Казалось бы, назначение Луначарского наркомом просвещения и его погружение в ежедневный круговорот ответственной работы должны были заглушить в нем страсть к драматургии и поэзии. Однако не тут-то было. И после Октября нарком продолжал придерживаться «полифонизма» своих занятий и увлечений, берясь за самые разнообразные дела и решая почти полярные творческие задачи. На эту тему особенностей «натуры» Луначарского, сочетавшего в себе «несоединимое», приметы «рассеянности», неорганизованности и одновременно необычайной продуктивности, верности своему делу и постоянной помощи людям, высказывался позднее меньшевик Н.Н. Суханов: «Объем духовных способностей Луначарского, несомненно, огромен. Если же ему нисколько не соответствует историческая роль, удельный вес этого деятеля в огромных событиях, то для этого имеется особая причина. Не в пример Ленину, Троцкому и другим, способности Луначарского не сконцентрированы в едином центре, не собраны в ударный кулак, сокрушающий основы старого общества и всего старого вообще. Луначарский не зиждитель нового потому, что его способности находятся в рассеянном состоянии и его духовная энергия, в силу его натуры, направлена одновременно в разные стороны. Луначарский, несомненно, и хороший политик, и публицист, и владеющий толпою агитатор, и педагог, и теоретик искусства, и поэт, и администратор, и философ, и чуть ли не богослов. И пустяки сказал бы тот, кто стал бы утверждать, что Луначарский в какой-либо из этих областей неинтересен, что он везде легковесный дилетант, что какая-либо из сфер его деятельности не заслуживает внимания и не свидетельствует о талантах этого человека… Сила Луначарского значительна. Но ее распыление не дает ему возможности оставить достойный след в какой-либо из областей ее применения»[662].

Да, своеобразное «распыление» сил у Луначарского было. Однако в этих словах Суханова есть явное преувеличение, которое долгие годы сопровождало Луначарского: разговоры о его «неорганизованности» и «рассеянности» исходили, как правило, от людей, не знавших о масштабах его ежедневной деятельности. Если просто перечислить, что успевал реально делать нарком на своем посту день за днем на протяжении 12 лет, не хватит и сотен томов для записей сделанного.

А.А. Блок

Книга А.А. Блока «Двенадцать» с рисунками Ю. Анненкова. 1918 г

В сфере литературы, наиболее близкой для Луначарского, после революции кипели нешуточные страсти. Еще в середине ноября 1917 г. был создан литературно-издательский отдел Наркомпроса во главе с П.И. Лебедевым-Полянским, призванный «немедленно приступить к широкой издательской деятельности», прежде всего к выпуску дешевых изданий классиков. Тогда была принята стратегия по постепенной концентрации в руках государства издательского дела с правом реквизировать частные типографии, а также объявлять монополию на издания произведений классиков, что через год вылилось в итоге в подписанное Луначарским распоряжение: «Наследственное авторское право уничтожается полностью. Авторское право живущих драматургов и композиторов, равно как всех писателей и художников, остается полностью в силе»[663].

Луначарскому удалось привлечь к работе отдела в Петрограде и Москве А.А. Блока, К.И. Чуковского, В.Я. Брюсова, В.В. Вересаева, О.Э. Мандельштама, В.В. Маяковского, И.Э. Грабаря, и с мая 1918 г. по май 1919 г. было издано более 142 книг русской классической литературы тиражом более 8 млн экземпляров, в том числе собрания сочинений более 15 писателей. В «Отчете о деятельности литературно-издательского отдела» приводились в связи с этим такие данные: «Полка, на которой можно было бы установить выпущенные книги, протянулась бы от Петербурга до Москвы, т. е. на 500 верст». Приводя эти сведения, Луначарский писал: «Пусть с этой колоссальной полки снимают мозолистые руки крестьян и рабочих тома, написанные когда-то именно для них великими русскими писателями, до сих пор еще до них не дошедшие»[664].

Не стоит забывать, что привлечение к работе Наркомпроса в этот период многих представителей интеллигенции с выделением жалованья и пайков, в том числе писателей, было во многом формой их спасения в условиях Гражданской войны. И происходило это не формально, а на основе выстраивания наркомом доверительных, порой даже дружеских отношений с писателями и поэтами. А.А. Блок, сразу включенный Луначарским в актив Наркомпроса, записал в дневнике 24 января 1918 г.: «…Заседание очень стройное и дельное (в противоположность первому). Председательствует Луначарский, который говорит много, охотно на все отвечает, часто говорит хорошо»[665]. Тогда между наркомом и Блоком установились добрые отношения, они часто вели долгие беседы, в которых поэт откровенно высказывал свои взгляды. Как вспоминал Луначарский, однажды «он сказал мне с недоброй усмешкой: «Хочу постараться работать с вами. По правде сказать, если бы вы были только марксистами, то это было бы мне чрезвычайно трудно, от марксизма на меня веет холодом; но в вас, большевиках, я все-таки чувствую нашу Русь, Бакунина, что ли. Я в Ленине многое люблю, но только не марксизм»[666].

Вообще к творчеству Блока Луначарский неоднократно обращался в своих статьях, лекциях и выступлениях 1920-х гг., написав в 1932 г. даже объемную вступительную статью к 12-томному собранию сочинений поэта. Нарком называл Блока «странным мечтателем», но «сильным чувством и умом», писал о его увлечении «очень туманной мистикой», отмечал «необычайную музыкальность» его поэзии и называл поэта «лучшим певцом печали интеллигенции дореволюционного периода»[667]. Особо нарком выделял его «сочувствие массам» и надеялся, что тот вырастет в «певца-гиганта», который «запечатлеет грохочущие дни пролетарской революции»[668].

