Лев Троцкий в некрологе, посвященном Луначарскому, не преминул отметить те его особые качества, о которых в партии все знали не понаслышке: «Со школьной скамьи Луначарский поражал разносторонней талантливостью. Он писал, разумеется, стихи, легко схватывал философские идеи, прекрасно читал на студенческих вечеринках, был незаурядным оратором, и на его писательской палитре не было недостатка в красках». При этом Троцкий отметил, что «идеи революции не были для него увлечением молодости: они вошли к нему в нервы и кровеносные сосуды», что он «прошел через тюрьмы, ссылку, эмиграцию, оставаясь неизменно марксистом»[613].

В этих словах подчеркнута главная особенность творческого облика Луначарского, всю жизнь сочетавшего в себе служение революции и преданность творчеству в самых разнообразных формах. «Обожать жизнь» – этот жизненный лозунг надолго станет путеводной звездой будущего наркома, которому он будет пытаться следовать даже в самые суровые времена, в чем ему во многом будет помогать безмерная широта его интересов и увлечений – от революционной работы, публицистики и философии до написания стихов, пьес и литературоведческих работ, первые из которых появились еще в гимназические годы. (Гимназисту не было еще и 17 лет, когда он написал статью «О шекспировском Гамлете».) В Киеве проявилась и склонность Луначарского к изучению языков: украинский и польский он вообще считал для себя родными языками, а помимо этого занимался в разной степени немецким, французским, английским и даже немного испанским, что позднее, в эмиграции, будет закреплено широкой языковой практикой.

Стихи Луначарский начал писать еще во время обучения в киевской гимназии, но это были первые попытки стихотворчества, и их образцы не сохранились. Впоследствии будущий нарком продолжал время от времени прибегать к поэтическим опытам, чему способствовала скитальческая жизнь автора – от первых поездок за границу до возвращения в Россию, а конкретно в Москву, где Луначарского ждали арест за «организацию кружков и революционной деятельности среди рабочих» и 8 месяцев одиночного заключения в знаменитой Таганской тюрьме с 13 апреля 1899 г.

Как ни странно, эти месяцы, по словам Анатолия, оказались «очень хорошим временем», а в духовном отношении стали одним «из кульминационных пунктов моей жизни». Хотя в силу «полного отсутствия прогулок» и неважного питания его мучила бессонница, заключенному давали полную возможность выписывать книги на получаемые от матери деньги, и он научился «сносно» читать по-английски. «Я прочитал целую библиотеку книг, написал множество стихотворений, рассказов, трактатов. Некоторые из них и сейчас находятся в моих бумагах. К этому времени относится окончательная выработка моих философских воззрений», – подводил он итог своих «тюремных университетов». Однако стихи этого периода так и затерялись на «ветрах времени», как и многие последующие поэтические творения автора. И это до сих пор является особенностью наследия наркома – отрывочность и несистемность всего, что сохранилось от него в стихах. Видимо, он сам до поры до времени не очень-то заботился о сбережении своих стихотворных опытов, относясь к ним несерьезно.

Во время одной нелегальной поездки из Калуги в Москву Луначарского ждала неделя заключения в арестантском доме, где революционер занимался… переводом стихотворений немецкого поэта Рихарда Демеля, которые автор позднее потерял. А вскоре Луначарский попал с 29 апреля 1900 г. на 47 дней в киевскую Лукьяновскую тюрьму, где познакомился с будущим председателем Петроградского ЧК М.С. Урицким, с которым ему придется работать городе на Неве до его убийства в августе 1918 г. Тот был старостой политических заключенных, имевших огромную «моральную силу» в тюрьме, где служили не только «свирепые палачи».

Рассказ Луначарского об этом эпизоде может поразить неожиданными деталями. Оказалось, что «политические в этой тюрьме ведут общее хозяйство на коммунальных началах, т. е. братски всем делятся, что они имеют право выходить из своих камер когда угодно и что камеры с утра до вечера даже не запираются. Действительно, тюрьма оказалась совершенно своеобразной, в ее кулуарах стояли, раскуривая папиросы, группы политических… Довольно часто вся мужская тюрьма вываливала в сад, где играла в мяч и устраивала лекции. Лекции самого острого политического характера читали Водовозов (видный историк и правовед. – С. Д.), Тарле (Е.В. Тарле, в будущем известный историк. – С. Д.), я… Это чрезвычайно общественное существование вскоре до того мне надоело, что я иногда с отчаянием выскакивал в коридор и кричал нашему сторожу: «Иван Пампилович, заприте, пожалуйста, мою камеру… ведь я в одиночном заключении, могу же я хоть немножко бывать один и почитать».

