких опытов нарождаются первые проблески революции грядущей[750].

Удивительно, что свои пьесы сам нарком делал предметом публичных обсуждений, как это было, например, с пьесой «Канцлер и слесарь» в Доме печати 12 апреля 1920 г. в присутствии «массы публики» и с прениями до часа ночи[751]. 26 ноября 1920 г. в Доме печати на диспуте о драматургии Луначарского в присутствии П.М. Керженцева, ругавшего до этого наркома в «Правде», В.В. Маяковского, В.Б. Шкловского, Луначарский спокойно выслушал всю критику в свой адрес и заявил: «Я не говорю, что поэт в области поэзии должен перестать быть коммунистом. Я говорю только, что он должен быть все-таки поэтом. Поэзия – это другой род функций коммуниста, помимо прямых партийных. Приемы коммунистической пропаганды должны быть индивидуальны… Мне может присниться вовсе не прошлое, которое мне почему-то навязывают, а будущее, и это есть отдых, «утешение», сон коммуниста! И не потому я так говорю, что я партийный, а потому я и партийный, что таково мое убеждение!»[752]

К.И. Чуковский вспоминал, что он «не был на этом достопамятном диспуте, но не забуду, как одушевленно рассказывал мне о нем Маяковский под свежим впечатлением в Ленинграде. «Луначарский говорил как бог» – таковы были подлинные слова Маяковского. – Луначарский в эту ночь был гениален»[753]. Еще более восторженно о диспуте рассказал М. Кольцов: «…Луначарский сидел на эстраде и в течение 4-х часов слушал совершенно уничтожающие обвинения по адресу своих пьес… И вот уже около полуночи, когда по тогдашнему обычаю начало мигать электричество, Анатолий Васильевич взял слово… Он говорил два с половиной часа, и никто не ушел из зала, никто не шелохнулся. В совершенно изумительной речи он защищал свои произведения, громя своих противников, каждого в одиночку и всех вместе. Кончилось тем, что весь зал, включая и свирепых оппонентов Луначарского, устроил ему около трех часов ночи такой триумф, какого Дом печати не знал никогда»[754].

Понятно, что при немыслимой загруженности наркома и его «творческой разбросанности» некоторые его «вещи» просто терялись. Так, в конце 1922 г. он писал своему секретарю В.Д. Зельдовичу: «Очень просил бы Вас сообщить, где находятся мои беллетристические рукописи. Я оставил в Кремле следующие ненапечатанные вещи: 1. Большую массу переводов из Шпителлера «Эпос и лирика», 2. Неизданную драму «Митра-спаситель», 3. Неизданный первый акт драмы «Солнце», 3-я часть «Фомы Кампанеллы». Прошу Вас сообщить, не находятся ли эти рукописи у Вас (Коршу они переданы не были) или у Анны Александровны. Мне совершенно необходимо отыскать их»[755].

В других письмах Зельдовичу нарком просил найти оставленную им «в столе в Кремле» драму «Лик женщины» и удивлялся, почему это его секретарю не удается пристроить в печати в каком-либо издательстве его сборник «Философские поэмы в красках и мраморе», и стоит ли ему самому решить этот вопрос с директором Госиздата И.И. Ионовым[756]. Что это за «поэмы в красках и мраморе» и где их можно разыскать, мы так и не знаем. Любопытно, что в своих обращениях к секретарю Луначарский часто интересовался, какие издательства, журналы и «какие суммы» ему должны за различные публикации, и не раз признавался, что у него не хватает денег: «Я остался почти совсем без них», прося найти «какие-нибудь» средства[757]. Это еще раз говорит о том, что никаких «финансовых излишеств» у наркома не было!