В письме Н.П. Горбунову от 9 марта 1921 г. в ответ на запрос Ленина Луначарский ответил, имея в виду и полуторадневный арест Блока в ЧК, и его работу в качестве председателя режиссерского управления Большого драматического театра: «После революции присоединился к левым эсерам. Был арестован во время разгрома левых эсеров после известного восстания в Москве. Очень скоро примирился с судьбой своих недавних друзей, сейчас директор Большого драматического театра… Вообще во всем, что пишет – есть своеобразный подход к революции: какая-то смесь симпатии и ужаса типичнейшего интеллигента. Гораздо более талантлив, чем умен»[669].

О близости к Блоку многое говорит поэтическая перекличка наркома с великим поэтом, которая нашла отражение в двух его стихотворениях, опубликованных только в 1961 г. и, по всей видимости, неизвестных самому Блоку[670]. В первом стихотворении «Александру Блоку. По поводу «Соловьиного сада» Луначарский подчеркнул близость его как «брата», «каменотеса», услышавшего призыв «могучей музыки» истории. Однако всем атрибутам соловьиного сада нарком противопоставил нужды Незнакомки-революции, «дамы чаянной», которой поэт должен пропеть «знойно льющийся псалом». С учетом важности стихов, адресованных Блоку и прекрасно демонстрирующих поэтический почерк наркома, приведем их здесь полностью.

Александру Блоку. По поводу «Соловьиного Сада»

Фрагмент стихотворения А.В. Луначарского «Александру Блоку.

По поводу «Соловьиного сада». Машинопись. (РГАСПИ)

Что касается стихотворения «Александру Блоку. По поводу «Двенадцати», то в нем чувствуется прямая перекличка наркома с этой поэмой, включая использование автором прямых цитат и выражений поэта. Однако Луначарский видит слабость и противоречивость позиции Блока, который наблюдает «державный шаг» красногвардейцев, идя «поодаль», «сзади» и не видя самого авангарда революции. А именно этот авангард надо поэту догнать, поверив в победу дела пролетариата, ему надо «поспешать вперед» и петь «гимн победы, а не беды». Мысль о том, что в «Двенадцати» «революция взята… так сказать, с тыла, с ее хвоста» и что «Блок объяснился в любви нашему «революционному обозу», Луначарский высказывал впоследствии неоднократно[671]. Образу же Христа нарком противопоставил в своем стихотворении образ Ленина – «зоркого и живого» вождя, простирающего над Европой «разум свой».

Александру Блоку. По поводу «Двенадцати»

Точно определить время написания Луначарским стихов, посвященных Блоку, по архивным документам не удалось, но, во всяком случае, это 1918–1920 гг., когда Блок был еще жив. А вот чуть позже, видимо, в 1922–1923 гг., когда Горький уже уехал в эмиграцию, Луначарский откликнулся в стихотворении «Горькому» на позицию этого писателя с пометкой, что оно «написано до примирения Горького с коммунистами»:

Будь это стихотворение, довольно оскорбительное для автора «Буревестника», опубликовано в то время, кто знает, состоялось бы последующее примирение Луначарского с Горьким или нет. Ведь нарком был одним из тех, кто добивался возвращения писателя в СССР и встречал на Белорусском вокзале в мае 1928 г. «вернувшегося в правый стран» Горького…

Пребывание Луначарского в Петрограде до апреля 1919 г. пришлось на так называемый «кафейный» период в истории русской литературы. При бумажном голоде и политических запретах печатные издания замещались «живым словом, живым журналом». Вслед за уже существовавшими в Москве и Петрограде кафе вроде «Кривого зеркала», «Бродячей собаки» или «Летучей мыши», одно за другим открываются новые – «Кафе поэтов», «Привал комедиантов», «Домино», «Бом», «Стойло Пегаса», «Красный петух». Как вспоминал К. Зелинский, «через подмостки литературных кафе в те годы прошли почти все без исключения видные писатели: Маяковский, Есенин, Городецкий, наконец, Луначарский и многие другие»[674].

А.В. Луначарский и А.М. Горький. Москва, 1929 г. (РИА «Новости»)

Луначарский был частым гостем таких литературных встреч. По воспоминаниям Р. Ивнева, в апреле 1918 г. нарком посетил в Москве кафе футуристов: «Ровно в десять часов приехал Луначарский. В руке Давида Бурлюка зазвенел колокольчик. Луначарский прошел на эстраду… Когда аплодисменты затихли, Луначарский, как всегда, легко и свободно начал говорить, расхаживая по эстраде. На этот раз он ограничился краткой приветственной речью:

– Я уверен, что все участники диспута, несмотря на имеющиеся у них разногласия, объединены одним желанием, чтобы молодое советское искусство отражало великие перемены, происшедшие в нашей стране, и только такое искусство будет иметь будущее.

– Будущее – это футуризм, – раздался громовой голос Маяковского.

– Если будет правильно отражать великие перемены, – парировал Луначарский.

Диспут, как и ожидали, протекал бурно. По существу, это было состязание в остроумии между Луначарским и Маяковским»[675].

