На 100-летнем юбилее Л.Н. Толстого, который праздновался в стране осенью 1928 г., в том числе в Ясной Поляне, не обошлось и без ложки дегтя, о чем нам рассказывают неизвестные ранее письма Луначарского к Сталину. В первом из них, от 20 сентября 1928 г. говорилось: «Дорогой Иосиф Виссарионович, в дополнение к моему – боюсь слишком длинному – вчерашнему письму посылаю чрезвычайно характерные документы, полученные мною сегодня от Ал. Л. Толстой. С ком. приветом. А. Луначарский»[402]. К сожалению, то самое «вчерашнее письмо» Сталину пока не обнаружено, однако из приложенных наркомом документов понятно, о чем в нем шла речь.

А.Л. Толстая, дочь Л.Н. Толстого, хранительница Ясной Поляны

В минуту отдыха… (РГАСПИ)

18 сентября к Луначарскому обратилась дочь писателя А.Л. Толстая, возмущенная вышедшей в «Известиях» статьей «Памятник Толстому или толстовству», совершенно извратившей происходившее на юбилее в Ясной Поляне и намекавшей на то, что «бывшая графиня» окружила себя «буржуями» в «антисоветском гнезде». В письме наркому дочь писателя сообщала, что, несмотря на все сделанное в Ясной Поляне к юбилею, «официальная газета обливает меня помоями лжи», что она испытала «глубокую обиду» и просит Луначарского «отпустить меня спокойно уехать за пределы России», «избавив меня от тех ложных оскорблений, которые я не заслужила за 10 лет работы с Советским правительством»[403].

В обращении, посланном Толстой в редакцию «Известий» от имени педагогического коллектива школы, опровергалось, что дети на празднике пели «евангелические псалмы» (на самом деле они исполняли любимые Толстым произведения Глинки, Бетховена, Рубинштейна), что на концерте выступали «худые, изможденные мальчики» и девочки «с грустью монахинь в глазах» (на самом деле это были «цветущие, бодрые лица»). Главное обвинение газеты заключалось в том, что дети яснополянской школы якобы оторваны от жизни, от «пафоса и огня» социализма и «заняты толстовством». В ответ дочь Толстого писала: «Мы заявляем, что дети нашей школы не оторваны от жизни, они горят энергией, бодростью», «готовы строить будущую социалистическую жизнь», среди них 77 комсомольцев и пионеров, школа проводит «все революционные праздники, имеет кружки осоавиахима, первой помощи, физкультуры, но из уважения к памяти Л.Н. Толстого не проводит военизации и не ведет нарочитой пропаганды безбожия»[404].

Луначарский хотел защитить дочь писателя и все, что сделано в Ясной Поляне, обратившись с двумя письмами по этому поводу к Сталину. Однако нарком не знал, что Сталина тогда в Москве не было, он приехал только 3 октября 1928 г., и Луначарский пишет ему новое письмо 6 октября в тревоге, что тот не прочитал его предыдущих писем и документов, и спрашивает, не изменилась ли в руководстве партии оценка наркомпросовской политики по отношению к Толстому и его музею. Нарком просил Сталина дать «сейчас же директиву, если окажется, что отношение Наркомпроса к Яснополянской школе, семье Толстого и его памяти знаменует собой «классовую невыдержанность»… Больше всего, – продолжал он, – я боюсь недоразумений и недоговоренности. Естественно, рассматривая себя целиком, как проводника воли партии, я смертельно боюсь каких бы то ни было расхождений, мало-мальски принципиального свойства, между мною и партийным руководством, но я не всегда могу принимать желания и настроения, скажем, работников Агитпропа, в данном случае, по-видимому, несколько расходящихся со мной, за категоричное и последнее волеизъяснение партии. Потому я к Вам и обратился»[405].

Из этого письма видно, что, с одной стороны, нарком, проявляя лояльность к Сталину, ждал от него четких указаний, а с другой стороны, четко обозначил свои трения с Агитпропотделом ЦК, который не только осуждал «толстовство», но и стремился «давить» на Ясную Поляну в коммунистическом духе. Тогда, по-видимому, при поддержке Сталина назревавший конфликт по «толстовскому делу» удалось немного пригасить. Но вскоре ряд фактов показал, что «наверху» отношение к Толстому и его родственникам действительно менялось, к Ясной Поляне усиливались придирки, там начались проверки со стороны местных органов власти, постепенно усиливались гонения и на «толстовцев». В 1937 г. это закончилось расстрелом пяти сотрудников музея в Ясной Поляне, в том числе его директора И.В. Ильинского[406].

О происходящих переменах написал и сам нарком, когда 13 марта 1929 г. обратился в Пенсионный отдел Наркомпроса с просьбой: «Посылаю Вам бумаги, касающиеся потомков Толстого. Насколько я помню, им было отказано Совнаркомом, но я прошу Вас навести тщательнейшую справку, чтобы это дело было наконец закончено». Через два месяца он обратился уже к члену коллегии Наркомпроса, заведующему Главискусством А.И. Свидерскому: «Посылаю Вам все дела, возбужденные в разное время о пенсии разного рода родственникам Толстого. Дайте кому-нибудь просмотреть их и, если можно, сделайте что-нибудь, хотя, если не ошибаюсь, наверху нет особого настроения устраивать всех родственников Толстого»[407].

С пенсиями родственникам Толстого все решалось тогда очень и очень сложно. И это происходило при том, что правительственным распоряжением наследники писателей лишались прав на какие-либо отчисления от продажи огромных тиражей классики, намного превышавших все пенсии, вместе взятые. Но главное заключалось все-таки не в пенсиях, а в постепенном усилении административного давления на Ясную Поляну и «наследие Толстого». Это привело в итоге к отъезду А.Л. Толстой осенью 1929 г. в Японию для чтения лекций, но она так и не вернулась на Родину, отказавшись от советского гражданства в 1931 г. и переехав в США. Причем именно Луначарский помог ей уехать фактически в командировку.