Фома почувствовал, что в это раннее утро воздух особенно тёплый и густой, как ещё одно невесомое пуховое одеяло. Он окутывал со всех сторон, точно заботливая мама подоткнула его под сонное, расслабленное тело сына. Фома понял, что жар перетекает из окна, где восходящие солнечные лучи уже прогрели стены дома и теперь пробирались вовнутрь, призывая открыть глаза и порадоваться приходу нового дня.

Просыпаться не хотелось, и Фома продолжал лежать с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем, чувствуя, как ласковые волны скользят по лицу, заполняя пространство вокруг, проникая внутрь сладостной истомой.

Свет ощущался сквозь закрытые веки радужным движением мерцающих частиц, создающих замысловатые мозаичные узоры. Они пульсировали, распадаясь и растворяясь в темноте, а затем появлялись вновь, становясь ярче, точно желая что-то сообщить.

И Фома неожиданно понял, что начинает слышать звуки голосов. Сначала просто как сумбурное непонятное бормотание, а затем раздельные интонации и даже слова. И было в них что-то родное и желанное, ностальгическое.

Мальчик попытался открыть глаза, но тёплый ослепляющий свет запирал веки, не давая пошевелиться, парализуя всё тело, делая его беспомощным и жалким.

И тогда где-то внутри маленькой тревожной звёздочкой возникло праведное возмущение. Оно росло, превращаясь в яростное благородное негодование, заставляющее тело ожесточённо сопротивляться.

Фома почувствовал, как сначала шевельнулись кончики пальцев, прогоняя болезненное онемение. А затем сжались ладони и приобрели привычную силу руки. Он тут же попытался ими открыть глаза, но веки уже поднялись, и он увидел знакомое пространство своей комнаты в сумрачной дымке, а за дверью спальной слышались узнаваемые мужские голоса.

Ушедшая неподвижность ещё продолжала сковывать непослушное тело, и Фома с большим напряжением поднялся с постели. Медленно пошёл к двери, с каждым шагом всё лучше разбирая звучащие слова и понимая речь. И от этой ясности в душе стала нарастать тёплая волна душевной близости и любви. С осторожным трепетом он приоткрыл дверь и увидел за ней дедушку с Алексеем. Они вернулись оба и были дружны. Стояли в обнимку посреди веранды, смотрели в сторону озера, над которым уже поднялось солнце, и его отражение тянулось по воде к берегу золотой чешуйчатой дорожкой.

Фома видел знакомые любимые спины, ожидая, что мужчины вот-вот обернутся к нему, и он скажет, как сильно их любит, как долго ждал и скучал. Он не хотел их торопить, наслаждаясь каждым моментом своего скрытого положения. Ощущая, как копится в душе многолетняя нежность и благодарность, идущая с самого рождения, с первого ещё не осознанного контакта взглядов, звучащих голосов, полных заботы и волнения.

И в тот момент, когда дед с Алексеем развернулись, а на их лицах отразились радостные счастливые улыбки долгожданной встречи, сошлись две металлические двери электрички, оставив для обзора только маленькие запыленные прямоугольные окошки. Через которые Фома разглядел две пары озабоченных любимых глаз, на лица легла тень беспомощной растерянности и недоумения. Грубый знакомый механический голос отчётливо произнёс: «Осторожно, двери закрываются!»

Фома открыл глаза и тут же зажмурил их, собираясь вернуться обратно и попытаться что-то сделать, чтобы холодное железо разомкнулось: был готов бить в него кулаками, царапать, умолять. Но снова увидел только радужные пульсирующие круги и мерцающие звёздочки от распавшихся узоров.

И от этой беспомощности Фома задрожал всем телом, перевернулся на живот, упёрся лицом в подушку и горько заплакал, зарыдал, чувствуя, как что-то самое дорогое и любимое ушло из его жизни навсегда.

На звуки истерики прибежала из соседней спальни Соня. Она легла рядом с сыном и ничего не спрашивая обняла его, прижалась телом, стараясь заглушить собственные вопли и стоны, несколько дней надрывающие её сердце, рвущиеся наружу…

Так мама с сыном проспали почти до обеда. Бабушки, поочерёдно заглядывающие в спальню внука, понимающе уходили, осторожно прикрывая за собой дверь. Не решаясь будить, позвать на завтрак.