С осени 1918 г. нарком стал настоящим завсегдатаем расположенного на набережной Мойки, 7 «Привала комедиантов». Здесь 19 ноября в присутствии Горького, А.А. Блока, А.Н. Бенуа, М.А. Кузмина, М.В. Добужинского он впервые выступил с чтением своих переводов поэта К.-Ф. Мейера. В этот день Блок записал в своей «Записной книжке»: «…Мы с Любой пошли в «Привал комедиантов» слушать Луначарского. Друзья и знакомые. Радловы. Горький и Тихонов. Маяковский… Люба читает «Двенадцать»… Ночные часы у Прониных с Луначарским и Мейерхольдом. Политические вести…»[676]

В.Я. Брюсов

Афиша совместного выступления в Политехническом музее Москвы В.Я. Брюсова, А.В. Луначарского и В.В. Маяковского

Когда комиссар петроградских театров гражданская жена Горького М.Ф. Андреева попыталась было остеречь наркома от посещений литературных кафе, он направил ей едкую записку: «Дорогая Мария Федоровна. 1. Я не считаю унизительным для себя читать свои вещи там, где их читает Блок и другие поэты. 2. Мне 43 года, и я человек довольно самостоятельный. Жму Вашу руку. А. Луначарский». Именно Луначарский и Андреева в феврале 1919 г. «хлопотали» в ЧК, узнав об аресте поэта. И уже через три дня после этого освобождения на состоявшемся в «Привале» вечере Луначарский сначала слушал стихи в исполнении А. Блока, М. Кузмина, В. Рождественского, В. Маяковского, а потом сам читал свою новую пьесу «Маги». М. Кузмин написал об этом вечере: «Мне кажется, больше удалась неофициальная, для избранной публики, часть вечера, когда А.В. Луначарский читал свою новую пьесу «Маги»…»[677]

Понятно, что вхождение Луначарского в писательскую среду не могло проходить гладко. Интересные воспоминания об этом и о «боевом», а не «либерально-мягком» характере наркома оставил К.И. Чуковский: «Он нисколько не обиделся на Ал. Блока, когда тот сказал ему в присутствии трех-четырех человек (Александра Бенуа, Лебедева-Полянского и других), что не любит его стихов и не считает его поэтом. Не обиделся он и на художника Бродского, обвинявшего его, по словам очевидца, «в том, что он не мешал «левакам» разрушать Академию художеств, и в том, что не сумел пресечь демагогию формалистов… Такой запальчивый, полемический тон никогда не возмущал Анатолия Васильевича».

После возвращения наркома в Москву он особенно сблизился с В.Я. Брюсовым, который стал его правой рукой в литературных делах, и неслучайно в декабре 1918 г., когда в Наркомпросе было утверждено положение об особом отделе ЛИТО, председателем ее стал сам нарком, а его заместителем – Брюсов[678]. Луначарский в оценке Брюсова исходил из сохранения им «плодовитости», «как и до революции… но, с точки зрения содержания, в его творчестве после Октября усилилась революционная струя, которая была заметна у него и раньше. Брюсов, как и большинство корифеев европейской литературы, пришел к коммунизму». Со своей стороны Брюсов высоко ценил Луначарского, даже посвятив ему стихотворение «А.В. Луначарскому», написанное 1 января 1920 г.:

Брюсов был одним из немногих писателей старого поколения, кто вступил в 1920 г. в партию большевиков, был членом Моссовета, с 1919 по 1921 г. являлся председателем президиума Всероссийского союза поэтов, позднее возглавил по инициативе Луначарского первый в мире Литературно-художественный институт его имени и до самой смерти в 1924 г. служил примером единения «новой власти и интеллигенции». Луначарский «пробил» тогда пенсию Брюсову, и он неслучайно откликнулся стихами, написанными экспромтом на 50-летний юбилей поэта 17 декабря 1923 г.:

Одной из форм помощи писателям были ходатайства наркома об издании их произведений с выплатой гонораров. К примеру, в письме к руководителю Госиздата В.В. Воровскому в ноябре 1919 г. нарком сообщал об «ужасающем материальном положении» поэта К. Бальмонта, «немедленном» приобретении у него рукописи книги «От острова к острову», уплаты вперед всего гонорара, рассчитав поэта «со всей щедростью, на которую закон дает Издательству право». И вскоре этот вопрос был решен положительно[680].

Приходилось Луначарскому заниматься также помощью наследникам и родственникам писателей и литераторов, начиная с Гоголя и Чернышевского и кончая Пушкиным и Толстым. В конце 1918 г. Наркомсобес, идя навстречу ходатайству Луначарского и «учтя заслуги поэта Пушкина перед русской художественной литературой», назначил М.А. Гартунг, старшей дочери поэта, персональную пенсию. Тогда ей было выдано единовременное пособие в сумме 2400 рублей, она продолжала в то время сотрудничество с московской библиотекой имени Пушкина, и утверждения о ее смерти от голода в марте 1919 г. далеки от действительности. Дочери Пушкина на тот момент было почти 87 лет[681].

