– На поднятие флага-гюйса, ра-авняйсь! Сми-ирно! Флаг поднять! – зычный командный голос окончательно прогнал утреннюю дремоту, навеваемую едва слышимым шорохом листвы и предрассветным мелодичным пением птиц.

Стая серых лесных воробьёв с пугающим треском выпорхнула из ветвей и резко взмыла вверх, растревоженным роем сделав полукруг, растворилась в зелени крон деревьев.

Старая мохнатая овчарка в крытом вольере приподняла большую голову и внимательно посмотрела на своего хозяина через металлическую сетку. Затем встала и, резко отряхнувшись, оглядела лежанку из соломы. Увидев сбитую в сторону войлочную подстилку, поскребла её лапой, расправляя, легла на неё, свернулась клубком, сунув седую морду под пушистый хвост.

Солнце уже позолотило макушки могучих сосен, сгоняя предрассветную прохладу по косогору вниз, где через многочисленные раскидистые лапы елей проглядывало безмятежное озеро, ещё затянутое волнующейся девственной дымкой. Сочная перламутровая синь, медленно расширяясь от центра, освобождала всё пространство воды, сгоняла к берегам вздутое пенистое покрывало тумана.

С этой звучащей в тишине призывной команды начинался каждый летний день в жизни отставного командира подводной лодки капитана второго ранга Семёна Петровича Сомова и его внука, десятилетнего Фомы Будко, проводящего очередные летние каникулы в России, у дедушки в деревне под Петербургом.

Оба стояли, вытянувшись по стойке «смирно», одетые в чёрные трусы и полосатые тельняшки. Матросская бескозырка с надписью по канту «Варяг» была до бровей натянута на голову мальчика, прижимая светлые лохмы волос с длинной чёлкой на глаза. Две чёрные шёлковые ленточки с золотыми буквами, скручиваясь, спадали за спину юнги.

Кряжистый лысый отставник с толстыми волосатыми ногами колесом и густыми рыжими усами, закрученными вверх, нажал на кнопку магнитофона. Развернув мускулистые плечи, выставил в стороны локти. Торжественно, неторопливо стал тянуть за верёвку, идущую вверх по флагштоку. Там на высоте пяти метров, обогнув пластмассовый самодельный ролик, она спускалась, цепляя верхний край военно-морского флага, медленно поднимая его в вышину.

Под звучащий гимн России белый стяг с Андреевским крестом возносился, импульсивно вздрагивая крылом от редких порывов ветра. И поднявшись на самый верх, неожиданно расплескался, точно предупреждая, что маленький импровизированный плац с двумя замершими фигурами вот-вот устремится в бурлящую морскую пучину навстречу бушующим ураганам и свирепым штормам.

Утро опять было прохладным, и Фома как вчера начал дрожать от холода. Но продолжал настырно стоять, изо всех сил крепя себя изнутри грядущей ожидаемой местью. Едва сдерживал накопившееся с приезда возмущение, рвущееся наружу. Ему казалось, что конца не будет этим издевательствам, пока он сам не прекратит их. Летний отдых снова превращался в рабское бесправное существование. Он с ненавистью косился на лысый череп деда и неслышно шептал про себя, едва разжав стянутые холодом губы:

– Ну, погоди же… ненавижу… ненавижу тебя!.. Ненавижу мать! Почему она приехала и отправилась спать в отдельную комнату? А не как раньше? Я мог бы в постели прижаться к ней, и дед не выгнал бы меня в этот раз на зарядку…

Утренний влажный воздух холодил голые ноги мальчика, поднимаясь вверх неприятными колючими мурашками, разрывающими тело на мельчайшие неуправляемые кусочки.

Музыка прекратилась, и Фома, опустив ладонь, сжав кулаки, сутулясь, медленно развернулся, намереваясь тихо покинуть плац, но тут же услышал голос деда с лёгким смешком:

– Эй, турок, команды «вольно» не было! Оставаться в строю! – кончики усов деда надменно вздёрнулись вверх, синие глаза заискрились ехидцей.