А по вечерам в тюрьме, как продолжал Луначарский, «начиналось своеобразное клубное времяпрепровождение. Все члены Лукьяновского клуба сидели на подоконниках своих окон, не прикрытых никакими щитами и свободно отворявшихся, впрочем, для этого нужно было вскарабкаться или на стол, или на табуретку. Начинались декламация и пение. У меня даже в обыкновение вошло к каждому вечеру сочинять какое-нибудь стихотворение на гражданские мотивы. Были люди с голосами, и устраивалось пение хором революционных песен». А Урицкий, по словам Луначарского, «фактически сделался начальником тюрьмы», он «каждое утро отправлялся на базар с целой вереницей приставленных к нему уголовных» для закупок по кухне, разрешал все конфликты до тех пор, пока вся эта чрезмерная вольница не стала известна вышестоящему начальству и Урицкого не перевели в военную крепость». Тем временем многие арестованные по надуманному делу были отпущены на свободу[614].

О настроениях, которые обуревали Луначарского в тюрьме, свидетельствуют два стихотворения, сохранившиеся в его архиве. В первом из них «Гимн Аполлону» автор, прильнувший к окну, видит «Солнца луч», который «сквозь решетку проскользнул» и который «донесет быть может гул наших песен, наших маршей» и «разгонит туманы мук». И далее:

Человек, находясь в тюрьме, думает не столько о своем освобождении, сколько о грядущей победе «света и счастья для людей!». А во втором стихотворении, посвященном Э. Верхарну, «поэту, который за грани заглянул», пророку, который знает, что «нам готовит рок», Луначарский выражает жизненное кредо революционеров, «готовых к бою с судьбою», к «испытаниям» и жестокой битве:

В архиве секретаря Луначарского В.Д. Зельдовича сохранились два стихотворения Анатолия Васильевича 1901 г. с посвящением жене Д.Д. Гончарова, продолжателя знаменитой фамилии и хранителя пушкинского наследия в Полотняном Заводе, Вере Константиновне Новицкой (Бергман, 1875–1937), которая была артисткой театра Корфа. По воспоминаниям будущей жены Луначарского А.А. Малиновской, из-за страстной любви к Вере Константиновне, которая была с ним того же года рождения и которую он встретил в Полотняном Заводе, будущий нарком пытался отравиться и покончить с собой. Известно, что Луначарский оберегал Веру Константиновну и выдал ей впоследствии «охранную грамоту», подтверждающую ее «заслуги перед революцией»[617]. Так что обычные человеческие страсти были не чужды молодому революционеру, и это находило отражение в его стихах.

По пути в Вологду Луначарский заехал в январе 1902 г. в Москву, где на квартире О.Л. Книппер читал свою драматическую сказку в стихах «Искушение». Книппер вскоре послала А.П. Чехову это произведение со словами, что Луначарский «читает оригинально, смело, и написана сказка красивым стихом, картинно, сильно». Через некоторое время Чехов ответил из Ялты: «…Ты в восторге от пьесы Л., но ведь эта пьеса дилетантская, написанная торжественным классическим языком? Потому что автор не умеет писать просто, из русской жизни». Показательно, что эта пьеса, так не понравившаяся Чехову и не продемонстрировавшая драматургический талант молодого писателя, до сих пор так и не обнаружена[618].

«Вологодский» этап ссыльных скитаний Луначарского со 2 февраля 1902 по конец марта 1903 г. начинался на эмоциональном подъеме: «В Вологду я выехал после тяжелой болезни зимой 1902 г… Как раз потому, что я приехал в этот засыпанный снегом городок в тот день, сиявший на солнце, выздоравливающим и еще пошатывающейся походкой сходил на перрон вокзала, я воспринял новые вологодские впечатления необычайно радостно. Я тогда физически воскресал и с особенным наслаждением впитывал в себя окружающее»[619].

Конечно же, радостный настрой был вызван не только первым впечатлением: Луначарский предвкушал «интенсивную умственную и политическую жизнь», о которой ему сообщал его друг А.А. Богданов, оказавшийся в Вологде несколькими месяцами ранее. Имена вологодских ссыльных того времени действительно впечатляют: «доминирующее положение» там занимал блиставший своими рефератами Н.А. Бердяев, с которым придется схлестнуться вновь прибывшему, проявляли там свою общественную активность самобытный писатель А.М. Ремизов, будущий «террорист» Б.В. Савинков с женой, дочерью Глеба Успенского, историк литературы и общественного движения, пушкинист П.Е. Щеголев, «экономисты» П.В. Чернышев и Н.Г. Малишевский и т. д.