Дело с возросшим авторитетом Луначарского в литературной среде дошло даже до того, что в ноябре 1918 г. по решению коллегии Наркомпроса было решено «в целях ознакомления мест с деятельностью Наркомпроса признать организацию специального поезда, наподобие поезда имени В.И. Ленина, необходимой, присвоив этому поезду имя А.В. Луначарского». А в марте 1919 г. в печати было сообщено, что в работе «Литературного поезда имени Луначарского» изъявили «желание на участие целый ряд писателей, поэтов, художников, критиков: 1) С. Есенин, 2) С. Гусев-Оренбургский, 3) Р. Ивнев, 4) Г. Колобов, 5) В. Шершеневич, 6) А. Серафимович, И. Рукавишников, В. Полонский»[682]. И хотя из-за недостатка средств и «ввиду расстройства железнодорожного движения» организация поезда имени Луначарского была временно в июле 1919 г. прекращена, а его персонал был направлен в состав поезда ВЦИК, это свидетельствовало о месте наркома в литературном процессе того времени.

Свою творческую ипостась, проявлявшуюся в разных жанрах, нарком не смог затушить в себе даже в периоды самого напряженного положения первых лет революции. Удивляет, что в суматохе непрерывной наркомпросовской работы, командировок и напряженной публицистической деятельности нарком находил время для стихотворного творчества, которое играло роль активного отдыха, переключения интеллектуальной и творческой энергии автора. По свидетельству Луначарского, именно в часы усталости в его сознании рождались стихи, появлялась потребность в поэтическом творчестве на смену обычной работе и обычному мышлению. В одном из стихотворений он писал:

В архиве Луначарского сохранилась подборка его стихотворений, особенно с середины 1920 по начало 1921 г. В отличие от дореволюционных, эти стихи звучали агитационно и политически. В них «земля дрожит» и «грянул священный бой, последний бой»; «И словно Феникс выйдет из пожаров / Свободный обновленный мир»; «Два года власть рабочая стояла, / Стоит и устоит…»; «Идем вперед, сыны Отчизны, / День нашей славы наступил»; «Я влюблен в революцию! Да здравствует наша Красавица, / Наша Красная Дама»; «Богиня, ты! Тебе молиться надо»; «Ты грязна, грозна, и красна, и черна…»; «Прими Богиню! Не разделяй ее на части…»[684].

Луначарский старается и в своих стихах принимать «богиню-революцию» целиком, как она есть, со всеми ее «черными и грязными» сторонами. В своем гимне «Братьям соблазненным» он призывает революционеров идти вперед, несмотря ни на что, даже смерть и разрушения:

Особенно интересным является написанное в это время Луначарским стихотворение «Разговор с чертом», которое напоминает некоторыми моментами прочтение образа дьявола в «Мастере и Маргарите» М.А. Булгакова. В начале стиха торжествует черт, которого «блажь разобрала», который наслал все напасти, и «грянул хаос дикий», и «беснуется чернь»:

И автор отвечает «глупому чертушке», что это вовсе не «его игра»: «Между тем, ты сам игрушка / И слепой слуга добра». «Крашен лучшей кровью нашей» постепенно в мире «зреет пурпурный цветок», и вскоре «развернется из бутона» «гармоничная Коммуна»:

В этом стихотворении сплелись и мистика, и вера автора в революцию, и признание им «разрушенья и развала», и видение им будущего «солнца вечных роз». Апокалиптические и провидческие нотки звучат и в других стихах наркома этого периода, в которых он сам себя называет: «Я бог крутящийся, дервиш неугомонный», признает, что в его груди «бьется вещий дух», что его мечта летит «в иное бытие куда-то», что он «вдевает ногу в стремя Коня истории» и стал уже пророком:

С одной стороны, автор видит «горькие дни» современности, с другой – верит в силы России:

В начале июля 1920 г. Луначарский, отдыхая с семьей в Марфино, посвящает жене персидские мотивы:

А вот стихотворение, точно помеченное автором: «Кремль, 22.01.1921 г.» и потому вдвойне любопытное, ведь автор пишет в нем о своем одиночестве, что «все ушли», а улыбка «сбегает» с его губ, что «я не обманывал друзей», но все из них «носят маски»:

Вот так – ни много ни мало – вождь, за которого умирают… В стихотворении «Моя старость» Луначарский вообще представляет себя стариком-дедушкой на юге, в «белом доме, где мирта и алоэ», где цветут «розы, альпийский луг и сад лавровый», где он «жадный жить» «радостно творит» и где его уже взрослый сын Тото, фантазер, «кипящий жизнью чуткой», появляется уже с 10-летней дочуркой Анютой, похожей на бабушку:

Таким «романтиком и фантазером» Луначарского мы еще не видели. Напомним, что все это написано на переломе Гражданской войны и НЭПа, когда все кругом трещит по швам, а нарком просвещения находит себе отдушину в грезах о будущем и в полетах в страну богов. Прибегал нарком и к поэтическим сказкам, как это показывают «Соната вторая» и «Соната четвертая», сохранившиеся в его архиве и относящиеся именно к 1921 г. В первой из них в качестве былинного героя выступает «сиротина» Вася, которого оберегают «подруги-феи» и учат его «целовать, есть и пить, и танцевать» без «звериной драки». И все описано в манере «пушкинских строк»:

Однако вдруг Луначарский переходит на футуристический слог в духе Маяковского, показывая, что он знаком и с модными «левацкими» стихами:

Нарком не отставал от «футуристического» века, но вновь и вновь улетал в придуманные им миры. В «Сонате четвертой» у него опять «белоцветно веют вишни», «арфы золотые рокочут», бегают «сказочные звери»: «Ах, мое сердце поет, и поет, и поет словно птица…» Романтический герой сонаты признается:

В 1921 г. в Москве небольшим тиражом была издана книга автографов писателей, в которой были напечатаны пророческие и наполненные надеждой строки Луначарского:

Нарком, несомненно, был творческой натурой, и его деятельность на ниве просвещения, и его поступки в смутное время мы не сможем понять без глубокого анализа его творческих поисков в разных сферах, в том числе в поэзии и драматургии. И этот анализ еще впереди, потому что он требует значительных трудозатрат, прежде всего, по поиску и сбору всего, что написано Луначарским в этих жанрах.