Фома резко развернулся и попытался снова вытянуться по стойке «смирно». Вскинул правую ладонь к бескозырке. Холод заставлял тело вздрагивать в унисон колеблющемуся морскому стягу на флагштоке. Пальцы руки, отдававшей честь, упирались в висок, чтобы голова не сильно вихлялась. Крепко сжав зубы, чтобы те не стучали, Фома напрягся, прижав левый кулак к бедру, упираясь локтем в поясницу. Ощущая беззащитность и мучительное унижение, стал укоризненно коситься на дом в надежде, что на крыльце наконец-то появится бабушка Оля. Но там было пусто.

Семён Петрович точно не замечал страданий внука, вытянув руки по швам и задрав подбородок так, что в утренних лучах сверкала его совершенно лысая голова, скомандовал:

– Вольно, турок! Зарядка для согрева! – лихо упал на влажный от росы цемент и стал бодро отжиматься.

Фома с удовольствием энергично замахал руками, разгоняя застывшую кровь, сжимая кулаки, выкидывал их в стороны, точно давая бой опутавшей детское сознание злости.

– Раз-два, раз-два, – считал Сомов, разгибая локти и в очередной раз приподнимая крепкое атлетическое тело. Затем вскочил и стал приседать, вытягивая руки вперёд и грузно подпрыгивая.

Затаённый гнев Фомы моментально прошёл, он с радостью выполнял команды, ощущая гордость за очередное пройденное испытание. Перестал дрожать и, воспользовавшись моментом, медленно развернулся, снова намереваясь незаметно уйти в дом.

– Экипажу приготовиться к купанию! – прозвучал командный голос Сомова. – Можно взять полотенца и трусы для смены.

Внук обречённо вздохнул – опять накатила безысходность. Мгновенно скуксился, понурив голову, поплёлся в сторону бани, где на верёвках сушилось бельё. Повесил бескозырку на крюк, скинул в сторону чёлку с глаз, снял высохшие после вчерашнего купания плавки, переоделся. Закутался в большое махровое полотенце. Стал медленно спускаться по ступеням, направляясь к калитке.

Семён Петрович несколько раз подтянулся на перекладине, поджимая кривые волосатые ноги, а затем убрал магнитофон под навес, глянул на развевающийся флаг. Пальцем провёл под носом, стирая пот над верхней губой, приглаживая усы. На минуту замер. Представил, как в этот момент российские солдаты идут в атаку, освобождая Украину от нацистов. Знакомые подводные лодки, готовые к решительному бою, бороздят нейтральные воды Атлантики и Тихого океана, тайно подбираясь к берегам Европы и Америки. Ракеты с ядерными боеголовками нацелены в самое сердце враждебного Запада. Почувствовал, как душа заполняется горячим ощущением сопричастной гордости и ответственности за страну, поспешил за внуком.

Проходя мимо вольера, позвал собаку:

– Палтус, ко мне!

Старая мохнатая овчарка подняла седую морду, затем нехотя встала, угодливо замотала хвостом, глядя на хозяина.

– Пошли купаться! – Семён Петрович призывно махнул полотенцем.

Пёс лениво со стоном зевнул, широко раскрыв пасть, стал тянуться, прогибаясь на передних лапах, затем оттопырил задние, собравшись в кучу, неторопливо поплёлся за хозяином.

– Лентяй, шевелись быстрее! – крикнул ему Сомов, выходя из калитки. Увидел впереди понуро бредущую фигуру внука, завёрнутую в полотенце, прибавив шаг, догнал и ласково потрепал его за плечо:

– Моряки воды не боятся! – обхватил тело ребёнка крепкой рукой под мышку, приподнял, прижав к себе, и так со смехом пронёс несколько метров.

Но это не разбудило активности Фомы, лишь немного приободрило. И тогда он схватил его за руку и побежал, легко таща за собой недовольного упирающегося внука прямо к небольшому пустынному пляжу.

