Была глубокая полночь, и войско давно погрузилось в сон, когда между шатрами показались четыре воина, принадлежавшие к святому братству. Они вели узника, скованного цепями, и в мрачном безмолвии приближались к огромной палатке, расположенной неподалеку от королевского шатра.

Глубокий ров, сильные укрепления и многочисленные часовые, расставленные в небольшом расстоянии друг от друга, свидетельствовали о важности этого места. Палатка, к которой подошли воины, превосходила своим размером даже королевский шатер – она была сделана из полотна и окружена массивной каменной стеной. На макушке развевался небольшой черный флаг, и при тусклом сиянии звезд на этом флаге виднелся белый крест с расширяющимися концами, украшавший его.

Воины остановились у ворот в стене, передали узника двум гигантам-часовым, стоявшим у входа, шепотом сообщили им пароль, а затем (сменив тех часовых, которые повели его далее), неподвижные и безмолвные, заняли их места. Строгое молчание и строжайшая дисциплина, подобная спартанской, вменялись в обязанность всем членам братства Святая эрмандада[62].

Приблизившись к палатке, узник на мгновение приостановился, спокойно окинул взглядом окрестности, как будто для того, чтобы удержать эту картину в памяти, а затем с нетерпеливым и гордым видом последовал за своими стражами. Он уже миновал два отделения этого шатра, тускло освещенные и, по-видимому, пустые. В третьем появился человек в длинной черной одежде, с большим крестом на груди. Он обменялся с часовыми какими-то немыми жестами, и еврей Альмамен почти в ту же минуту очутился в большой зале, если можно так назвать отделение палатки, увешанной черными тканями. В одном конце находилось возвышение, и на нем стоял длинный стол, за которым сидели три человека, а во главе этого собрания можно было видеть спокойное и угрюмое лицо Томаса де Торквемады.

У входа в шатер стояли два воина в такой же одежде, в какой был человек, поставивший Альмамена перед великим инквизитором. Каждый из них был вооружен огромным копьем и длинным обоюдоострым мечом. И кроме этих людей, в той мрачной, зловещей палатке не было никого.

Израильтянин, хоть и бледный, окинул всех присутствовавших взглядом, исполненным презрения и насмешки. А когда глаза его встретились с глазами доминиканца, то казалось, что каждый из этих двух людей, превосходивших своих ближних и суровостью характера и силой страстей, хотел одним взглядом подавить своего противника и обозначить свою власть и преимущество над ним. И в самом деле, ни один из них не отдавал дань уважения другому: злобное негодование Альмамена натолкнулось на холодное, даже ледяное, презрение доминиканца.

– Узник! – произнес Торквемада, который все-таки первым опустил глаза. – Менее гордый и упорный вид стал бы более подходящим твоему нынешнему положению, но, как бы то ни было, церковь наша милосердна и великодушна. Я потребовал тебя сюда с надеждой отца, которому небезразлична судьба сына. Мы все исполнены участия к твоей судьбе, и хоть ты, как шпион и изменник, заслужил казнь, но мы охотно спасли бы тебя и пощадили бы твою жизнь, чтобы ты раскаялся и исправился. Природа человеческая слаба и привязана к жизни. Вот и ты не упускай из виду надежды, которой не теряет даже утопающий моряк.

– Монах, или кто бы ты ни был! – отвечал еврей. – Выслушай меня. Приведенный в испанский лагерь, я уже объяснил причины, задержавшие меня в мавританском войске. Мое служение христианскому королю подвергло меня этим опасностям. И неужели теперь, когда я избавился от опасности, которой подвергал себя для пользы его величества, король испанский должен быть моим обвинителем и моим судьей? Но если вместо благодарности за мое серьезное предложение он требует моей жизни, то я готов отдать ее на этом самом месте. Исполняй свои намерения и скажи повелителю твоему, что тридцать тысяч воинов никогда не возвратят ему того, чего он лишится, предав меня смерти.