Обложка сборника «Автографы» со стихами 12 поэтов. Москва, 1921 г.

Автограф стихотворения А.В. Луначарского в сборнике «Автографы». 192

Достаточно сказать, что стихотворения наркома, за исключением небольшой статьи Н.А. Трифонова «О Луначарском-поэте»[693], никто и никогда в целом не представлял, они не были ни разу изданы в каком-либо его авторском сборнике. Единственный раз отдельной книгой в 1926 г. в издательстве «Никитинские субботники» была выпущена в виде небольшой брошюры его поэма «Концерт», которую он неоднократно читал перед публикой, в том числе в Доме печати Москвы, и которая вызвала интерес в литературных кругах столицы еще в 1921 г.[694]

Обратимся к выдержкам из этой поэмы, убедившись еще раз, насколько поэтической была натура наркома, который в самом пекле «революционных лет» задумывался о скоротечности бытия и о судьбах искусства:

* * *

В декабре 1925 г. Луначарский признался в печати, что он задумал составить книгу «Стихи Декламатора», но она так и не увидела свет. Из этой книги лишь три стиха – «К революции», «Декламатор» и «Картина» – вошли в сборник стихов Московского цеха поэтов «Стык», и нарком признавался, что отданные им стихи, «разумеется, это не образцы, а просто кусочки работы…»[695]. Понятно, что так происходило потому, что нарком не был уверен в высоком уровне своих поэтических творений и не считал нужным во что бы то ни стало их публиковать, хотя, конечно, имел для этого все возможности.

Обложка книги А.В. Луначарского «Концерт. Поэма» с рисунками М.П. Гетманского. Москва, 1926 г.

Рисунок М.П. Гетманского из книги А.В. Луначарского «Концерт

Совершенно понятно, что среди писателей и поэтов у Луначарского было много недоброжелателей. В этом ряду следует привести язвительное стихотворение в стиле «скоморошины», написанное А.М. Ремизовым в конце 1917 г. под названием «Бабинькин кочет (Комиссару просветительному). Скоморошьи Лясы»:

«Эй, вы люди честные, тараканы запечные, выходите сюда послушать не быль, не сказку неведомую, а и не ложь…

Любопытно, что между Ремизовым и Луначарским вообще не было личных конфликтов. Они познакомились еще в 1901 г., во время вологодской ссылки, и до революции хорошо отзывались друг о друге. В 1917–1921 гг. Луначарский не раз помогал Ремизову в бытовых делах, даже вызволял того из ЧК, «пробив» позднее право на его выезд за границу. Тем не менее именно Ремизов, хотя и под псевдонимом, нападал на Луначарского, который вообще не был злопамятным и часто помогал тем, кто ранее «поливал его грязью».

О том, как постепенно менялось отношение к наркому в писательской среде, свидетельствует трансформация взглядов М. Цветаевой. В июле 1919 г. она участвовала во Дворце искусств в вечере поэтов в присутствии Луначарского и, как она сама писала, «избрала вещь подспудно антисоветскую («Так вам и надо за тройную мощь! / Свободы, Равенства и Братства» и др.), рада, что это «в лицо комиссару», хотела бы Ленину, «всей Лубянке». Гонорара «публично» не взяла – «я на свои 60 р. пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд» – 60 р., на 3 ф(унта) картофеля»[697]. Пройдет полгода, и в декабре 1920 г. она уже напишет М. Волошину: «…Луначарский – всем говори! – чудесен. Настоящий рыцарь и человек»[698].

Цветаева даже посвятила Луначарскому стихотворение. Несмотря на разницу во взглядах («Твои знамена не мои! / Врозь наши головы»; «Мы не на двух концах земли – / На двух созвездиях»), поэтесса признала родственность их душ:

А в ноябре 1921 г. в Кремле Луначарский примет Цветаеву и сопровождающего ее драматурга В.М. Волькенштейна по вопросу о помощи писателям в Крыму. И Цветаева так опишет эту встречу в письме М. Волошину от 13 ноября 1921 г.: «…Ласковые глаза: «Вы о голодающих Крыма? Все сделаю!» Я, вдохновенным шипом: «Вы очень добры». – «Пишите, пишите, все сделаю!» Я, в упоении: «Вы ангельски добры!» – «Имена, адреса, в чем нуждаются, ничего не забудьте – и будьте спокойны, все будет сделано!» Я, беря его обе руки, самозабвенно: «Вы царственно добры!»… Ласков, как сибирский кот (не сибирский ли?), люблю нежно. Говорила с ним первый раз…»[700]

Кстати, с благодарственными письмами о делах наркома не раз обращался к нему и сам Волошин, прежде всего, потому, что нарком подписал и направил в Коктебель удостоверение Волошину на устроенный им дом отдыха для писателей, художников, ученых и созданную при нем литературно-живописную мастерскую[701]. Тогда же поэтесса С.Я. Парнок сообщала Луначарскому, что узнала от М. Цветаевой о его «исключительно рыцарском отношении к поэтам»[702].