Купаться Фома не любил. Даже в Турции, где жил с матерью уже несколько лет. На тёплом море почти не бывал, хотя до него на велосипеде было двадцать минут езды. Учился в местной английской школе отлично, знал язык и хорошо плавал в бассейне. Дополнительно выполнял тесты для будущего поступления в колледж. А когда наступала жара, мама привозила его в Россию к дедушке на дачу, сама возвращалась, чтобы продолжить посещение многочисленных обучающих семинаров и форумов с выездами в другие страны. За лето навещала сына не более одного-двух раз, ссылаясь на чрезмерную занятость и необходимость зарабатывать деньги на жизнь.

Фома собрал все свои силы, сбросив полотенце и сандалии, ступил в воду. Она неожиданно оказалась теплее, чем воздух, и он, откинув чёлку с голубых глаз, побежал, с каждым шагом уверенней погружаясь в нагретое озеро, отдаваясь его спасительной мимолетной ласке, с наслаждением ощущая случайную заботу. Быстро поплыл кролем, затем повернулся на спину и, ловко закинув руки, перевернулся в воде, ушёл на глубину, коснулся дна и всплыл. Стал радостно отфыркиваться, глядя, как дед продолжает стоять по пояс в озере, окатывая лысую голову из наполненных водой ладоней.

Когда, уже переодевшись в бане, Фома снова направился в дом, прозвучала очередная зычная команда Сомова:

– Турок, стоять! Сегодня по плану сбор яблок для детского дома! – и уже мягче по-свойски добавил: – Как ты на это смотришь?

Фома знал: смотри не смотри, а собирать придётся. В душу снова нагрянуло огорчение. Ещё вчера с приятелем они планировали после завтрака играть в индейцев и сделали заготовки для луков и стрел. Оставалось лишь подобрать подходящую верёвку для тетивы. Её мог найти только дед, и дабы как-то подыграть, улыбнулся, постарался сказать как можно радостней:

– Хорошо, дедушка!

Сомов подошёл к нему вплотную и мягко погладил светлые длинные волосы внука большой мозолистой ладонью. Хотел заглянуть в отведённые, хранящие скрытую обиду, голубые глазки, сказать что-то ласковое, но не сдержался. Подумал, что в современных условиях войны воспитание должно быть мужское. Покачал головой, произнёс с укором:

– Экую гриву ты отрастил, глаз не видать, точно в монахи собрался? На войне не часто доводится душ принимать! Куда твоя мать смотрит? Может, подстричь тебя как у нас на флоте?

Фома резко дёрнул головой, сбрасывая ладонь деда, недовольно засопел остреньким курносым носиком.

Дед понял, что перегнул, смущенно коснулся усов, сменил тон:

– Ну, ты сам подумай, яблоки гниют на земле, а ребятишкам в радость поесть свежих фруктов. Кто о них позаботится? Родителей-то нет! Небось, уже и забыли, как настоящий белый налив пахнет! Вот Отец Никодим какой довольный был, когда мы им яблоки в пустынь привезли позавчера! Благословил тебя за труды, похвалил, обещал помолиться за наше здравие. Ну, согласись – жалко же, если яблоки сгниют на земле, а?

– Жалко, дедушка, – безразлично подтвердил Фома. Он подумал, что пока будет собирать эти яблоки и отвозить, проснётся мама и уйдёт медитировать на природу, друг Гордей не застанет его дома, а соперники по компьютерной игре обойдут, и придётся снова плестись в хвосте, выходить на новый уровень самостоятельно. К тому же яблоки собирать он не любил, да и всё остальное, что выращивал на своём участке дед: смородину, малину, груши, черешню, фейхоа. Но изредка приходилось. Когда ягода созревала и готовилась опасть, дед объявлял большой сбор, выдавал всем глубокие металлические миски.

Тучная телом круглолицая бабушка Оля вместе с ними садилась под куст и, ловко обирая ветки полными руками, быстро наполняла ягодами посудину. Иногда, когда дед не видел, она как бы невзначай черпала полную пригоршню из своей миски и высыпала внуку, хитро подмигивала рыжим деревенским лицом.

Фома собирал медленно по одной ягодке. Мешали толстые кожаные перчатки большого размера, неловко сидящие на руках. Когда-то давно его укусила пчела, но он это забыл, и только регулярные мамины напоминания того случая нагоняли на Фому панический страх перед всем жужжащим и стрекочущим в воздухе.