В ходе работы нарком чаще всего прибегал к услугам стенографистки. «Все мои произведения, за исключением беллетристических, я непосредственно диктую стенографистке, и очень много из того, что выходит сейчас в печати, представляет собою мои доклады или лекции, стенографически записанные», – признавался он в феврале 1923 г.[758] Даже в командировках, как это было во время поездки наркома в Сибирь в мае – июне 1923 г., он писал свои новые пьесы «Банкирский дом» и «Баронская причуда», «по ночам, трудно засыпая вследствие переутомления огромной выпавшей на мою долю ораторской работой»[759]. Тогда нарком «забрался в медвежьи углы», и, как он признавался, «в смысле работы это был рекорд. Я ездил 25 дней и сделал за это время 50 выступлений. Осмотрел массу школ и вузов, забрался на гору Благодать, ходил 3–4 часа по лестницам заводов, сделал без передышки 35 верст на лошадях, и сердце ни разу не болело! Здоров. Не правда ли, чудесно? Ведь я было записал себя в полуживые!..»[760].

Луначарский становился популярным драматургом, и ему пришлось даже выступать против мошенников, которые издавали под его именем комедию «Как Иван-дурак стал умным», и протестовать против его принадлежности к инсценировке «Капитанской дочки» Пушкина, поставленной петроградским Василеостровским театром[761]. При этом Луначарскому как наркому приходилось внимательно следить за тем, что происходит в театральной сфере. 26 июля 1923 г. в письме к А.И. Сумбатову-Южину Луначарский похвалил того за лестный отзыв о его пьесе «Оливер Кромвель», которая была поставлена в 1921 г. в Малом театре с Южиным в главной роли, и одновременно выступил против постановки в театре трагедии Льва Лунца «Вне закона», потому что в ней прозвучала критика «развращенных властью» советских управленцев.

Критика пьесы Лунца, которая, кстати, так и не была поставлена, прозвучала в письме так, будто Луначарский оправдывался сам за себя: и за свой образ жизни, и за свой развод и новую женитьбу: «Разве это верно, что революционеры, достигнув победы, превращаются в изменников своему слову, стремятся сесть на трон правителя, готовы убить своих жен, чтобы жениться на принцессах, и т. д.? Ведь все это одна сплошная ахинея. Ведь мы имеем перед глазами русскую революцию, которая происходит вот уже шесть лет. Где же эти честолюбцы? Где же эти развращенные властью люди? Разве только в нижне-среднем слое… А вожди? Я не знаю ни одного из ста вождей революции, кто не жил бы сейчас в общем скромной жизнью, абсолютно веря прежним идеалам и отдаваясь нечеловечески трудной работе, без всяких властолюбивых мечтаний и поползновений. Может быть, обывательская гнусная сплетня и треплет имена вождей революции… Какого же черта, в самом деле, станем мы ставить драмы, которые помоями обливают революцию, на наших глазах вышедшую с чрезвычайной честью из всех испытаний огромного переворота?» В конце письма Луначарский сообщил Южину о его назначении решением Коллегии Наркомпроса директором Малого театра с окладом «в размере 100 рублей золотом», что для того времени было исключительно высокой зарплатой[762].

Приходилось Луначарскому включать «административный ресурс» и в собственных интересах. Главрепертком, подчинявшийся наркому, запретил постановку в Малом театре его пьесы «Медвежья свадьба». Луначарскому пришлось апеллировать к Политбюро, которое 18 августа 1924 г. постановило «запрещение пьесы отменить» и создать особую комиссию для решения вопросов о составе и функциях Главреперткома. Более чем через месяц Политбюро подтвердило разрешение ставить пьесу Луначарского и приняло решение кардинально изменить состав Главреперткома[763].

Луначарскому не удалось утвердить на место руководителя этого органа члена коллегии Наркомпроса В.Н. Мещерякова, на этот пост был назначен И.П. Трайнин, занимавший его до 1930 г. Луначарский в письме к А.И. Сумбатову-Южину 29 сентября 1924 г. конфиденциально сообщал: «…Вопрос о Реперткоме разрешился не совсем так, как я предполагал, т. е. Репертком будет оставлен с прежними правами, но весь его состав будет обновлен, сменен будет и его руководитель… Будут даны прямые указания держать более либеральный курс, менее придирчивый. Надеюсь, что при этих условиях таких скандальных фактов, как попытка препятствовать постановке моих пьес в театрах, ни в коем случае не повторится»[764].