Трудно найти писателя той поры, кто не отзывался бы о наркоме положительно и кому нарком в той или иной степени не помогал в своей повседневной работе. Пожалуй, наиболее близкими были отношения Луначарского с Маяковским. В мае 1921 г. поэт иронически надписал ему свою поэму «150 000 000»: «Канцлеру – слесарь. Анатолию Васильевичу Луначарскому. В. Маяковский». Эта надпись была сделана под впечатлением названия драмы Луначарского «Слесарь и канцлер», которая шла в театре бывшего Корша в Москве и многих городах страны[703].

А за два месяца до того Луначарский в интервью «радио для Наркоминдела» заявил: «…Что касается писателей непролетарского происхождения, то здесь очень резко определились черты крупнейшего руководителя футуристической русской литературы Маяковского, давшего несколько чрезвычайно сильных произведений, находящихся в полном созвучии с эпохой». Луначарский фактически отстоял пьесу Маяковского «Мистерия-буфф», которая была сначала запрещена. В письме от 30 июня 1921 г. в Главполитпросвет, в Московский совет и в ЦК РКП(б) нарком отмечал, что «у некоторых наших товарищей есть цензурный зуд, который особенно широко разыгрывается, когда дело идет не о старой пьесе, а о первых попытках создания коммунистического театра…»[704].

Однажды, 1 мая 1922 г., после диспута в Политехническом музее состоялся «торжественный прием» наркома Луначарского на квартире Лили и Осипа Брик в присутствии В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Пастернака, В. Каменского, Н. Асеева, А. Крученых. Участвуя в спорах о футуризме и творчестве Маяковского, нарком заявил тогда, что «в этой комнате сейчас собрано все наиболее яркое и певучее нашего поколения»[705]. По воспоминаниям Р. Райт-Ковалевой, «Луначарский полушутя говорил, что Маяковский собирает футуристов, как Робин-Гуд – шайку разбойников, а Брик – монах при разбойниках, который дает им отпущение грехов»[706].

В.В. Маяковский на выставке «20 лет работы». 1930 г

Луначарский ничуть не заигрывал с Маяковским, часто высказывая ему в лицо свои претензии и советы. Приведем, например, отрывок из одной статьи Луначарского, касающийся уничижительной критики Маяковского, отвергнутый редакцией газеты «Искусство коммуны» отдела ИЗО Наркомпроса и впервые опубликованный только в 1958 г.: «Что такое лирика Маяковского? Рядом с молодым самомнением лирическое подвывание насчет неудавшейся любви и непризнания юного гения жестокой толпою. Это ли ново? Я ни разу не вычитал у Маяковского (которого люблю читать) ни одной крупицы новой мысли, не высмотрел ни одной искры нового чувства… Я понимаю, что уродство самовосхваления и оплевания высоких алтарей, что беготня с осиновым колом между могилами великанов – могли произойти оттого, что слишком долго запирали молодой талант. Но всему есть мера. Если Маяковский будет продолжать тысячу раз голосить все одно и то же, а именно – хвалить себя и ругать других, то пусть он мне поверит: кроме отвращения, он ничего к себе не возбудит»[707].

А 27 марта 1923 г., имея в виду поэму «Про это», нарком писал поэту: «Мне кажется, что перед прочтением такой великолепной вещи можно уже и не становится на руки и не дрыгать ногами в воздухе. Эти маленькие гримасы, которые были милы, когда вы были поэтическим младенцем, плохо идут к вашему возмужалому и серьезному лицу. Предоставьте их окончательно Шершеневичу»[708]. И такая критика воздействовала на поэта в нужном русле. Со своей стороны Маяковский придумывал даже о наркоме «новые словечки». Так, в стихотворении о грядущей победе индейцев Америки «Свидетельствую» (1926) он писал:

В октябре 1924 г. Луначарский пригласил к себе на квартиру многих деятелей культуры, в том числе Маяковского, который прочитал свою поэму «Владимир Ильич Ленин», и та заставила наркома прослезиться. В этом году Луначарский организовал заграничную поездку Маяковского с рассылкой полпредам СССР просьбы «оказывать всяческое содействие поэту Маяковскому, человеку вполне своему для нас, который едет за границу в качестве корреспондента и для литературной работы…»[709].

Важно отметить, что Луначарский не просто «безмолвно помогал» писателям, а часто выступал критиком их произведений, как один из самых плодовитых мастеров литературной критики того времени. И эта часть его наследия еще далеко не изучена, хотя в советское время и была выпущена самая крупная работа на эту тему – книга Н.А. Трифонова «Луначарский и советская литература» (М., 1974). Как следует из библиографического издания, с 1902 по 1933 г. было опубликовано 1529 публикаций Луначарского по вопросам литературы и искусства, а если добавить сюда публикации в последующие годы, то их общее количество возрастет примерно до 1700. При этом указывалось, что русскому и зарубежному театру и драматургии Луначарский посвятил более 500 статей, более 100 статей им было посвящено музыке и примерно столько же изобразительному искусству[710].