Социал-демократы составляли самую сильную группу в Вологде, и именно эта группа стала поощрять Луначарского выступать с рядом диспутов и лекций против Бердяева, противопоставляя его идеализму марксистскую философию. И эти диспуты проходили «с выдающимся успехом», оттачивая ораторские способности Луначарского и делая его популярным среди тогдашней учащейся молодежи и многочисленной колонии ссыльных. «Сколько могу помнить, – вспоминал Луначарский, – успех мой был очень велик, и влияние Бердяева в нашей среде чрезвычайно ослабло. Сам Бердяев, несмотря на все мои приглашения приходить на мои рефераты и возражать мне, туда не являлся. Велико, но на этот раз уже параллельно с моими собственными стремлениями, было влияние Богданова. Жил он тогда в Кувшинове, врачом при психиатрической лечебнице. Я тоже поселился там, и на все собрания мы ездили из Кувшинова в Вологду, а к нам тогда постоянно приезжали гости»[620].

Важно, что именно в Вологде Луначарский начал свою непрерывную публицистическую деятельность, свое, как он говорил, «литературное служение», написав, прежде всего, ряд статей против Бердяева, С.Н. Булгакова и других идеалистов и осуществив выпуск коллективного сборника «Очерки реалистического мировоззрения» со своей программной статьей «Опыт позитивной эстетики». Если мы обратимся к самому полному указателю статей и произведений революционера, то именно 1902 г. помечены почти первые его 11 публикаций (до этого в 1896–1900 гг. зафиксировано только по одной публикации автора каждый год). Печатался тогда молодой публицист преимущественно в газете «Северный край» и журналах «Образование», «Русская мысль», причем половина его публикаций уже тогда касалась так или иначе театральных дел, ведь он почти ежедневно бывал в Вологодском городском театре, что потом не могло не сказаться на его стойком увлечении театрами и драматургией. Луначарский написал в Вологде и цикл своих «Маленьких фантазий», которые представляли собой рассказы-притчи, показавшие склонность автора к художественному творчеству.

Сразу отметим, что именно дар литератора постепенно стал «главным двигателем» революционной и партийной карьеры Луначарского, который становился известным прежде всего благодаря своему острому перу. И его писательская активность в последующие годы только нарастала: 1903 г. – 32 публикации (здесь появляется помимо театральных еще больше философских и литературоведческих статей), 1904 г. – 42, 1905 г. – 50, 1906 г. – уже 55 публикаций. Позднее в эмиграции количество публикаций автора немного сократилось, потом опять стало нарастать, достигнув апогея в советское время, когда, например, в 1928 г. Луначарский подготовил и выпустил более 350, а в 1929 г. – 280 публикаций. Всего же библиографами зафиксировано более 4000 публикаций его произведений за все годы творчества, причем количество неизданных произведений доподлинно неизвестно[621].

Любопытно, что о грянувшей в России первой российской революции, которая привела всю эмиграцию в «невиданное волнение» и разбудила огромные надежды на будущее, Ленин узнал именно от Луначарского 10 января 1905 г., когда встретил его с женой Анной Александровной по пути в женевскую библиотеку[622]. Эта новость была воспринята Лениным «с ликованием», он сразу оценил это трагическое событие 9 января как «начало революции» с «тысячами убитых и раненых»[623]. Через несколько месяцев, в августе 1905 г., Луначарский напишет стихотворение «К юбилею 9 января», который Ленин пометил: «К набору непременно в № 12», и этот стих будет опубликован в газете «Пролетарий». Это было вообще первое стихотворение, опубликованное автором, и интересно, что царизм в нем осуждался не со стороны какого-либо пролетария, а «набожного старика», который наивно верил в царя, поддался призывам Гапона и погиб в Кровавое воскресенье 9 января:

И вот наступил день 9 января, старик пошел с толпой на поклон к царю, попытался убедить «казацкую ораву» пропустить их к Зимнему дворцу, но был сражен залпом:

В дни после 9 января Луначарский написал ставшую в России популярной брошюру «Как петербургские рабочие к царю ходили»: «Петербургская бойня многому научила русских рабочих города, пусть научит она и деревенских… Станем же мы, рабочие, впереди всех, свергнем царя и устроим такую республику, в которой было бы побольше простора для нашей рабочей борьбы за социализм!»[625]

