Скрытую, но весьма действенную поддержку Луначарскому Сталин оказал летом и осенью 1921 г., когда в силу нарастания долго развивавшегося кризиса в Наркомпросе, который был использован недругами наркома, была предпринята атака на него с целью сокращения его полномочий или даже смещения с поста. И за всеми этими интригами маячила фигура Л.Д. Троцкого. Можно долго описывать причины, приведшие к кризису, но главными из них были ухудшение общей ситуации в стране, отсутствие средств для всесторонней деятельности наркомата, постоянные командировки наркома и его «неорганизованность» с примесью занятий личным творчеством, неспособность его аппарата справиться с нарастающим валом задач, конфликты наркома то с партийными, то с государственными деятелями.

Еще конце 1920 – начале 1921 г. Ленин, инициируя дальнейшую перестройку Наркомпроса, посчитал нужным выделить для Луначарского специального помощника, на которого возложить всю административную работу по Наркомпросу, освободив от нее наркома. Это привело к серьезному казусу, потому что такого опыта сокращения полномочий наркома в стране еще не было, а главное, что на должность такого помощника Ленин выдвинул, вероятнее всего с подачи знавшего его, в том числе по армейской службе, Троцкого, весьма спорную фигуру Евграфа Александровича Литкенса (1888–1922), которому на тот момент было только 32 года и который начал работать в Наркомпросе лишь осенью 1920 г.

Е.А. Литкенс, заместитель наркома просвещения РСФСР. 1920-е гг.

Л.Д. Троцкий – вождь революции

Откуда же появился рядом с Луначарским Литкенс? С почти полной уверенностью можно сказать, что виновником этого стал Троцкий, который сам косвенно признался в этом, когда Литкенс в результате трагической случайности погиб 11 апреля 1922 г. от рук бандитов в Крыму, а Троцкий написал краткий некролог «Памяти Е.А. Литкенса». В нем он рассказал, что еще в 1905 г. дружил с отцом убитого А.А. Литкенсом, тогда старшим врачом Константиновского артиллерийского училища, помогавшим революции (впоследствии тот, постоянно связанный с армией, станет не только личным врачом К.Е. Ворошилова, но и займет в 1940 г. пост заместителя начальника санчасти Наркомата обороны). А у Литкенса был младший сын Граня, который самоотверженно отдавал все свои силы «в распоряжении революции», представляя «безыменно-героическую молодежь».

В 1917 г. подросший Евграф и Троцкий встретились вновь, и, несомненно, последний сыграл свою главную роль в стремительной карьере Е.А. Литкенса во время его службы в армии под началом самого председателя Реввоенсовета Троцкого и в Наркомпросе. Троцкий не мог не стремиться воздействовать на культурную политику в стране, и делать это через Литкенса, которому было поручен партийно-бюрократический контроль внутри Наркомпроса, было надежнее всего. Не следует забывать, что огромный по своему функционалу Наркомат просвещения открывал широкие возможности не только для просветительско-идеологической работы, но и для литературных, издательских и художественных работ разного свойства.

Свое участие в делах Литкенса Троцкий и не скрывал: «К порученной ему большой организационно-административной задаче он относился с величайшей серьезностью, не скрывая от себя всех трудностей, и объективных, и субъективных… Революционер до мозга костей, он, однако, с величайшей враждебностью относился к стремлению заменить ясный план, твердый метод работы – революционной импровизацией, наитием, а чаще всего непродуманной отсебятиной и хаотической самодельщиной. Такие работники нам нужнее всего. Только через них преодолеем разруху во всех областях. Такие работники действуют не на авось, а ищут систему и вырабатывают ее, создают школу и воспитывают в ней»[281].

Как видим, Троцкий старался поддерживать в Литкенсе именно системность и четкость в работе в противовес «импровизации и наитию», столь свойственным якобы Луначарскому, и немудрено, что тем самым Троцкий подливал огонь в конфликт наркома и Литкенса. Луначарскому приходилось терпеть «надзор со стороны», накапливая негатив по отношению к Троцкому, но случайная трагедия развязала этот узел. Однако это случилось через полтора года, за которые Литкенса ждало резкое возвышение.

