За обедом Фома рассказал матери, что готов поехать в полицию сообщить, что дедушка не виновен. Это прозвучало как гром среди ясного неба, но не ужасный штормовой, а весенний, обещающий приход летнего тепла и нового урожая.

Услышав эту новость от Сони, обе бабушки принялись обхаживать внука. Каждая старалась угодить и выразить свою благодарность: проходя мимо, приобнять, сказать что-то ласковое, пригладить его вихры, похвалить.

Но сам Фома радости или облегчения от собственной новости не испытывал. Он был рад, что никто его не расспрашивает, зачем он собирается это сделать и что послужило поводом к такому решению. Никого не интересовали причины его согласия, и это успокаивало, давало возможность обдумать, как завтра вести себя в полиции.

Настроение в доме поднялось, точно Семён уже ехал на перекладных и надо было его торжественно встречать.

Ольга затворила тесто на пироги, Елена непрестанно молилась, переходя от одной иконы к другой, по дороге наводя в доме порядок, протирая пыль и сметая скопившийся в углах мелкий мусор или паутину.

Даже кот Чарли расхаживал по дому, радостно громко мяукая, потираясь об углы, ножки столов и ноги домочадцев.

Только Соня оставалась с айпэдом на шезлонге, радовалась, совмещая новость с наслаждением от греющего солнышка. Желая принять участие в общем ликовании, она предложила погулять с собакой.

Но Ольга, немного подумав, засомневалась, решила не рисковать и сообщила, что это сделает Косых, когда придёт.

В радостной суете предстоящих событий Ольга не ощутила трагизма в словах Павла Ивановича, который позвонил ей и просил женщин собраться вечером, чтобы озвучить результаты своей работы.

Она сразу выпалила, что и у них тоже есть превеликая радость, которой можно поделиться. Затем передала его просьбу Соне с Еленой, хитро улыбнувшись, добавила, что будет кому погулять с Палтусом.

Когда ближе к ужину пироги появились на столе и весь дом уже был переполнен ароматными аппетитными запахами, радостным настроением предстоящего пиршества, на веранду поднялся Косых, сухо поздоровался с женщинами.

– Павел Иванович, вы всегда приходите вовремя! – обрадовалась Ольга. Её поддержала улыбкой Елена, и они прошли за стол, сели на свои места.

Услышав суету на веранде, из дома вышел Фома, поздоровался с Косых, но, не желая что-либо объяснять, взял несколько пирожков и скрылся в своей комнате, слегка приоткрыв дверь, чтобы можно было ощущать общий фон в доме и что-нибудь услышать. Лёг на кровать, включил игру на планшете.

Ольга принесла затворённый самовар и поставила в центр стола, ближе к сдобе.

Елена расставила чашки с ложками и маленькими тарелками.

Соня уловила аромат, отложила гаджет и повела острым носиком, подошла к столу и тоже села, спросила:

– С чем пирожки?

– Те, что светленькие, – с яйцом и капустой, а поджаристые – с чёрной смородиной, – сообщила Ольга, стала разливать по чашкам заварку. – Говорите, кому покрепче, а если кто хочет кофе, делайте сами, банка на кухонном столе.

Женщины доливали кипяток из самовара, выбирали пирожки, клали себе на тарелки.

Когда все приготовились есть, Ольга заметила, что тарелка Косых пуста:

– Павел Иванович, а что же вы, не любите домашнюю сдобу?

– Ах, – спохватился адвокат и быстро взял, не выбирая, ближайший пирожок, положил себе на тарелку, – я что-то задумался.

– Как вкусно! – произнесла Соня, прихлёбывая сдобу чаем.

Елена отломила кусочек и сунула в рот, покачала головой:

– М!.. Просто объедение!

Ольга тоже положила себе пирожок с ягодами, улыбнулась адвокату:

– Павел Иванович, а у нас радостная новость – Фома завтра с Соней поедет к следователю, будет просить, чтобы Семёна освободили.

Её сменила Елена:

– Да! Вы представляете? Я так усердно молилась последние дни! – перекрестилась на икону. – Господи, слава тебе!

– Мы так рады, так рады! – Соня беззвучно захлопала в ладоши. – Как вы думаете, его быстро освободят?

Косых неосознанно снова потянулся было за пирогом, но, услышав вопрос Сони, посмотрел на свою тарелку, где уже лежал такой же, и отдёрнул руку, опустил её на колено. Грустное лицо стало трагическим.