Только щекотливые ароматы готовящегося обеда смогли разбудить Соню. Открыв глаза, она посмотрела в окно на залитый солнечным светом сад и пригладила растрепавшиеся локоны сына.

Фома открыл глаза, повернулся к матери:

– Мне дедушка и Лёнчик приснились, – грустно сообщил он. – Как будто они разговаривали на крыльце.

Соня наклонилась и поцеловала сына в щёку, улыбнулась:

– Чувствуешь, как пахнет? Бабушка Оля обед приготовила, наверно, уже всё на столе. Пойдём, а то она будет волноваться.

Фома нехотя поднялся, пригладил волосы и с прищуренными глазами пошёл умываться.

На веранде за столом Ольга и Елена общались с Косых. Решали вопрос с похоронами. Надо было договориться, чтобы гробы привезли приблизительно в одно время.

– Павел Иванович, вы получили разрешение у следователя? – который раз спрашивала Ольга.

– Получил, не волнуйтесь, и парадный китель Семёна отвёз вместе с наградами, чтобы переодели!

Елена озабоченно покачала головой:

– Как же разрешили? Он же вроде как под следствием был, преступление совершил.

– Пока суда не было, никто преступником его назвать не может, – разъяснял Косых, – уголовные дела будут прекращены за смертью обвиняемого. Но это только если вы не потребуете продолжить следствие с целью доказать невиновность Семёна.

– Да что уж там, – махнула ладошкой Ольга, – чего ворошить.

Елена согласно кивала:

– Если Господу было угодно от мирского суда его увести, так тому и быть. Сам с ним разберётся.

– А Лёшик? – встрепенулась Ольга. – Мы же ему никакой одежды не передаём?!

– Там командование решает, – успокоил Павел, – будет в военной форме. С ним военком приедет, солдат привезёт с автоматами. Будут хоронить с почестями как героя.

Ольга глубоко вздохнула, прерывисто потянула носом, на глаза навернулись слёзы, часто заморгала.

– А я каждый день молюсь за него об упокоении православных воинов, за веру и Отечество на брани убиенных, – сообщила Елена, повернулась к большой иконе в глубине дома, перекрестилась, стала нашептывать молитву…

– Кто ж заплатит? – тихонько спросила Ольга.

– За Семёна я уже всё решил, – успокоил Косых, печально шмыгнул носом, пожал плечами, – а за Алексея ещё и должны вам останутся, на всю вашу жизнь. Так что не волнуйтесь по этому вопросу, Ольга Матвеевна. Все мы вам должны матерям нашим. Надо только чеки сохранить за расходы, я их потом в военкомат отнесу, обещали оплатить.

На веранду вышла Соня, улыбнулась Павлу Ивановичу, поздоровалась. Увидев заплаканное лицо Ольги, подошла и обняла за плечи, хотела что-то сказать, но не нашлась, положила голову ей на плечо, села рядом.

Елена продолжала самозабвенно молиться, никого не замечая.

Фома вышел на веранду, с удивлённой растерянностью оглядел присутствующих. Не здороваясь, подошёл к бабушке Ольге, взял за руку:

– А мне Лёшик приснился с дедушкой, они помирились и радовались утреннему солнцу.

Ольга улыбнулась, погладила внука по волосам:

– Конечно, помирятся, там люди друг друга любят, нечего на небесах делить кроме ласки божественной и тепла, всем поровну достаётся, – легонько встрепенулась. – А ты что же завтрак сегодня проспал с мамой! Давай садись за стол, обедать все вместе будем, новых сил набираться!

Соня поднялась:

– Давайте я помогу накрывать! – пошла на кухню, сняла суп с конфорки и принесла на веранду, поставила кастрюлю на деревянную круглую доску с орнаментом.

К ней присоединилась Ольга, а за ней стала хлопотать и Елена.

– Что-то мы поиздержались, – всплеснула руками хозяйка, – макароны закончилась, молока нет, творога, нужно и сосиски прикупить – Фома их очень любит. Сейчас поедим, а к ужину – всё! Надо в магазин ехать. – Она смущённо посмотрела на Павла Ивановича.

– Я на велосипеде прокачусь с Гордеем! – предложил Фома. – Ему тоже надо, наверно, в магазин. Только список составьте!

– Что б я без тебя делала, миленький! – обрадовалась Ольга. – Ты теперь мой главный помощник! Сейчас напишу.