На тему особенностей «натуры» Луначарского, сочетавшего в себе одновременно приметы «рассеянности» и неорганизованности с верностью своему делу и постоянной помощью людям, очень интересно высказывался меньшевик Н.Н. Суханов: «Объем духовных способностей Луначарского, несомненно, огромен. Если же ему нисколько не соответствует историческая роль, удельный вес этого деятеля в огромных событиях, то для этого имеется особая причина. Не в пример Ленину, Троцкому и другим, способности Луначарского не сконцентрированы в едином центре, не собраны в ударный кулак, сокрушающий основы старого общества и всего старого вообще. Луначарский не зиждитель нового потому, что его способности находятся в рассеянном состоянии и его духовная энергия, в силу его натуры, направлена одновременно в разные стороны. Луначарский, несомненно, и хороший политик, и публицист, и владеющий толпою агитатор, и педагог, и теоретик искусства, и поэт, и администратор, и философ, и чуть ли не богослов. И пустяки сказал бы тот, кто стал бы утверждать, что Луначарский в какой-либо из этих областей неинтересен, что он везде легковесный дилетант, что какая-либо из сфер его деятельности не заслуживает внимания и не свидетельствует о талантах этого человека… Сила Луначарского значительна. Но ее распыление не дает ему возможности оставить достойный след в какой-либо из областей ее применения»[282]. С этими словами можно было бы серьезно поспорить, но доля истины в них есть.

8 декабря 1920 г. Ленин написал «Проект постановления пленума ЦК РКП(б) о реорганизации Наркомпроса», в котором предложил эту реорганизацию «подготовить более обстоятельно», а также «создать должность помнаркома в Наркомпросе, сосредоточив в руках помнаркома все администрирование целиком… Помнаркомом назначить тов. Литкенса, обязав его не меньше ¹/₂ рабочего времени уделять Главполитпросвету до тех пор, пока Главполитпросвет не будет вполне достаточно снабжен работниками». Это постановление было принято пленумом, но с важным дополнением: «Руководство работой Наркомпроса в области организационной и административно-распорядительной в широком всероссийском масштабе, равно как и внутри самого аппарата Наркомпроса, осуществляется народным комиссаром только через помощника»[283].

Получалось, что пленум принял решение фактически передать руководство всей оргработой наркомата в руки помощника наркома. Парадокс в том, что Луначарский в интересах дела и, видимо, под давлением Ленина соглашался на серьезные ограничения своей деятельности и даже торопил Совнарком с утверждением Литкенса в этой должности. Однако Совнарком на заседании 25 января 1921 г. отложил решение этого вопроса ввиду необычности функций, возлагавшихся на помощника наркома, поручив Малому Совнаркому представить «формулированный проект постановления» и утвердить назначение Литкенса «по личному опросу наркомов».

Это значит, что часть наркомов, в том числе Сталин, как об этом особо сообщал позднее Луначарский, выразила сомнение в правомерности подобных действий. Зам. председателя Малого Совнаркома А.Г. Гойхбарг направил в ЦК РКП(б) письмо с обоснованием невозможности назначения помощника наркома с такими полномочиями. «…По конституции наркомы занимают положение, резко расходящееся с тем, которое должен был бы занять Нарком по просвещению согласно этого постановления», – писал он. Ленин вынужден был согласиться с предложением Гойхбарга назначить Литкенса вторым заместителем наркома просвещения, что, в частности, позволяло пересматривать функции руководителей Наркомпроса и давать им, как советовал Гойхбарг, «партийные директивы о персональном размежевании функций между ними». 31 января 1921 г. Малый Совнарком окончательно назначил Литкенса заместителем наркома, причем, что было довольно редко, это решение было утверждено поименным опросом наркомов[284].

Далее происходило усиление позиций в Наркомпросе Литкенса и нарастание числа его конфликтов с Луначарским, и это происходило при усиливавшемся контроле за наркоматом Ленина, который требовал, чтобы весь центр тяжести работы был перенесен в дело «учета и проверки практического опыта… Если же у нас будет и впредь в Наркомпросе обилие претендентов на «коммунистическое руководство» и пустота в практической области, недостаток или отсутствие спецов-практиков, неуменье их выдвинуть, их выслушать, их опыт учесть, – тогда дело не пойдет… В этом смысле безусловный лозунг наш должен быть: поменьше «руководства», побольше практического дела… вся работа Наркомпроса страдает больше всего от указанного недостатка. Тов. Луначарский сознает это, говоря… о «несомненной непрактичности».