– Оставь эти бесполезные речи, – презрительно произнес монах, – и не думай, что пустыми словами мог обмануть проницательный ум могущественного Фердинанда. Ты теперь должен защищать себя против обвинений в преступлениях еще более тяжких, чем измена королю, которому ты обязался служить. Да, нехристь, ты должен доказать, что не участвовал в преступлении против Бога, которому все должны поклоняться. Признавайся: ты принадлежишь к израильскому народу и исповедуешь жидовскую веру?

Лицо еврея еще больше омрачилось.

– Человек может судить поступки, но не мнения людей, – произнес он торжественно. – Я не хочу отвечать тебе.

– Подумай! У нас есть средства, против которых едва ли устоит самая упрямая воля и самое мужественное сердце. Подумай – и признавайся!

– Твои угрозы пугают меня, – сказал еврей, – но я человек, и если ты хочешь знать истину, то можешь узнать ее, не прибегая к пытке. Я принадлежу к тому народу, к которому принадлежали апостолы твоей церкви, – я еврей.

– Он признается – запишите слова его. Узник, ты поступил благоразумно, и мы молим Бога, чтобы, продолжая так поступать, ты избежал пытки и смерти. И в той же самой вере воспитал ты дочь свою? Отвечай.

– Мою дочь? Кажется, нынешнее разбирательство вовсе ее не касается. Клянусь Богом Синая и Хорива[63]! Вы не смеете трогать ее! Ни один волос не может упасть с ее невинной головы!

– Отвечай, – холодно повторил инквизитор.

– Исполняю твое желание. Она никогда не отступала от веры, которую исповедовали ее предки.

– Запишите его признание, – велел доминиканец и продолжал после недолгого молчания: – Узник, нам остается задать еще несколько вопросов. Отвечай правдиво, и тогда жизнь твоя спасена. В твоем заговоре против короны, целью которого было основать и утвердить могущество и влияние твоих андалузских единоверцев или, говоря твоими хитрыми словами, дать им одинаковые права с последователями Господа и Спасителя нашего… Так вот, в твоем заговоре, также имевшем целью подчинить сердце испанского инфанта преступной страсти к твоей дочери… Какими дьявольскими средствами ты хотел этого добиться, я пока не спрашиваю. Да сохранит нас Господь от подобного колдовства!.. Не смей перебивать меня! Говорю тебе: молчи! А теперь отвечай: кто именно из андалузских жидов участвовал и помогал тебе в твоем заговоре?

– Погоди, монах! – вскричал Альмамен в исступлении. – Ты упомянул мою дочь, верно? Неужели она, отданная под покровительство короля и рыцаря, должна была слышать оскорбительные и похабные предложения одного из членов королевской фамилии?! О! Умоляю тебя, отвечай. Отвечай мне! Я – еврей, но я отец и человек.

– Ты не обманешь нас, прикинувшись возмущенным, – сказал доминиканец, никогда не знавший сильных родственных чувств и не имевший понятия об их власти и влиянии. – Отвечай на вопрос, который мы задали тебе: назови своих сообщников.

– Я сказал тебе все, что мог. Ты, напротив того, не захотел отвечать мне. Я презираю тебя и твои угрозы: я не стану говорить.

Великий инквизитор бросил взгляд на своих товарищей, также сидевших за судейским столом, и поднял руку. Они тихо посовещались между собой, а затем один из них встал и скрылся за занавесом, отгораживавшим заднюю часть шатра. Занавес немедленно поднялся, и взорам Альмамена представилось пространство шатра, что-то вроде комнаты с полотняными стенами, где размещались различные орудия такого вида, который ясно говорил об их предназначении. Посреди этой страшной комнаты находилось возвышение, предназначенное для пытки. Рядом стоял высокий и сухощавый человек с обнаженными руками, который, как будто инстинктивно, буравил узника взглядом.

С твердым и непоколебимым видом смотрел Альмамен на все эти страшные приготовления. Стражи, стоявшие у входа, приблизились. Они сняли оковы с рук и ног еврея, а затем повели его к месту, назначенному для пытки.