Голос деда снова стал ласковым, на круглом розовом лице появилась сладкая улыбка, усики вздёрнулись.

– Это совсем не долго. Пойдём завтракать, наберёмся силёнок и за работу!

Фома молча зашёл в дом. Вслед за дедом вымыв руки, хотел сесть за стол. Но Сомов с укором вздохнул, строго покачал головой и махнул, подзывая его к себе. Одной рукой обнял мальчика за плечо, прислоняя к своему боку, а второй начал креститься, глядя на большую икону в углу, зашептал, тихонько шевеля тонкими губами под ухоженными усиками:

– Oтче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго… Фома привык к постоянным благословениям и дедовским молитвам. Не возражал, когда Семён Петрович осенял его крестным знамением, провожая ко сну или встречая утром, нежно целовал в лоб. Но молитвы зубрить не заставлял и креститься не учил, хотя было заметно, что ему этого очень хотелось.

Бабушка Оля накрывала на стол, суетилась округлым маленьким телом, пухлыми быстрыми руками держала черпак, раскладывала по мискам кашу, выставляла варенье, резала белый хлеб, ласково поглядывая на мужчин добрым беспокойным взглядом. С недоумением бормотала: «Вроде сковородка котлет была в холодильнике, не знаю уж куда делась, может, съели, а я забыла?»

Семён слышал бормотанье жены, мстительно ухмылялся посапывая.

Ожидая свою тарелку, Фома пытливо смотрел в румяное лицо деда. Душу всколыхнула затаённая обида. Увидев, что тот ничем не занят, откинув чёлку с глаз, позвал:

– Дедушка!

Сомов повернулся и с трогательной улыбкой посмотрел на внука.

– Дедушка, почему вы меня называете «Турок»?

Семён Петрович от неожиданности замер, затем надменно хмыкнул:

– А кто же ты? – пригладил усы, подтверждающе закивал. – Турок и есть! Мать твоя сказала, что вы гражданство турецкое получили!

Лицо мальчика вспыхнуло от негодования, он надменно поднял подбородок:

– Тогда зачем вы каждое утро заставляете меня стоять на холоде по стойке «смирно» и слушать гимн России?

Бабушка замерла с половником в руках, маленькие глазки округлились.

Сомов ошарашенно умолк, задумался, брови хмуро сдвинулись к переносице, румянец сошёл. Почувствовал нелогичность своих поступков, хлебнул несколько ложек каши, осторожно отшутился:

– Это я тебя в нашу славянскую веру возвращаю!

– А маму вы уже вернули? – надменно с ехидцей поинтересовался Фома и криво усмехнулся.

Бабушка улыбнулась, ставя перед ним тарелку с едой.

Дед глубоко вздохнул. Лицо напряглось, поджимая губы, носогубные складки стали глубже, в голосе послышалась злость:

– Мать твоя точно родилась турчанкой или кем-то там ещё… но не русская это точно! Нехристь! Не от меня! Надо бабушку Лену спросить. Только отсыпается целыми днями. А потом в исподнем по дому ходит с бокалом как привидение. Ночью приехала, а уже все кружки к себе в комнату перетаскала, чай налить не во что.

Фома в упор посмотрел на деда чистыми голубыми глазками, поднял остренький носик:

– Вы знаете, дедушка, если бы у меня был внук, я бы его не обижал и заботился о нём! Был ласковым и добрым!

Семён усмехнулся, но укор внука показался ему серьёзным, и он решил улыбнуться, растянул губы в приветливой улыбке:

– Я тоже добрый и ласковый!

– Какой же вы добрый, если постоянно обижаете меня и маму? – В глазах мальчика отразилось вежливое недоумение.

– Я обижаю, чтобы вы стали лучше, – поучительно произнёс Сомов.

Фома покачал головой, в его взгляде промелькнуло упрямое недоверие:

– Вы знаете, дедушка, мне кажется, что этого делать не стоит! Нельзя обижая человека, тем самым делать его лучше!