Это был камень в сторону «неорганизованности» и слабого «администрирования» Луначарского, хотя далее Ленин все-таки высоко оценил его уровень как «спеца» вместе с М.Н. Покровским: «В комиссариате просвещения есть два – и только два – товарища с заданиями исключительного свойства. Это – нарком, т. Луначарский, осуществляющий общее руководство, и заместитель, т. Покровский, осуществляющий руководство, во-первых, как заместитель наркома, во-вторых, как обязательный советник (и руководитель) по вопросам научным, по вопросам марксизма вообще. Вся партия, хорошо знающая и т. Луначарского и т. Покровского, не сомневается, конечно, в том, что они оба являются, в указанных отношениях, своего рода «спецами» в Наркомпросе»[285].

Луначарский на некоторое время был лишен права отправлять письма и обращения руководству партии и государства без согласования с Литкенсом, который часто противодействовал наркому. И хотя в целом дела в наркомате постепенно налаживались с организационной точки зрения, отношения двух руководителей все накалялись. А пик конфликта двух руководителей начался, казалось бы, с незначительной телефонограммы Луначарского в административный аппарат Наркомпроса сотруднику Невельсону: «Предлагаю немедленно установить паек для сотрудницы моего секретариата тов. Кашкиной с июня месяца. Распоряжение мое прошу считать категорическим и исполнить тотчас же». На обороте этого сообщения было написано Е.А. Литкенсом с заверением секретарем наркома А. Флаксерманом: «Сообщить А.В. Луначарскому, что это распоряжение, как безусловно нарушающее основное положение, утвержденное ЦК РКП о порядке прохождения распоряжений по НКП, не должно быть исполнено. Е. Литкенс»[286]. На сопроводительной записке к этим документам Ленин написал: «В архив… конфл<икт> Лунач<арского> с Литк<енсом>. IX 1921»[287].

Луначарский не выдержал такого выпада Литкенса и 7 сентября 1921 г. попросил о своей отставке в письме к Ленину с копиями Молотову, Литкенсу и Покровскому. Это письмо красноречиво показывает, в какой ситуации оказался нарком и что «посягательство на его честь» не могло не вылиться в прошение об отставке. Процитируем это важное письмо:

«По соглашению между мною и т. Литкенсом Центральным Комитетом была дана нам к руководству мною же фактически составленная конституция, согласно которой распоряжения по Организационному центру, а также всякого рода обращения в Совнарком должны проводиться не иначе, как с ведома зам. наркома, во избежание всяких недоразумений между нами. Я полагаю, однако, что это отнюдь не значит, что распоряжения мои для зам. наркома не были бы обязательными, в том случае, когда они были даны… Если даже в таком ничтожном деле, как приурочение пайка одной из непосредственно обслуживающих меня сотрудниц, я могу натолкнуться на такого рода обстоятельство, проходящее потом по всем канцеляриям, как это видно из прилагаемого листка за подписью секретаря общей канцелярии, то вместо порядка у нас получается полное нарушение всякой дисциплины.

Ввиду этого я прошу Центральный Комитет партии, независимо от того, было ли правильно послать мое распоряжение непосредственно Литкенсу или Невельсону, разъяснить тов. Литкенсу, что распоряжения мои для него обязательны и могут подлежать лишь обжалованию в том порядке, в котором конституция допускает обжалование на действия наркома за всяким членом коллегии. Инцидент сам по себе ничтожный, но ставящий меня в столь ложное положение, что без удовлетворительного разъяснения его Центральным Комитетом я полагаю мою совместную работу с Евграфом Александровичем Литкенсом невозможной… Очень прошу прочитать прилагаемые документы и обратить внимание на тон т. Литкенса»[288].