С тех пор Ленин прекрасно знал о стихотворном творчестве будущего наркома, выступив, к примеру, за публикацию в «Пролетарии» его стихотворной баллады «Два либерала». В этой балладе, написанной в связи с посещением 6 июня 1905 г. Николая II земскими деятелями, в том числе И.И. Петрункевичем и С.Н. Трубецким, вступившими фактически в сговор с самодержавием, прозвучала резкая отповедь либеральным силам:

В «пылу революции» Луначарский не забывал о своем творчестве, которое всегда было для него отдушиной и отдыхом от «политической круговерти». Он написал в ноябре 1905 г. драму «Из иного мира», а в декабре – пять одноактных пьес «на злобу дня» – «Пять фарсов для любителей»[627]. Однако на свободе Луначарскому выпало провести после приезда в Россию всего менее 40 дней. В начале декабря 1905 г. был арестован первый состав Петербургского совета. А 31 декабря во время собрания социал-демократов Невского района Петербурга в Императорском техническом обществе арестовали и Луначарского. Он провел несколько дней в Шлиссельбургском участке, а 4 января был переведен в знаменитые петербургские «Кресты» в одиночную камеру. Как и раньше, 24 дня нахождения в тюрьме снова стали для Луначарского временем небывалого творческого подъема. Писать никто не мешал, а тюремная библиотека оказалась «вполне приличной». Луначарский задумал создать книгу «Великаны-мученики» о великих деятелях русской культуры и пьесу «Фауст и город». За 8 дней, с 9 по 16 января 1906 г., Луначарский написал большую стихотворную пьесу в 7 сценах «Королевский брадобрей», которую считал «недурственной вещью»[628].

В «Крестах» Луначарскому хватило вдохновения и для поэтических опытов с примесью тоски по жене, семейному счастью и с надеждой на появление у них ребенка:

Любопытно, что этот стих Луначарский подписал «Тюрьма. Зима. 30 лет», ведь ему за месяц до ареста исполнилось именно 30 лет и он не мог не понимать, что это уже приличный возраст, а жизнь его еще вообще никак не устроена, в том числе на семейной фронте. Да еще эта тюрьма! Приходилось поддерживать себя… поэзией и иронией:

Именно любовь давала силы и надежды заключенному, который еще и еще раз пытался выразить это стихами:

В стихотворениях Луначарского, даже если в них присутствовала печаль или тревога, как правило, побеждали жизнь и свет:

Как-то трудно представить, что подобный стих написал «истинный революционер», вышедший недавно из тюрьмы и всецело посвятивший себя «делу социализма». Но таков был многогранный облик Луначарского, который признавался, что нередко стихи «толпятся, напирают» на него, что непонятно, «бог или демон» рождает их в темноте и что он хотел бы «захлопнуть как тюрьму» навязчивую «бездну грез»[632]. Отрывки из всех этих стихов Луначарского 1905–1906 гг. очень важны для понимания его характера и жизненного настроя, его целеустремленности и стойкости.

В молодости А.В. Луначарскому была присущ стиль «денди»

Попутно отметим, что еще одной малоизвестной чертой творческого таланта Луначарского была его страсть к переводам европейских поэтов. Еще в 1904 г. под псевдонимом А. Анютин он издал полный перевод «Фауста» австрийского поэта-романтика Николауса Ленау. А уже после революции отдельными изданиями в переводе Луначарского вышли две книги: К.Ф. Мейер, Лирика (Пг., 1920) и Александр Петефи. Избранные стихотворения (М. – Л., 1925), подготовленные задолго до этого. Неизданной до сих пор осталась главная «переводческая» работа Луначарского – перевод известной поэмы лауреата Нобелевской премии Карла Шпителлера «Олимпийская весна», который составил более пяти тысяч строк. С автором Луначарский был лично знаком и считал своим долгом донести до российских читателей его творчество. Кроме этих имен в переводах Луначарского, преимущественно с немецкого, можно найти в различных публикациях 1900–1930-х гг. стихи таких авторов, как Ф. Мистраль, Ф. Гельдерлин, Г. Гессе, А. Лихтенштейн, М. Брод, Л. Шарф, М. Буке.