Все умолкли, ожидая ответа.

Он сочувственно оглядел женщин, едва качнул головой, твёрдо сообщил:

– Думаю, совсем не скоро.

Никто не рискнул задать уточняющий вопрос, все ждали продолжения.

После радостного гомона и всплеска эмоций наступившая тишина на веранде привлекла внимание Фомы. Он осторожно встал с кровати и подошёл к двери. Ничего не расслышав, высунулся наружу, а затем на цыпочках прошёл в кухню, встал за занавеску.

– Я вынужден вас огорчить, – с прокурорской интонацией сообщил Косых, – из Москвы пришёл результат проверки ДНК Семёна по базам нераскрытых преступлений. Она совпала с биологическими материалами, изъятыми с убитой Петровой на месте преступления в военном гарнизоне Видяево в девяносто третьем году.

Елена ахнула, приложила руку ко рту:

– Господи, помилуй, неужели, Господи… – недоговорив, умолкла. В глазах отразился ужас. Она обернулась в дверной проход, откуда была видна большая икона, и несколько раз судорожно быстро перекрестилась: – Ну, вот, Господи, молитвы мои дошли до тебя, свершилось правосудие.

Косых с изумлением уставился на неё:

– Ты что, всё это время молилась, чтобы мужа посадили?

– Конечно нет! – воскликнула она. – Я всегда верила словам мужа, что он невиновен. Поэтому и следствию солгала, прости меня, Господи! Но пока искали преступника, Семён всё равно оставался под подозрением. И я молилась, чтобы поскорее нашли убийцу, понимаете, убийцу… и наказали за совершённую мерзость. Тогда бы все подозрения с мужа отпали! Я же не знала, что он мог совершить такое. Я и в монастырь впервые поехала молиться, чтобы Господь помог! – Елена заплакала, вздрагивая всем телом.

Соня встала и обняла свою мать за плечи:

– Мамочка, но ты же не знала! Не надо себя винить…

– А что, ДНК это уже окончательно? – удивилась Ольга. Лицо её стало бледным как полотно. – Ошибки быть не может?

– Я был у Семёна в тюрьме, – глухо сообщил Косых, – он признался в убийстве той девушки!

Слова поразили всех женщин, и наступила гробовая тишина. Если вначале новости вокруг витало и теплилось какое-то лёгкое сомнение, допускающее надежду, то теперь невидимый топор судьбы необратимо разрубил их жизнь на две неравные части.

– Что же теперь будет… – залепетала Ольга.

– Это ужасно… – Соня глядела на Косых, точно видела его впервые.

Женщины рассеянно переглядывались, ища поддержки и понимая, безусловно чувствуя, что все они одинаково ровно продолжают тонуть в новой омерзительной жизненной ситуации…

Притаившись за занавеской, Фома слышал весь разговор и не мог взять в толк, зачем так давно дед убил девушку? Быть может, тогда была война, и она сражалась против нашей страны? Или была диверсантом и проникла на подводную лодку дедушки – он вынужден был её убить? И что такое ДНК? Надо было посмотреть в интернете.

Но все догадки сводились к единому результату – дедушку он увидит не скоро и его признание уже никому не нужно. Это последнее вносило нечаянную радость – не надо будет ехать в полицию, унижаться перед следователем, оправдываться, рассказывая снова и снова, как дед издевался над ним. И про то, как он сам себе нанёс раны огурцом.

Но неожиданно из глубины его души поднялась непрошеная жалость. Он вспомнил, как дед маленьким носил его на руках, поднимал к веткам яблони, позволяя срывать большие спелые плоды, как плавали на лодке до того, как они с матерью уехали в Турцию. Как дед поставил его на коньки и учил кататься, держа за руки и бегая с ним по ледяному озеру, а после растирал ладонями маленькие белые замёрзшие ступни Фомы и дышал на них жаром, улыбаясь и щекоча своими усами.

И от этих давних воспоминаний Фома решил, что дедушки у него было два. Один – тот, которого он знал, помнил и любил до Турции. А другой – нынешний, с убитой им девушкой и непонятным ДНК.

В глазах мальчика защипало, комок подкатил к горлу, тело стало вялым и непослушным. В ушах появился гул точно от проходящего мимо поезда, и знакомый голос снова произнёс: «Осторожно, двери закрываются».

Фома прижал ладони к ушам, опираясь спиной о стену, опустился на корточки и горько безутешно заплакал.