В тот же день, 7 сентября, свои разъяснения в ЦК направил Литкенс, который признал, что за последнее время «возобновились случаи непосредственных «категоричных» приказаний» Луначарского, «нарушающих правила разграничения функций», и пошел «ва-банк», заявив, что если ЦК пойдет навстречу наркому, то это вызовет «немедленную просьбу с моей стороны о моем освобождении». Два заявления об отставке двух оппонентов… И Ленин встал на защиту Литкенса! 7 сентября он знакомится с письмом Луначарского, пишет на нем: «Конфликт Луначарского с Литкенсом» – и в телефонограмме Молотову для членов Политбюро отмечает: «По поводу присланного мне заявления Луначарского, я нахожу, что он безусловно неправ. Административные и организационные дела (а в том числе безусловно и пайки) не могут вершиться им без Литкенса, и распоряжения Луначарского не могут быть признаны обязательными для Литкенса. Если на этот счет нет согласия членов ЦК, то я прошу поставить вопрос на следующей неделе в Политбюро в моем присутствии». В итоге 8 сентября предложение Ленина было проголосовано опросом членов Политбюро, которое постановило считать необязательным для Литкенса распоряжения Луначарского по административно-организационным вопросам. Весьма показательно, что против этого решения высказался только Сталин, который и до этого возражал против вопиющего ограничения прав наркома просвещения[289]. Видимо, здесь сказались не только ровные и деловые отношения Сталина и Луначарского, но и понимание будущим генсеком, что за атакой на наркома просматривается тень Троцкого – «вечного» оппонента Сталина.

То, что произошло, стало «жестоким», беспрецедентным по своему характеру ударом по самолюбию и авторитету Луначарского, особенно с учетом того, что он был нанесен в том числе самим Лениным. Нарком попытался в письме к нему от 11 сентября, через три дня после решения Политбюро, оправдаться и еще раз поставил вопрос о своей отставке. И в этом письме он не только признал, что происходит «развал Наркомпроса» при участии Литкенса, но и попытался протестовать против сложившегося у Ленина мнения о «расточительности» и «слабости характера» наркома: «Я давно уже хотел более или менее обстоятельно поговорить с Вами или представить Вам обстоятельный доклад о совершенно катастрофическом положении, в котором находится Наркомпрос. Но в данный момент я от этого воздерживаюсь, потому что знаю Ваше нынешнее недовольство моей «расточительностью» и моей «слабостью характера» и, представьте себе, даже не хочу нисколько оспаривать те пустяки, которые Вам наговорили, и тот неправильный взгляд на эту часть политики Наркомпроса, который у Вас установился…

М.Н. Покровский и тов. Сталин, два единственных лица, которым я, кроме официальной бумажки в ЦК партии, показывал ответ тов. Литкенса на одно мое распоряжение, оба пришли в негодование и оба одинаково оценили это как большую наглость. Но так как ЦК оценивает это иначе и обратил внимание совсем не на то, на что надо было обратить внимание, то, действительно, дальнейшее разбирательство в этом отношении было бы склокой, и поэтому я его прекращаю». Особо отметим здесь сам факт обращения Луначарского за поддержкой к своему заместителю Покровскому и лишь к одному из членов Политбюро, а именно к Сталину, в котором нарком видел человека, с которым можно делиться сокровенным.

Далее в письме к Ленину, говоря об использовании его, по оценке вождя пролетариата, «недюжинных сил», Луначарский предложил фактически очень реальный план его работы под эгидой ВЦИКа: «В Наркомпросе я сейчас совершенно не нужен. Очень желательно, конечно, проводить в нашем Наркомате чистую линию, но при чистой линии тов. Литкенса моя роль становится довольно смешной, а для Наркомпроса в высшей степени бесполезной. Времени у меня Наркомпрос отнимает огромное количество. К тому же предстоит целый ряд съездов, на которых мне придется выступать с программными речами, защищая не мою программу и отвечая не за свои промахи… Ввиду этого я просил бы Вас, Владимир Ильич, взвесить такой план: освободите меня от Наркомпроса, который уже имеет своего руководителя, и используйте мои силы следующим образом: зачислите меня в Президиум ВЦИК, там людей недостаточно, и я буду полезен, прежде всего, как всякий другой член его, но, во-вторых и главным образом, я буду полезен как пропагандист. Тут уж, кажется, бесспорно, я являюсь значительной силой в руках партии… В качестве такого пропагандиста и защитника всей нашей политики, которую, как мне кажется, я понимаю хорошо и защищаю умело, я принес бы партии большую пользу… Во время, когда я оставался <бы> в Москве (допустим, на полгода в разное время, а остальные полгода был бы в разъездах), я мог бы выполнить свои обязанности по отношению к Московскому университету, к Университету имени Свердлова, может быть, оказался бы полезным и для Института красной профессуры… Перевод же меня в Президиум ВЦИК вряд ли бы показался результатом размолвки, а вместе с тем дал бы мне больший авторитет при объезде провинции, что весьма не мешает, придал бы прежде всего характер официальный и официозный моим выступлениям, а это, конечно, сообщит им известную силу и значение. Может быть, еще правильнее было бы создать особую должность заместителя председателя ВЦИК, так как Михаил Иванович Калинин тоже бывает часто в отъезде, но об этом я упоминаю вскользь. Лично я, как Вы прекрасно понимаете, ни в каких титулах не заинтересован, и на этой идее, конечно, отнюдь не настаиваю.