«Замахивался» Луначарский и на У. Шекспира, причем весьма удачно, что может подтвердить, к примеру, переведенный им «Сонет LXVI»:

Приведем теперь показательный, в духе любимого Луначарским романтизма, перевод стихотворения Фридриха Гельдерлина (1770–1843) «Середина жизни»:

А вот перевод Луначарским стихотворения «Собачья песня» Шандора Петефи (1823–1849), сделанный им в 1930 г.:

В 1908 г. в горьковском сборнике «Знание» (№ 24) были опубликованы переводы Луначарским двух поэм немецкого поэта Рихарда Демеля «Освобожденный Прометей» (не почерпнул ли отсюда автор идею своей будущей пьесы «Освобожденный Дон Кихот»?) и «Демон желаний». На фундаментальном сайте, посвященном Луначарскому, – http: //lunacharsky.newgod.su/ – высказана очень интересная идея, что, если поэмы Демеля, по признанию Луначарского, он публиковал под псевдонимом Н. Шрейтер, то, вероятное всего, и другие публикации этого времени под таким же именем могут принадлежать перу Луначарского, который почему-то не хотел раскрывать тогда своего авторства, публикуя стихи, вписывающиеся в полной мере в канву поэзии Серебряного века. Если это действительно так, размещенные на указанном сайте 36 стихотворений, опубликованных за подписью Н. Шрейтер в журнале «Русское богатство» с 1902 по 1911 г. и в том же сборнике «Знание» (1908. № 20), значительно дополняют «поэтический портрет» Луначарского, которому не чужды были и романтические описания природы, и размышления о родной земле, и мистические фантазии, и гимны революционному делу. Вот образец такого гимна:

А вот стих Луначарского «Из южных мелодий», в котором описаны приметы солнечной Италии, приютившей странника-эмигранта:

Темы многих стихов за подписью Н. Шрейтера, в том числе о красоте южной природы и ее отличии от «северной красоты», совпадают с начавшейся эмиграцией Луначарского в Италию, как вот эти стихи, написанные в Неаполе в 1906 г.

I. На Севере

II. На Юге

Когда же Луначарский описывал «родную сторону», «несчастную, голодную, больную» Россию, то тут доминировала печаль с «революционным намеком» на необходимость перемен.

На Родине

Как видим, все эти стихи дышат «интересом» автора к жизни и «энергией» изменения мира. В любом случае поэзия занимала в судьбе Луначарского заметное место, и он вспоминал о ней всегда, когда ему удавалось или отдыхать, находиться в эмиграции вдали от России, или… сидеть в тюрьме. Однако делал он пробные опыты и в прозаическом жанре. В 1912 г. вышла в свет его книга «Идеи в масках», в которой наряду с пятью ранними пьесами автора были помещены 10 рассказов, которые публиковались в различных изданиях с 1902 г.

А.М. Горький

В 1923 г. вышло второе издание этой книги, дополненное еще восемью рассказами, показавшими, что и проза была подвластна автору-универсалу. Как вспоминал тогда Луначарский, «некоторая часть рассказов, которые я писал для газет, большею частью для воскресных, новогодних и пасхальных номеров, считались мною утерянными, рукописи не сохранилось, а рыться в газетах было недосуг. Сейчас, благодаря любезному содействию тов. Зельдовича, рассказы эти были разысканы. Я прочитал их и нахожу их заслуживающими быть включенными в новое расширенное издание книжки «Идеи в масках»[639]. Надеемся, что когда-нибудь написанное Луначарским в прозе и стихах будет издано почти в полном объеме, с учетом многих потерь, которые уже трудно вернуть…

В апреле 1908 г. Луначарский познакомился на Капри с Ф.И. Шаляпиным, а в мае почти на месяц уехал в Женеву, Берн и Париж, где с аншлагами выступал с рефератами на тему религии и социализма, а также при содействии Шаляпина пытался организовать издание «Энциклопедии для изучения России», в которой на тот момент со своими работами по разным отраслям знаний, что было весьма показательно, готовы были участвовать и Ленин, и Троцкий, и Луначарский, и Базаров, и Скворцов-Степанов. По возвращении на Капри Луначарского ждала настоящая трагедия. 24 июня умер его сын Анатолий. На следующий день Горький написал Е.П. Пешковой: «Вчера умер ребенок Луначарского, мой крестник. Шесть дней умирал. Был такой крепкий, красивый мальчик. Глядя на него, невольно думал о Кате. Жалко, сейчас иду хоронить»[640].

Как вспоминали очевидцы, обезумев от горя, «атеист и богостроитель» Луначарский не мог прибегнуть на похоронах к услугам священника и сам отпел мальчика, прочитав над его гробом не молитву, а какой-то стихотворный отрывок из книги «Литургия красоты. Стихийные гимны» (1905) К. Бальмонта, что впоследствии вызывало многочисленные кривотолки.