Однако назначение И.П. Трайнина не изменило общую тенденцию, когда в театральной цензуре, по словам Луначарского, «происходит бог знает что такое». Наркому пришлось даже в конце 1924 г. обратиться с письмом по поводу этой нелепой практики к председателю СНК А.И. Рыкову, сообщив, что цензоры сняли из репертуара гостеатров «Снегурочку» и «Воеводу» Островского, пьесу «Комедианты» Аристофана из театра Корша, и все потому, что «они лишь наполовину подчиняются Наркомпросу, а наполовину руководствуются партийными директивами». Требуя прекратить «такие безобразия», нарком просил: «Пусть цензура читает пьесу до постановки, разрешает ее или запрещает, и пусть решения ее считаются окончательными. По отношению к гостеатрам необходимо, конечно, оставить за нами право апелляции к коллегии Наркомпроса»[765].

Рыков постарался помочь Луначарскому, запросив комментарии Трайнина, а тот неумело оправдывался, уверяя, «что мы не запрещаем массово новые пьесы». В ответ Луначарский еще раз указал Трайнину, что линия Наркомпроса – «за сохранение старой культуры» и против «травли старого репертуара», при которой «придется убить ⁹/¹⁰ старой литературы». В обстановке, когда «литературный критерий в нашей партии еще не выработался», нарком требовал терпимо относится к искусству. Он приовел вопиющий пример: по решению Агитпропа в стихах Пушкина «Птичка Божия не знает» постановили заменить эту Птичку на «Птичку вольную». «Не думаете ли Вы, – обращался нарком к главе Главреперткома, – что это запрещение не есть ли в самом деле охота с большим мушкетом за этой самой Птичкой вольной»[766].

Пьеса Луначарского «Медвежья свадьба» после скандала в Политбюро была не только поставлена на сцене, но и экранизирована, причем именно частной фирмой, что нарком объяснил в печати следующим образом: «С моей стороны было бы величайшей бестактностью в моем служебном положении предлагать свои произведения какому бы то ни было: театральному, кинематографическому или драматическому использованию учреждениям и предприятиям, находящимся в моем ведении»[767]. Впрочем, в 1927 г. Госкино беспрепятственно поставило по сценарию Луначарского фильм «Яд», созданный на основе одноименной пьесы. Ее можно считать самой «актуализированной» пьесой автора за все годы его творчества.

А.В. Луначарский. «Банкирский дом. Комедия в одном действии в добром старом стиле».

Москва, 1929 г.

Книга А.В. Луначарского «Медвежья свадьба. Драма».

Москва, 1924 г.

Как писал нарком, эта пьеса, отражающая «настоящий, сегодняшний момент», «посвящена вопросу об образовавшихся в теле республики гнойниках из бывших людей… Пьеса противополагает этой нечисти прочные светлые элементы и рисует острый эпизод борьбы их с заразой, с «ядом»…»[768]. Эта пьеса стала одной из первых в советской драматургии, где героями выступают нарком Шурупов «с добрыми глазами, которые умеют становиться стальными», «фашист Герцман» с «хищным птичьим лицом», бывший барон Редендорф, начальник отдела ГПУ и его агенты, а также сын наркома Валерий, опустошенный представитель «золотой молодежи», не принявший нового строя и желающий отравить отца, чтобы совершить «подвиг великого разрушения» и «спасти мир». Автор своим сюжетом фактически предвосхитил грядущее «дело врачей», показав разоблачение Герцмана. Вот характерный отрывок из этой пьесы: «Комната Герцмана в гостинице. Начальник отдела ГПУ и два агента проводят обыск. Один из них вынул ампулу с ядом, показывает остальным. Вдруг они что-то услышали… По лестнице в пальто с поднятым воротником поднимается Герцман… Зажигается свет. Герцман увидел засаду и мгновенно бросается обратно в дверь. Два агента, стоявшие у двери, загораживают ему дорогу… Герцман поднимает руки…

Кабинет наркома. Вечер. Начальник отдела ГПУ докладывает: «Они поставили задачу отравить наших вождей. Во главе организации стоял под именем германского коммуниста Карла Герцмана – Мельхиор Палуда». Нарком слушает, прикрыв глаз, погруженный в свои думы»[769].