Этот план мне кажется чрезвычайно рациональным, и я прошу Вас подумать над ним… Так как Вы мой старый товарищ и, я знаю, в конце концов, хорошо ко мне относитесь, то все-таки поимейте немножечко и это в виду и не заставляйте меня продолжать оставаться в положении, которое психологически тягостно, а с политической точки зрения заставляет меня сомневаться в том, действительно ли я тащу общую телегу во всю силу моего плеча. Мне иногда кажется, что в Наркомпросе я толку воду в ступе, и это при сознании, что в другом месте я могу принести значительную пользу»[290]. Над письмом рукой Ленина было написано: «Прочтено, для справок. Ответить. В архив (конфликт Луначарского с Литкенсом)». Слова Луначарского, выделенные в письме курсивом, были подчеркнуты Лениным.

Луначарский был готов к отставке и предложил Ленину реальный и вполне осуществимый план своего ухода из Наркомпроса, так же как он это сделает в 1929 г. со Сталиным: работать в Президиуме ВЦИКа или стать заместителем М.И. Калинина, от имени ВЦИКа выступать пропагандистом и совмещать все это с лекциями в вузах и собственным творчеством. Такой план без «недоразумения с ЦК» намного облегчил бы жизнь Луначарскому. Однако он так и не состоялся. Почему же нарком не ушел в отставку? Прежде всего, конечно, в силу его верности избранному делу революции и невозможности представить себя вне дела народного просвещения, а также в силу того авторитета Ленина, который уже не раз «спасал» Луначарского от неверных шагов.

12 сентября Ленин пишет Луначарскому об «улучшении снабжения школ» и об «архиосторожном» введении «платы за библиотеки и клубы»[291]. А 14 сентября Луначарский, которого по решению ЦК от 10 сентября было определено направить на съезд Итальянской социалистической партии в Милане в качестве делегата Коминтерна, направляет Ленину телефонограмму: «…Тов. Каменев советует мне ехать сегодня в Ригу и ждать визы там. По-видимому, виза несомненная. Опаздывать не хочется. Без разговора с Вами не могу. Прошу назначить мне час…» Ленин дает согласие на встречу и беседует с наркомом после завершения работы Политбюро, и, видимо, именно на этой встрече два вождя оговорили вопрос о «несостоявшейся отставке» и дальнейших взаимоотношениях[292].

А на самом заседании Политбюро 14 сентября при рассмотрении вопроса о готовящемся пленуме ЦК было решено вынести на него вопрос «О Наркомпросе», но предварительно провести «строго партийное» совещание по проблемам Наркомпроса при участии Луначарского, Литкенса и представителей ряда городов. Вопрос об отставке наркома на заседание не выносился[293].

Не зная всех деталей, можно предположить, что на личной встрече с Лениным, которая произошла, вероятнее всего, 14 сентября, было решено отставку Луначарского с повестки дня снять, при этом Ленин, видимо, дал тогда заверения наркому, что поговорит с «наглым» Литкенсом и посодействует смягчению его поведения и настроя против Луначарского. Иначе не объяснить, что уже в следующие дни два вождя продолжали вести между собой переписку как ни в чем не бывало. Нам неизвестно, участвовал ли каким-то образом в «разруливании» сложившейся ситуации в Наркомпросе Сталин, но то, что он оказался в важный момент на стороне Луначарского, было для того значимым фактором.