Однако этот факт не следует рассматривать как пример кощунства и показательного атеизма, а лишь как избыточное доказательство привязанности Луначарского к поэзии. Он и сам откликнулся стихами на смерть своего сына. В его архиве сохранились такие печальные, непритязательные, но пронзительные строки:

Позднее под псевдонимом Н. Шрейтер Луначарский опубликовал стихотворение «Перед портретом», в котором звучали отголоски его семейной драмы:

Удар, потеря уже второго ребенка, оказался очень чувствительным: пришли апатия и бессилие. Луначарский тогда, по его словам, «отошел от политической работы, потому что меня постигло большое семейное несчастье: умер мой ребенок, – и в связи с этим и рядом других обстоятельств, о которых я сейчас не буду ничего говорить, я покинул окончательно Капри и пространствовал некоторое время вместе с моей женою по разным местам Италии». Супруги жили в Неаполе, маленьких городках Франкавилле, Интродакве, Абруццах, где Анатолий Васильевич «для отдыха» переводил стихотворения Леконта де Лиля, набрасывал «маленькие фантазии-пьесы», в том числе «Юный Леонардо», работал над будущей драмой «Фауст и город», писал статьи об искусстве – «итальянских камнях и красках», либретто к опере «Минестрель», короче, проявлял свое непроходящее пристрастие к творчеству[643].

Пройдет время, и Луначарский вновь будет искать силы в своих стихах, посвященных жене и своим «культурным фантазиям»:

В мире поэта «перед сном» его «ласкает моя Богиня, Гений мой», смерть от него отступает, и, как утверждает автор, «мы верим тебе, Спаситель Дионис». Эти стихи как-то не очень вяжутся с «нарочитым атеизмом» автора, они скорее становятся элементами того самого «богостроительства», которым в то время был так увлечен Луначарский. Он опять находится на распутье и сам себя спрашивал:

В июле 1909 г. начала свою фактическую работу Каприйская партийная школа. Еще 5 марта Горький писал В.В. Воровскому, вспоминая Луначарского: «Скоро, по весне, соберется здесь много публики разной, знакомой вам. Настроены высоко, живут здесь рабочие прекрасные парни»[645]. Луначарский приехал из Неаполя на Капри в середине марта и поселился на вилле Горького Спинолла. По воспоминаниям В.Н. Буниной, «при Луначарском, тогда очень худом, все превращалось в его монолог, он умел заставлять молчать Горького. Обычно он ходил по диагонали, говорил то на политические темы, то на литературные. Он хорошо знал итальянских поэтов, владел в совершенстве итальянским языком». Иван Бунин приехал тогда в гости к Горькому с женой, и они пышно отпраздновали 17 марта именины Горького вместе с Луначарскими: «Этот праздник был еще более пышен и многолюден… Пели, плясали тарантеллу еще талантливее, чем в прошлый раз… Речь частенько заходила о школе пропагандистов на Капри, которую организовали Горький, Луначарский и другие. Строили планы, намечались лекторы»[646]. Тогда Бунин успел подружиться с Луначарским, который посвятил ему позднее ряд статей[647]. Однако главное, что Луначарский в ответ на цикл бунинских сонетов, опубликованных в 24-м сборнике «Знание» в 1909 г., написал свой сонет, в который наряду с описанием особенностей поэзии Бунина сумел вставить «богостроительский» намек на особую миссию поэта:

В своем предвидении Луначарский ошибся: Бунин не стал «народным Христом», он не принял революции и оказался в эмиграции, а вот у А. Блока в «Двенадцати» тема идущего впереди «народной стихии» Иисуса Христа прозвучала во весь голос…

И.А. Бунин

К 1909 г. в издательстве «Шиповник» у Луначарского вышли в свет второй том «Религии и социализма» и сборник «Повести, рассказы и стихотворения», включивший пьесу «Королевский брадобрей». Правда, тираж книги был уничтожен по приговору Санкт-Петербургской судебной палаты. Творческие достижения дополнились и счастливым событием в семье: 19 августа 1911 г. родился сын, названный, как и рано ушедший первенец, Анатолием. Появление ребенка изменит весь ход жизни Луначарского, ему придется еще больше писать, в том числе для российской прессы, ездить и выступать с лекциями, чтобы обеспечить семью. Он проявит себя заботливым отцом, постоянно занимающимся любимым Тото, Тотошкой (кстати, это демонстрируют многие фотографии того времени). А мальчик Анатолий вырастет в итоге не только патриотом нового, уже советского Отечества, но и станет писателем и даже драматургом.