Как признавался позднее Луначарский, «пьесу «Яд» в Москве постарались замолчать и сорвать, а теперь, когда она появилась в кино, публика раскупила все билеты предварительной продажи… Это заставляет меня думать, что есть широкая публика, которая очень интересуется моими произведениями. Вот почему мне не хотелось бы, чтобы прекрасный, на мой взгляд, спектакль в Малом театре (имеется в виду пьеса «Бархат и лохмотья». – С. Д.) признал себя побежденным легкомысленными нападками наших «рецензят» (выражение Горького)»[770]. Луначарский до конца своих творческих дней находился в эпицентре полемических столкновений, и часто это придавало ему энергии и стойкости, а не уныния.

27 ноября 1925 г. в Берлинском народном театре «Фольксбюне» с триумфом прошла премьера спектакля «Освобожденный Дон Кихот» в переводе И. Готца и постановке Ф. Голля. Нарком встретился в Берлине с немецкими учеными и деятелями культуры, познакомился с Р. Тагором и пригласил его посетить СССР. Отметим, что уже к 1925 г. драматургическое творчество наркома было признано за границей, о чем он сам сообщал читателям: «В феврале месяце 1927 г. в драматическом театре в Токио поставлен был «Освобожденный Дон Кихот». Пьеса прошла три раза с большим успехом. В Штеттине в городском театре поставлена пьеса «Медвежья свадьба» с выдающимся успехом и продолжает идти на этой сцене. «Освобожденный Дон Кихот», имевший выдающийся успех в берлинском театре «Фольксбюне», в настоящее время идет в нескольких провинциальных театрах. Кроме того, Амстердамский государственный театр подписал с переводчиком Винсом договор о постановке «Освобожденного Дон Кихота» на голландском языке в будущем театральном сезоне. Этот же театр ведет переговоры с автором и с переводчиком относительно постановки «Медвежьей свадьбы»[771].

Малый театр к юбилею наркома весной 1926 г. представил спектакль, включавший сцены из его пьес «Оливер Кромвель», «Герцог», «Освобожденный Дон Кихот», «Поджигатели» и «Медвежья свадьба». Автору устроили шумную овацию[772].

Когда уже был решен вопрос об отставке Луначарского, он около 20 июля 1929 г. уехал в отпуск с женой в Кисловодск, а не за границу. Давно он не чувствовал себя таким свободным: в отпуске написал три одноактные пьесы «Душа Элеоноры», «Двойник» и «Отец моих детей» и огромное количество статей. Вообще в последние годы жизни силы Луначарскому придавали именно его разносторонние творческие занятия: от стихосложения и драматургии до беспрерывного погружения в литературоведение, которое занимало больше всего сил.

О своей научно-литературной деятельности в 1932 г. Луначарский сообщал академику В.П. Волгину следующее: «В этом направлении мною намечены большие работы: «Фауст» Гете в свете диалектического материализма» и «Смех как оружие классовой борьбы». Последнее сочинение намечено на 3 тома… Работаю над большой биографией Бэкона Веруламского и над целым рядом крупных статей для наших словарей на серьезнейшие темы, как, например, «Шекспир» для БСЭ, «Платон», «Ницше», «Островский» для ЛЭ и «Дидро» как предисловие к тому его эстетических работ…»[773]

Обида, имевшая место у Луначарского по поводу недооценки его драматургических произведений, проявлявшаяся и ранее, не раз сквозила в его письмах и выступлениях последних лет жизни. Так, в письме к ответственному секретарю «Литературной энциклопедии» О.М. Бескину по поводу подготовленной для публикации статьи «Драма» Анатолий Васильевич прямо заявлял: «…Не стану спорить относительно части, посвященной советскому театру. Пожалуйста, не заподозрите меня в желании как-нибудь подчеркнуть мою скромную личность, но все-таки я никак не могу согласиться с тем, что упоминается Чижевский, Вакс и т. д. и во всей довольно большой статье совсем нет драматурга Луначарского»[774].