Луначарский не только по-товарищески критиковал писателей и поэтов, но и старался направить их на путь истинный, как это было, к примеру, с Сергеем Есениным, который позднее, несмотря на сопротивление и протесты своих «товарищей», под влиянием наркома заявит о выходе в августе 1924 г. из группы имажинистов. В апреле 1921 г. Луначарский направит в «Известия» письмо, в котором сообщит о своем отказе от звания почетного председателя Всероссийского союза поэтов, поскольку союз не протестовал против издания книги имажинистов С. Есенина, А. Мариенгофа и В. Шершеневича «Золотой кипяток», представляющей собой «злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечностью, и над современной Россией»[711].

Имажинисты пытались после этой критики нападать в печати на наркома, но тот спокойно и уверенно ответил им в сентябре 1921 г., что «считает себя вправе высказывать какие угодно суждения о каких угодно поэтах или группах их» и «ни в какой публичной дискуссии… участвовать не желает». Он заявил, что «не имеет права высылать не нравящихся ему поэтов за пределы России, а… если бы и имел это право, то не пользовался бы им. Публика сама скоро разберется в той огромной примеси клоунского крика и шарлатанства, которая губит имажинизм… и от которой, вероятно, вскоре отделятся действительно талантливые члены «банды»[712].

Есенин именно в это время писал в дарственной надписи на книге «Троерядница»: «Анатолию Васильевичу Луначарскому. С признанием и уважением. Вождь имажинизма С. Есенин». В 1921 г. Луначарский помог Айседоре Дункан переехать в Москву и открыть известную школу танца для девочек, и это именно он, поддержав союз Дункан и Есенина, «пробил» им разрешение выехать в длительную поездку за границу, а после возвращения поэта в Россию не раз пытался спасти его от «навалившихся» на него уголовных дел, прямо обращаясь к судье Липкину с просьбой оставить поэта в покое.

Подобное «попечительство» над деятелями культуры было для наркома не редким. Так было, к примеру, и с В.Э. Мейерхольдом, который был слишком склонен к «левизне» и не один раз подпадал под огонь критики наркома. В 1921 г., назначая его на должность заместителя заведующего Театрального отдела Наркомпроса, Луначарский мог вот так резко высказываться о его «экспериментах»: «Его окружили частью горлопаны, частью люди, страдавшие в то время корью «левизны» до умопомрачения, в результате чего пришлось этот немножко карикатурный «Октябрь» пресечь, как можно скорее…»[713]

В начале 1920-х гг. в письме Н.А. Розенель, обсуждая новости театрального дела и попытки ставить на московской сцене «классического» Дюма, нарком писал: «Замечаю, что даже продавший Мейерхольдову черту душу Блюм и тот понимает, что Дюма надо ставить в старых романтически-декоративных декорациях. Беда вся эта декадентско-футуристическая отрыжка…»[714]. В июле 1922 г. Луначарский в письме к управляющей Московскими гостеатрами Е.К. Малиновской высказался «за оставление за Мейерхольдом помещения театра Зон»: «…Я никогда не простил бы себе, если бы кто-нибудь имел право упрекнуть меня, что я тому или другому талантливому человеку сознательно пересек пути к творчеству, на основании того, что оно мне не особенно нравилось, или на основании того, что ценою его художественной смерти я мог бы дать жизнь кому-то другому… Но произнести заклание Мейерхольда… это все-таки вещь ни с чем не сообразная…»[715] И в дальнейшем Луначарский продолжал «спасать» от всевозможных напастей именитого режиссера, особенно когда он «застрял» за границей, не хотел возвращаться и его театр «висел на волоске» от закрытия.

Так, 13 февраля 1927 г. на одном из обсуждений судьбы театра Мейерхольда председатель собрания Луначарский, по свидетельству композитора С.С. Прокофьева, предпочитал молчать, но все-таки поддерживал режиссера: «По положению он коммунист, но по вкусам эстет и театрал, а потому ему тоже надо было лавировать». Выступил нарком в поддержку Мейерхольда и когда тот зачитал «просьбу рабочих давать вещи драматические или комические, но ни коим образом не назидательно-политические: «Что же, товарищи коммунисты, вы хотите такие пьесы, чтобы рабочие перестали ходить к нам в театр?» Обсуждение тогда почти переросло в скандал: «Луначарский говорил, что он вообще мечтает уйти из Наркомпроса, но украдкой хихикал себе в усы…» (Прокофьев С.С. Дневник от 15 февраля 1927 г.).

Когда поэт Николай Асеев подарил наркому свою книгу «Совет ветров» с надписью: Луначарскому, умеющему «прослышать сквозь толстые стены комиссариата ритм бьющейся жизни», нарком порекомендовал поэту: «Ради всего святого, не давайте себя втянуть ни в какую гастевщину, ни в какую бриковщину, ни даже в маяковщину»[716]. А в ноябре 1924 г. наркому удалось отстоять пьесу А. Белого «Петербург», которая была запрещена к постановке Главреперткомом. И убедил он своих оппонентов необходимостью открытости в вопросах литературно-театральной политики: «Белый принес бы гораздо больше пользы, чем вреда, заняв своеобразную, но в корне, в конце концов, дружескую к нам позицию и дав возможность производить критику этой позиции не в недрах цензорских кабинетов, а публично перед всеми. Ведь не бояться же нам в самом деле Белого в такой публично поставленной дискуссии. Вот те соображения, которые заставляют меня высказаться против запрещения «Петербурга»[717].