Израильтянин вдруг остановился.

– Монах! – произнес он тихим голосом и с таким смирением, какого до этой минуты еще не показывал. – Сообщенные тобой известия, касающиеся моей единственной дочери, единственного дорогого мне существа, напугали меня и затуманили мой рассудок. Дай мне несколько минут, чтобы прийти в себя, и я без принуждения отвечу на все твои вопросы. Соблаговоли повторить их.

Доминиканец, не позволявший себе проявлять страх и нисколько не жалевший себя во время самобичеваний, этим оправдывал свою жестокость к другим, поэтому презрительно улыбнулся при взгляде на еврея, якобы напуганного. Монах совсем не подозревал, что скрывалось под личиной мнимой слабости. Однако он не считал нужным устраивать пытку ради пытки, поэтому велел воинам освободить израильтянина. Обращаясь к нему, доминиканец произнес мягким и ласковым голосом, который обычно не услышишь в подобных обстоятельствах:

– Узник, если б было возможно избавить тебя от боли, пусть даже путем истязания моего собственного тела, то – призываю Небо в свидетели! – я охотно согласился бы перенести пытку, которой с горестью и состраданием прикажу подвергнуть тебя. Даю тебе время. Соберись с духом. Ободрись. Мы даем тебе три минуты на это прежде, чем снова прозвучат вопросы. Но по истечении срока остерегайся злоупотреблять нашей добротой.

– Этого времени довольно. Благодарю тебя, – произнес еврей таким тоном, которому сумел придать оттенок искренней признательности. И с этими словами Альмамен склонил голову к груди, закрывшись складками своего широкого плаща как будто для того, чтобы быстрее успокоиться.

Не прошло и половины назначенного срока, как еврей снова приподнял голову и сбросил с себя плащ. Крик ужаса вырвался из уст доминиканца; испуганные воины отскочили назад. Удивительная перемена совершилась с жертвой, обреченной на пытку и смерть: Альмамен стоял среди своих судей и стражников, как будто объятый огнем. Языки пламени исходили из уст еврея и трепетали в его длинных волосах, извивавшихся, подобно огненным змеям, по широким плечам. Кровавым светом озарилась вся его фигура: и гордо вскинутая голова, и грудь, и вытянутая рука. А когда взгляд его на одно мгновение встретился с взглядами напуганных судей, то казалось, что он в самом деле оправдал суеверие того времени: он был уже не дрожащий от страха узник, а могущественный демон или ужасный чародей.

Доминиканец первый опомнился от испуга.

– Схватите волшебника! – вскричал он, но никто не трогался с места. К тому же прежде, чем эти слова замерли на устах инквизитора, Альмамен вынул из-за пазухи склянку, бросил на пол, и стеклянный сосуд разлетелся на тысячу кусочков. В ту же минуту с пола поднялось облако пара – он распространялся, сгущался, и всю комнату покрыл глубокий мрак, поглотивший даже свет ламп.

Пламя, все еще окружавшее фигуру еврея, постепенно тускнело, и наконец очертания этого человека стало невозможно разглядеть во тьме. Все глаза, казалось, ослепли. В шатре царило мертвое молчание, внезапно прерванное криком и стоном, а когда через несколько минут мрак рассеялся, Альмамена уже не было. На утоптанном земляном полу шатра лежал воин в луже собственной крови.

Воина подняли. Он объявил, что хотел схватить узника, но был поражен смертоносным ударом. И едва несчастный успел произнести это, как уже испустил дух. В смятении и ужасе, овладевшем всеми присутствовавшими, никто не заметил, что Альмамен оставался в шатре достаточно долго, чтоб успеть снять со смертельно раненного воина тот длинный плащ, который носили представители святого братства. Это было явным доказательством, что еврей сомневался – сможет ли он с помощью одного только волшебства, без использования обычных человеческих хитростей, выбраться из испанского лагеря.

– Дьявол был среди нас! – торжественно произнес доминиканец, падая на колени. – Сотворим молитву!