В итоге проходивших после этого обсуждений положения в Наркомпросе вопрос о нем был вынесен на заседание Политбюро 15 октября 1921 г. Докладчиками тогда выступили Луначарский, Литкенс, Покровский, присутствовали от наркомата также Крупская и Преображенский. Было решено утвердить предложенный состав коллегии Наркомпроса, отозвать из нее В.И. Невского и включить Н.Н. Иорданского, но важно, что отставка наркома опять не обсуждалась, а «остальные решения» совещания были переданы на «просмотр и редактирование», в том числе Троцкому, который опять возникает в этой истории как заинтересованное лицо[294].

И здесь мы подходим к одной исторической загадке: не Троцкий ли действительно стоял за спиной Литкенса, конфликт с которым в сентябре 1921 г. привел к заявлению Луначарского об отставке, ведь именно Литкенс постоянно вел политику ограничения полномочий наркома и его «выдавливания» из наркомата, ссылаясь на поддержку сверху, а Троцкий вскоре оказался одним из основных претендентов на пост наркома просвещения? Причем, как уже отмечалось, он не прочь был акцентировать внимание на «административной беспомощности» Луначарского и его нежелании «претендовать на практическое руководство».

Сам Троцкий вспоминал об этой истории в своей книге «Моя жизнь» так: «В этот же период – последние недели перед вторым ударом – Ленин имел со мной большой разговор о моей дальнейшей работе. Разговор этот ввиду его политического значения я тогда же повторил ряду лиц… Дело было так. Центральный комитет союза работников просвещения нарядил делегацию ко мне и к Ленину с ходатайством о том, чтоб я взял на себя дополнительно комиссариат народного просвещения, подобно тому, как я в течение года руководил комиссариатом путей сообщения. Ленин спросил моего мнения. Я ответил, что трудность в деле просвещения, как и во всяком другом деле, будет со стороны аппарата. «Да, бюрократизм у нас чудовищный, – подхватил Ленин, – я ужаснулся после возвращения к работе… Но именно поэтому вам не следует, по-моему, погружаться в отдельные ведомства сверх военного»[295].

Далее в беседе, по словам Троцкого, Ленин якобы предложил ему занять пост заместителя председателя Совнаркома, после этого стать его «преемником» в качестве руководителя правительства, а параллельно совместно вести борьбу с бюрократизмом, в том числе в аппарате ЦК. Для нас важен сам факт обсуждения во второй половине 1922 г. вопроса о замене Луначарского Троцким. Этот факт подтверждает и неизвестное ранее письмо Луначарского жене Анне Александровне, которое в ряду многих других документов из архива секретаря наркома В.Д. Зельдовича было выставлено на продажу в 2021 г. на 27-м аукционе «Аукционного дома 12-й стул». В нем сообщалось: «Говорил со Сталиным. На кампанию против меня в ЦК смотрят пренебрежительно. Сталин сказал, что ЦК дал бы Троцкого и полагает, что им меня заменить смысл есть, но что Тр. ни за что в НКП не пойдет»[296].

Председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий во время одной из своих инспекционных поездок на фронт. (РГАКФД

Эти слова дают основание считать, что «кампания» против наркома не только действительно была, но и что ее вел отнюдь не Сталин, а его противники и Троцкий с его сторонниками выступал в этой роли скорее всего. В то время он начал терять свои позиции и мог в качестве резервного варианта рассматривать возможность для себя «дополнительной нагрузки» с Наркоматом просвещения, как это было до этого с фактическим исполнением Троцким почти год обязанностей наркома путей сообщения. Такая альтернатива могла устроить также его противников, чтобы отвлечь того от политической борьбы. Очевидно также, что Троцкому совсем несвойственна была систематическая и напряженная работа, которая требовалась в Наркомпросе, и потому сомнения, что он «пойдет» туда и будет там «работать», имели под собой основания.

В итоге Луначарский тогда устоял на своем посту, прежде всего потому, что Ленин полностью от дел еще не отошел и не намеревался отпускать «старого товарища». Полезным он оказался и Сталину с его соратниками в борьбе против Троцкого. Как свидетельствует переписка Луначарского с Лениным, их взаимоотношения в сентябре – ноябре 1921 г. после несостоявшейся отставки быстро налаживались и входили в обычное русло.