В то время Луначарский был, без сомнения, одним из самых авторитетных театральных критиков, причем не только в самом СССР. Бернард Шоу, приезжавший в СССР летом 1931 г., выступив в Колонном зале Дома союзов 26 июля, прямо сказал об этом, имея в виду опекавшего его Луначарского: «…Я имею в виду умение понять и оценить мои собственные драматические произведения с такой глубиной и с такой тонкостью, которую, – я должен это признать – я никогда не встречал в Западной Европе»[775].

В эти годы Луначарский продолжал увлекаться жанром мини-пьес, одноактных пьес, как он их называл, драмолетт, которые, по его мнению, могли дать новый толчок для развития советского театра, страдавшего от недостатка драматургического материала. Вообще одноактной драматургии Луначарский уделял внимание начиная с издания в 1905 г. сборника «Политические фарсы» и вплоть до 1933 г., когда им была написана последняя из таких пьес. В письме к своему секретарю И. Сацу из Висбадена в октябре 1932 г. он с удовлетворением констатировал, что его мини-пьесы выдержали «испытание рампы»: так, пьеса «Отец моих детей» во время гастролей Малого театра летом 1930 г. была сыграна восемьдесят раз.

В предисловии к предложенному издательством «Academia» выпуску 11 его лучших драмолетт Луначарский писал в феврале 1930 г.: «…Мои пьески вырастали всегда из внутренней потребности и прежде всего удовлетворения меня непосредственно, причем могли бы, конечно, остаться в моем письменном столе и не выходить на общественную арену. Если я предполагал, что они могут иметь и общественное значение и заслуживают того, чтобы быть напечатанными, даже напечатанными вместе в одном томике, с воскрешением прежде написанных вещей, то это потому, что, читая их несколько раз при довольно разнообразных аудиториях, в том числе и при артистах, я из отзывов моих слушателей вынес убеждение, что они слушаются весело, с интересом, возбуждая довольно много толков, и к тому же, по общим соображениям, мной уже упомянутым, могут оказаться нужными в развитии нашего театра, по крайней мере как толчок для дальнейшей работы в области драматической миниатюры»[776]. Однако сборник драмолетт тогда так и не вышел, что расстроило автора.

Когда весной 1930 г. во МХАТе-II прошел вечер одноактных пьес Луначарского «Банкирский дом», «Баронская причуда», «Голубой экспресс» с участием его жены Н. Розенель, а также ведущих актеров театра С. Кузнецова, Б. Борисова, В. Мейера, М. Ленина, Луначарский так отозвался об этом событии: «…Я должен сказать, что театр был во время этого спектакля полон, аплодисментов было много, никто не скучал. Одна из драмолетт имела выдающийся успех, и артиста С. Кузнецова, вместе со мной как автором, вызывали 12 раз к рампе. У всех исполнителей было чрезвычайно приподнятое настроение и полное удовлетворение, а я ведь вовсе не выдаю мои драмолетты за какие-то шедевры…»[777]

Конечно, драматургическая активность Луначарского в последние годы его жизни резко снизилась: из впечатляющего списка написанных им почти 45 пьес, в том числе одноактных, еще не опубликованных, не разысканных и не законченных автором, до революции было написано около 17 пьес, после революции до 1928 г. – более 20, то в 1929–1933 гг. – не более 7–8 пьес, из них половина были одноактными[778].

Портрет А.В. Луначарского. Художник П. Келин. 1928 г.

А.В. Луначарский на больничной кровати. Художник Борис Ефимов. Париж, 1933 г.

Показательно «стоическое» и «спокойное» поведение Луначарского до и после операции по удалению ему правого глаза в клинике в Германии в 1932 г. За день до нее он продиктовал статью «Перед восходом и заходом солнца. К 70-летнему юбилею Гауптмана», а в день операции, как вспоминала его жена, ему «прислали экземпляр пьесы, и он тут же, не отрываясь, прочел все пять актов. Закончив чтение, он сказал:

– Да, это действительно большое явление в театре…

И, сделав несколько карандашных заметок, он вызвал стенографистку и начал диктовать. Вскоре позвонили из нашего посольства и просили передать Луначарскому, что машина, которая должна отвезти его в клинику на операцию, уже ждет у подъезда. «Я сейчас кончу», – сказал Анатолий Васильевич и продолжал диктовать. Меня поразило его присутствие духа… – Иду, иду, надеваю пальто…»[779].