Нарком долгое время находился в гуще писательских баталий, активно участвуя во многих писательских организациях, которые, как грибы, распространились в период НЭПа, когда было зарегистрировано более 100 объединений, союзов, групп и коллективов писателей: от самых крупных вроде ВАППа, РАППа, Пролеткульта, Кузницы, ОБЭРИУТ, Союза поэтов и имажинистов, Союза драматургов до объединений по месту их регистрации – Дом печати, Дворец искусств, Дом литераторов, Книжная лавка писателей[718].

И со многими этими организациями наркому приходилось постоянно взаимодействовать, в какие-то он входил в качестве одного из руководителей. Так, нарком с 1924 г. долгое время был бессменным руководителем Международного бюро связи пролетарской литературы (МБПЛ), которое потом превратилось в Международную организацию революционных писателей (МОРП). И именно под его председательством состоялась в 1927 г. первая Международная конференция пролетарских и революционных писателей.

Луначарский постоянно следил за новинками литературы, и, если даже он сам не писал рецензий на те или иные произведения, мимо его взгляда не проходило ничего достойного. Известно, что нарком поддержал появление таких книг, как «Два мира» В. Зазубрина, «Железный поток» А. Серафимовича, «Чапаев» Д. Фурманова, «В тупике» В. Вересаева, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Виринея» Л. Сейфулиной, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» М. Шолохова, «Вор» Л. Леонова, «Бруски» Ф. Панферова, «Три толстяка» Ю. Олеши, «Братья» К. Федина, «Разин Степан» А. Чапыгина, «Смерть Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова, «Современники» О. Форш. Из поэтов Луначарский выделял стихи В. Маяковского, С. Есенина, В. Брюсова, Н. Асеева, Н. Тихонова, Б. Пастернака, В. Кириллова, М. Герасимова, В. Каменского. Одно только перечисление этих имен и произведений лучше любых характеристик показывает, какой великий и плодотворный период переживала в 1920-х гг. советская литература.

В последние годы жизни, когда Луначарский уже ушел со своего наркомовского поста, он еще сильнее погрузился в литературоведческие труды и издательскую деятельность, в занятия поэзией и драматургией. Причем он делал это и во время своих многочисленных поездок в этот период за границу, в том числе по дипломатическим делам. Еще раз отметим творческую натуру нашего героя, который в письме к сыну довольно точно выразил свое жизненное кредо: «Творчество без счастья приемлемо. Счастья без творчества нет»[719].

К примеру, во время пребывания Луначарского на лечении в Германии в 1930 г. записи в его дневнике просто пестрят сведениями о его напряженной работе в библиотеках и с книгами: свое счастье он находил совсем не в праздном отдыхе. 24 сентября: «Сейчас еду в библиотеку и поработаю там решительно». 27 сентября: «Работал в библиотеке превосходно. Сегодня буду отдыхать, читать «разное». 28 сентября: «Читал с восхищением «Поэтику» Аристотеля утром и вечером. Еще буду читать в постели…»[720] Свое жизненное кредо Луначарский выразил в письме к сыну из Мариенбада 4 августа 1930 г.: «…Безделие и скука – вычитается из нашей жизни вовсе, больше еще, чем сон и тяжелая болезнь. Этого нельзя допустить. Я думаю, что мама тебе подтвердит, что раньше на это дело мы не тратили ни минуты. Так было до сегодняшнего дня, если, конечно, меня не разобьет паралич…»[721]

А приехав в конце 1930 г. в Женеву для участия в VII сессии Подготовительной комиссии Конференции по разоружению, Луначарский продолжал там помимо дипломатической работы свои литературоведческие труды. Вспомнил он и о поэзии, написав стихотворения «Утро грез», «Перед окном в златой день…», «Когда б судьба могла…», «Спи, моя красавица, я всегда с тобой…» и даже пьесу «Звезда в конюшне»[722]. До последних дней жизни Луначарский пытался сохранять в себе поэтический взгляд на жизнь и переживаемую им вместе со всеми бурную эпоху, хотя и понимал, что ему остается на этом свете совсем немного и что там, «за чертой», ждет «неведомое»:

Луначарский, по его собственному признанию, отдавал «всю кровь сердца и весь сок нервов» новому обществу, признаваясь самому себе в дневнике в 1930 г., что «я – революционер ради огромного расцвета сильной, светлой и справедливой культуры». Нарком просвещения, безусловно, выделялся в когорте вождей-большевиков своей верностью «культурному наследию» и своим «интеллигентским романтизмом», «мягкостью» к падшим и «защитой» деятелей культуры, склонностью к поэзии и драматургии, проявляя себя часто своеобразным Дон Кихотом, атакующим то, что не устраивало его по «нравственным соображениям» или превосходило пределы его взглядов на «революционную целесообразность».

При этом Луначарский все равно оставался верным делу революции и не мог не нести на себе ответственности за ее «ошибки и промахи», переживая всерьез за «гуманный облик» нового строя. «Жизнь – борьба… мы этого не скрываем, радуемся этому, потому что сквозь тяжесть трудов и, быть может, реки крови видим победу более грандиозных, прекрасных и человечных форм жизни», – писал нарком[723]. «Великолепная вещь – человеческая мысль. Политика сейчас – горька…» – признавался он в дневнике 4 марта 1932 г. Ему всегда была свойственна самокритичность, и он никогда не считал себя непогрешимым: «Как ни много шлаков и ошибок в том, что мы сделали, – мы горды нашей ролью в истории и без страха отдаем себя на суд потомства»[724].