В ноябре 1921 г. Луначарский, заботясь о пошатнувшемся здоровье своего «оппонента» Литкенса, просит Ленина дать тому «в помощники тов. Войкова (П.Л. Войков, советский дипломат, работавший тогда членом коллегии Наркомпроса. – С. Д.). Крайне необходимо, иначе не выйдет из кризиса чрезмерной перегруженности работой»[297]. При этом 25 октября 1921 г. Луначарский, предупреждая возможные сбои во взаимодействии с Политбюро, направляет телефонограмму в ЦК, Молотову, с копией Ленину с настоятельной просьбой уведомлять его своевременно «о постановках каких бы то ни было вопросов просвещения на Политбюро»[298]. А Ленин в это время, 5 ноября, в частности, дает распоряжение заместителю председателя ВЧК И.С. Уншлихту «к 8/XI–21 г. проверить, что сделано по присланному Луначарским документу о ревизии Наркомпроса»[299]. Привлечение к такому деликатному делу чекистов говорит о том, что полного доверия к «надежности» и «исполнительности» наркома и его аппарата у Ленина тогда еще не было.

2 декабря Луначарский заболел и попросил отправить телефонограмму Ленину: «Нарком Луначарский болен. Врачи воспретили выходить ему на работу несколько дней. О дне возобновления им службы сообщим телефонограммой. До тех пор просим по всем делам обращаться к его заместителям т.т. Литкенсу и Покровскому»[300]. Получалось, что нарком восстановил тогда свой статус и после этого Ленин именно ему писал свои письма и обращения, а не Литкенсу. Нарком не ушел в отставку, в итоге он переиграл Литкенса, и самое важное, что не смирился со своим подчиненным положением, сохранив те самые «донкихотовские» качества, которые ему были свойственны ранее.

Неожиданная смерть заместителя Луначарского Е.А. Литкенса 11 апреля 1922 г. в Крыму от рук бандитов изменила расклад сил в Наркомпросе. 18 мая вопрос «О коллегии Наркомпроса» по докладу Луначарского рассматривало Политбюро, решившее ввести в коллегию А.С. Бубнова, впоследствии сменившего наркома на его посту, назначившее вторым заместителем Луначарского профессора В.Н. Максимовского, старого революционера со стажем, который будет репрессирован в 1941 г., а также разрешившее первому заместителю наркома М.Н. Покровскому «максимальное освобождение от административных обязанностей, в целях предоставления возможности ему усилить научную работу»[301]. При этом было отклонено высказанное накануне предложение секретаря ЦК Сталина об устройстве «для работы по административно-хозяйственной части» в руководстве Наркомпроса близкого ему по Южному фронту В.П. Потемкина, человека, «прошедшего военную практику на фронтах по политпросвету». Он был назначен вскоре заведующим Одесским губоно, однако стал после этого на долгие годы видным советским дипломатом и, парадокс судьбы, с 1940 по 1946 г. являлся… наркомом просвещения РСФСР, продолжая дело Луначарского[302].

В итоге позиция Луначарского в Наркомпросе в организационном плане явно укрепилась. Тем более что в этот период в руководстве партии из-за нараставшей болезни Ленина и усиления борьбы с Троцким было не до контроля за наркомом просвещения, который еще с профсоюзной дискуссии 1921 г. прямо зарекомендовал себя сторонником «главной линии партии». Частичный отход от дел М.Н. Покровского, отличавшегося жестким отстаиванием «классовых принципов» в науке и деятельности Наркомпроса, пошел наркомату только на пользу, хотя обязанности заместителя наркома Покровский выполнял фактически до своего заболевания раком в 1929 г.

У Луначарского нередко возникали конфликты с Покровским. Один из них произошел в апреле 1923 г., когда Покровский на заседании Главного ученого совета Накромпроса выступил с заявлением, поставившим Луначарского и наркомат в «невыгодное положение». Как писал ему нарком 10 апреля 1923 г., «Ваша речь в ГУСе… содержит в себе ожесточенную критику работы НКП. Очень часто основанную на ошибочных предпосылках, которые почти невероятны в суждениях лица, столь прекрасно осведомленного в делах и деяниях НКП, как Вы. Мне кажется, что нам непременно нужно довольно продолжительно и довольно интимно поговорить между собою, чтобы избегнуть глубоко нежелательных разногласий»[303]. Конфликт тогда был улажен, однако трения двух руководителей Наркомпроса еще проявлялись и в дальнейшем…