Бабушка Оля с осторожным удивлением слушала диалог родственников, но боясь продолжения, легонько стукнула своей пустой тарелкой по столу, привлекая внимание:

– Хватит вам спорить за столом! Перемирие! Здесь все дружно едят! – намазала маслом кусочек булки, протянула Фоме.

Дед и внук осторожно принялись за еду – каша была горячей.

Из коридора стало приближаться раздражённое мяуканье. Появился рыжий облезлый кот с недовольной приплюснутой мордой, остановился в дверях.

– Чарли! – обрадовалась бабушка. – Пришёл сметанки поесть? Ну, иди сюда. – Она стала постукивать по коленке, привлекая внимание животного. Но кот не реагировал, продолжал стоять, мяуканье становилось всё громче, в звуках появилась неприятная надсадность.

– Угомони этого Байдена, – взмолился дед, – или я в него тапком запущу! Чем старше, тем вреднее становится!

Бабушка быстро подошла к коту и взяла его на руки, погладила. Чарли притих. Бабушка села на стул, положив его на колени, накрыла мохнатую голову ладонью, стала мягко разминать кошачьи ушки. Кот заурчал.

– Такой старый, а тоже мурлыкает, – удивился Фома.

– А как же, милый, – улыбнулась бабушка, – он ведь тоже котёнком был и маму свою помнит, как она вылизывала его, молоком кормила и носила за загривок!

– Ну, вот и ты его своим молоком покорми! – усмехнулся дед, прихлёбывая кашу.

Бабушка с сожалением посмотрела на мужа, поднялась, взяла на ложку сметаны и вместе с котом зашла в дом. Плюхнула сметану в кошачью миску на полу и опустила Чарли. Тот стал вылизывать. Вернулась, посмотрела в упор на мужа:

– Мне иногда кажется, что ты никогда ребёнком не был, сразу старым и лысым родился, с усами.

Тот усмехнулся, добавил:

– Да ещё и на подводной лодке!

Фому развеселил ответ деда, он улыбнулся, обида прошла, стал мешать кашу, остужая дуть на неё, прихлебывать.

Ольга набрала немного каши в черпак и положила себе в тарелку:

– Кому ещё добавить?

Дед с внуком молчали.

Семён Петрович отрезал ножом масла и плюхнул себе в тарелку:

– Кушай, Фома, как следует, у нас работы сегодня много, – обернулся к жене: – Как там Алексей, не встал ещё?

Бабушка распрямилась, внимательно посмотрела на мужа. Её фиалковые глаза затуманились. Черпак в руках опустился на стол, испачкав кашей скатерть. Глухо произнесла:

– Пусть поспит милый. Ему завтра рано уезжать, – неожиданно охнула, закрыла лицо руками и отошла к буфету, там, немного постояв, съёжившись, стала осторожно нарезать батон на столешнице.

Фома проводил её сочувствующим взглядом. Лёшу он любил. Тому было чуть за тридцать. Он приезжал не часто, но каждый раз это был праздник с подарками и весельем. В доме начинала грохотать современная музыка, звучали интересные рассказы о его зарубежных поездках и случившихся приключениях. А на ужин готовилось что-то невообразимо вкусное, а ещё десерт. И теперь Фома не понимал, почему Алексею надо обязательно добровольцем ехать на войну, чем очень гордился дед Семён и рассказывал об этом всем друзьям и соседям.

Фома посмотрел, как тот быстро уплетает кашу, закусывая чёрным хлебом, при этом сопя и качая лысой головой, точно продолжая с кем-то беседовать, из-под седых бровей строго косится на жену.

«Она-то в чём провинилась?» – думал Фома, глядя на покрасневшее мокрое лицо бабушки. Он знал, что Алексей был её сыном от первого брака, но дед воспитывал его с детства. Хотел, чтобы тот поступил в военное училище. Но юноша не прошёл по здоровью и, окончив многочисленные курсы, стал классным поваром. Был нарасхват у известных ресторанов, ездил за границу, получал призы. И теперь собирался кормить на фронте бойцов.