В архиве Луначарского сохранилось несколько стихотворений о сыне, в том числе «Сыну Тото», «Мой друг», наполненных «жизненным полетом», для которого «уж пара крыл растет», «надеждой», которая «будет греть сердца», сказочными сюжетами, которые перерастали в детские рисунки. В стихотворении «Мой Тото рисует» есть такие строки:

Луначарскому не удастся стариком рассказывать невесте сына о его детских причудах, но рождение Анатолия пробудило в нем новые творческие силы, когда, по его словам, «покончивши с одним романом, я начинал тогда другой», когда автор задумывался: «Кем сделан магом я? / Кто талисман вручил / Венчающий меня царем несметных сил?»[650] Все эти стихи, в том числе о самом себе и своем месте в мире, Луначарский не публиковал, а писал их для себя и своей семьи.

«Четверостишия» А.В. Луначарского в подражание персидской лирике.

Машинопись. 1920-е гг. (РГАСП

В это время, примерно в 1912–1914 гг., автор даже собрал, но так и не опубликовал небольшую 25-страничную машинописную переплетенную книжечку «Четверостишия», где поместилось более 100 его кратких поэтических раздумий. И неслучайно они напоминали персидские рубаи, ведь еще в январе 1908 г. в газете «Речь» была опубликована статья Луначарского «Атеизм», в которой на удивление читателей автор привел в собственных переводах с итальянского языка 12 рубаи, которые автор называл четверостишиями, «великого старца», астронома и философа, совсем «мало известного» в России Омара Хайяма. Автор называл его Омаром Каямом, ведь это была одна из первых публикаций, знакомивших отечественных читателей с творчеством персидского лирика. Приведем впервые в популярном издании все 12 переводов рубаи (присвоив им номера, которых не было в статье), чтобы показать поэтический уровень Луначарского и его тогдашнюю склонность к «богостроительству» и хайямовскому жизнелюбию:

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Если сравнить все эти переводы Луначарского с многочисленными опытами на эту же тему других переводчиков, не учитывая при этом несоблюдение автором «персидских правил» создания такого особого жанра поэзии, как рубаи, его творения окажутся достойны достаточно высокой оценки. Не забудем, что это была вообще первая попытка ознакомления русских читателей с творчеством Хайяма! Именно эти неожиданные опыты с переводами персидского лирика подтолкнули Луначарского к созданию своих собственных четверостиший, хотя в них он, как правило, снова не соблюдал правила написания рубаи. Процитируем лишь несколько таких четверостиший Луначарского о любви и судьбе, вновь убедившись в талантливости автора:

* * *

* * *

* * *

Такие стихи были вполне созвучны Серебряному веку. Вот только автор их был не прочь стать «младшим братом» богов, пророча себе косвенно головокружительную карьеру…

В начале 1915 г. в Париже Луначарскому «сделалось душно»: за антивоенную позицию ему грозила высылка из Франции, и группа «Вперед» приняла решение перенести свой центр в столицу нейтральной Швейцарии. Луначарский с женой и сыном поселяются в Сен-Лежье, близ Веве, где им всем пришлось столкнуться с ухудшением материального положения семьи. По воспоминаниям Анатолия Васильевича, «пребывание мое в Швейцарии в течение двух лет (1915–1916 гг.) оставило во мне самые приятные воспоминания, но не в силу политической ситуации… Пожалуй, я с семьей мог бы при существующей тогда дороговизне совсем помереть с голоду, но к этому времени я получил небольшое наследство и при поддержке моих друзей я перемогался. Живя около города Веве на даче, мое свободное время я расходовал на усиленные занятия. Я занимался швейцарской литературой и особенно великим поэтом Шпителлером… Скажу только, что мне и моим друзьям кажется, что те три драмы, которые мне удалось написать уже во время революции («Маги», «Василиса Премудрая», «Иван в раю». – С. Д.), прямо или косвенно останутся… любопытным памятником.

Поэтические занятия мои я считал подготовкой к той работе, которую придется, может быть, когда-нибудь сделать, которую, может быть, я уже и начал, к работе художественного синтезирования революционных эмоций». После этих слов в главе «Мое партийное прошлое» книги «Великий переворот» (1919) Луначарский признавался, что в то время он верил, что революция обязательно будет и «что она призовет меня на какой-нибудь ответственный пост. Что пост этот будет иметь отношение к народному просвещению. Мы сейчас часто вспоминаем это мое «пророчество». Оно вытекало, конечно, из инстинкта верной оценки положения»[653].