Через шесть дней после операции Луначарский сообщал в письме к М.К. Сац: «Я страшно рад, что мы решились сделать операцию. Уже сейчас я чувствую себя совсем новым человеком… Оглядываясь сейчас на ужасные недели интенсивной глаукомы… я понимаю, что это была ужасная жизнь»[780]. На седьмой день после операции, как вновь свидетельствовала его жена, «Анатолий Васильевич с забинтованной головой, в сопровождении медсестры, отправился слушать из закрытой ложи музыку Моцарта», а через месяц продиктовал свою новую глубокую статью «Барух Спиноза и буржуазия». В комментариях к ее изданию прекрасно знавший Луначарского его литературный секретарь И.А. Сац совершенно справедливо в этой связи отмечал «твердость» и «силу воли» бывшего наркома: «Эти биографические факты заслуживают внимания. Они помогают лучше понять Луначарского – человека, которому, по мнению некоторых писавших о нем современников, ко всем личным достоинствам недоставало лишь твердости характера». Об этом же самом писал Луначарскому полпред во Франции В.С. Довгалевский: «Я привык видеть вас всегда бодрым и жизнерадостным. Мне рассказывали, как стоически Вы переносили страдания, развлекая шутками товарищей, посещавших Вас в госпитале. От души желаю Вам поправиться и вернуться к работе и творчеству»[781].

О том, как серьезно относился Луначарский к дипломатическому поприщу, придавая особое значение всему с ним связанному, свидетельствует коренное изменение его отношений с давним соавтором на ниве драматургии А.И. Дейчем, когда Луначарский узнал о своем назначении послом СССР в Испании. В письме от 1 сентября 1933 г. к Дейчу Луначарский сообщил ему о невозможности продолжать совместную работу над почти завершенной пьесой «Пролог в Эсклавии», появление которой он считал «ничуть не совместимой» с последующей своей дипломатической работой: «…Я очень дорожу перспективами дипломатической работы и не могу жертвовать ею (в угоду) драматургическим интересам. Итак, пьеса Луначарского и Дейча «Пролог в Испании» больше не существует. Есть совсем другая пьеса Дейча…»[782]

Как известно, Луначарскому не суждено было приступить к своим посольским обязанностям в Мадриде. Находясь на лечении во Французской Ментоне, он усиленно изучал испанский язык, писал статьи о Марселе Прусте и одноактные пьесы «Подкидыш» и «Ноктюрн на скрипке соло». Не забывал он тогда и о стихах. Но время, отпущенное ему для служения своей стране и творчеству, подходило к концу. В последний месяц жизни Луначарский заявлял, что «я хочу еще пожить хотя бы для того, чтобы написать книгу о Ленине. Это мой долг. Эта книга будет самым значительным из всего, что я сделал в жизни… Мне нужно три года, еще три года. Я многое успею сделать за эти три года. Я напишу книгу о Ленине, я не буду разбрасываться, как раньше»[783].

В это время Анатолий Васильевич все больше увлекался музыкой, несколько раз выезжая на концерты в Монте-Карло. Вот и на роковой день 26 декабря была запланирована его очередная поездка на концерт, однако ночью Луначарский, несмотря на принятое снотворное, долго не мог заснуть и сказал жене: «Будь готова. Возьми себя в руки. Тебе предстоит пережить большое горе». На следующий день у Анатолия Васильевича, по воспоминаниям жены, «начался ужасный приступ стенокардии, его раздели, уложили… Камфара, горчичники, горячие компрессы на сердце – ничто не помогало. Боль была ужасающая, но он все время был в полном сознании. Он говорил со мной и с Игорем по-русски, по-французски с доктором и ни разу не ошибся, не оговорился. Он сказал:

– Я не знал, что умирать так тяжко».

Врач тогда предложил подать шампанское и налил Анатолию Васильевичу ложку шампанского. Анатолий Васильевич отвел его руку:

– Нет, шампанское я пью только из бокала!

Я налила бокал, он сделал глоток…»[784] И скоро все было кончено. Луначарский скончался 26 декабря 1933 г. в половине шестого вечера.