Луначарский пояснял о своей деятельности накануне революции 1917 г.: «Меня интересовали вопросы народного образования: в течение этих двух лет я обложился всякими книгами по педагогике, объезжал народные дома Швейцарии, посещал новейшие школы и знакомился с крупными новаторами в области воспитания»[654]. В одной из более поздних статей Луначарский вообще признавался, что он специально готовился к своей будущей сфере деятельности: «Я начал лихорадочно заниматься вопросами педагогики и школьного строительства на всех ступенях народного образования, а равно рабочими клубами и т. п., ибо пришел к полной уверенности, что скоро придется поехать на родину и что работать надо будет, конечно, в этой наиболее близкой мне области»[655]. Кстати, здесь следует еще раз обратить внимание на важнейший аспект постоянного самообразования Луначарского, начатого им еще в далеком 1896 г., когда он проучился в Цюрихском университете менее года, так и не получив высшее образование: «Я завалил себя книгами по философии, по истории, социологии и сам составил себя программу…»[656]

Творческая натура Луначарского всегда давала себя знать, и часто именно она определяла его поступки и судьбоносные шаги. В главе «Мое партийное прошлое» книги «Великий переворот» (1919) нарком, объясняя многолетний разрыв с Лениным после 1907 и до 1917 г., признавался, что между Лениным и им было явное «несходство»: Ленин действовал чаще всего как «прагматик», «практик и политик», «я же подходил как философ и, скажу еще определенней, как поэт революции». Нарком уточнял, что революцию он воспринимал как «акт в процессе богостроительства», как подвиг в направлении выполнения программы, сформулированной Ницше: «В мире нет смысла, но мы должны дать ему смысл».

Свое увлечение «богостроительством» в те годы Луначарский, называвший себя «странствующим проповедником», при этом объяснял стремлением придать «большую эмоциональную широту марксизму, не изменяя ни на один волос его подлинный дух». И он утверждал в 1919 г., что еще может прийти время «научно переосмыслить» «богостроительство». При этом, говоря о постепенном восстановлении отношений с Лениным в ходе Первой мировой войны, нарком отметил, что здесь свою роль сыграло то, что «мы лично не порвали отношений и не обостряли их так, как те из нас, которым приходилось жить в одном городе»[657].

О настроениях Луначарского в дореволюционный, эмигрантский период могут многое сказать его стихи, написанные в Швейцарии, сохранившиеся в архиве и никогда не издававшиеся. Они, как это всегда было свойственно автору, наполнены восторженной романтикой: то в них «живут титаны гор», то «сонмы духов» сопровождают людей, то на горной полянке «дружно играют» «мать со своим ребенком», то в них в морских глубинах обитают «наяды, русалки, тритоны, дельфины» и Амфитрита, «царица морей». При этом автор свои стихи называет «метафизическими ораториями», или фантазиями, или стихами в прозе[658]. Не будем говорить о качестве этих стихов, которые прекрасно укладываются в каноны Серебряного века, с нотками декадентства и романтизма, но совершенно ясно, что творческий почерк поэта Луначарского может удивлять контрастом между его революционной деятельностью и погружением его в выдуманные миры, в патетику природы и ранней, преимущественно европейской, истории (это же самое было свойственно, частично, и его пьесам). Вот образец такого поэтического восхищения автора «великим Бахом», «колдующим» своей музыкой:

Однако иногда поэзия Луначарского приобретала и актуальное гражданское звучание, как это было, скажем, с его стихотворением, посвященным трагическим судьбам Пушкина и Лермонтова.

писал Луначарский, добавив при этом в стихотворение тему спасения детей на фоне продолжавшейся тогда мировой войны:

О состоянии души будущего наркома, вращавшегося прежде всего в семейном кругу, свидетельствует его сохранившееся стихотворение «Saint-Legier», с ощущением обычного человеческого счастья на фоне швейцарской природы:

Дальше в стихотворении горы «славят вечной жизни радостный прилив», весь мир вокруг – «добро», а в горах живут «олимпийские боги-титаны», которые скоро «опустят знамя войны», и «гимн победы грянет дивный Аполлон!»:

Стихи для Луначарского были формой отдохновения от ежедневных, совсем не поэтических трудов, вот почему он никогда, за редким исключением, не стремился их публиковать, оставляя их для себя, своей семьи и друзей. Ведь он так за всю жизнь и не собрал их ни в один сборник для издания. К пьесам же своим Луначарский относился более серьезно и внимательно, считая их достойными не только печати, но и постановок в театрах.