Известно, что церковные учители Древней Руси строго преследовали народные мифологические воззрения на природу как «бесовские мечтанья», искореняли все эти живые эпические образы народного миросозерцания – естественные выражения младенческой фантазии народа. На место того они укореняли в народные понятия или библейские изображения природы, библейскую физику, или мнения и воззрения отцов и учителей восточновизантийских. Сами они, как воспитанники церковно-византийской школы, учились христианскому миросозерцанию вполне по библейским и византийским источникам. Древнерусские книжники, писатели и учители почерпали понятия о мире, во-первых, из книги Бытия, псалмов Давида и вообще из книг библейских; во вторых, из разных греко-восточных толкований на книгу Бытия и на псалмы, особенно из толкования на книгу Бытия Епифания Кипрского, из Шестоднева[2] Василия Великого, из переделки его Шестоднева Иоанна Экзарха Болгарского, из толкования Афанасия Александрийского на Псалтирь, из творений Григория Богослова, из книги «Небеса» Иоанна Дамаскина; в-третьих, из богослужебных книг, в которых вполне выразилось восточно-библейское миросозерцание; в-четвертых, из византийских космографий, хронографов, палей и т. п. Церковные писатели последующих веков прибавляли к этому некоторые другие, более специальные источники. Так, например, Кирилл Белозерский читал и списывал статьи из Галена[3] о происхождении грома и молнии, о падающих звездах, об устройстве Земли, о землетрясениях, о четырех стихиях, о морях и проч. В 1384 году (Татищ. Ист. IV, 313) Димитрий Зограф перевел с греческого на русский язык сочинение Георгия Писиды «Похвала Творцу мира», книгу, весьма обильную средневековыми и преимущественно восточными сказаниями и понятиями о природе, о разных ее явлениях и предметах. Около половины XVI века встречается в рукописях восточновизантийское землеописание Козмы Индикоплавта[4], под заглавием «Книга, нарицаемая Козма Индикоплов, избранная от божественных писаний благочестивым и повсюду славным Кир Козмою»[5]. Из этих и подобных источников древнерусские книжники-учители заимствовали понятия о природе, преимущественно из книг библейских и святоотеческих, и на основании их старались искоренить мифологические начала народного миросозерцания и поучать народ библейско-византийскому мировоззрению. Не раскрывая в подробности борьбу и смешение народных мифологических понятий с библейско-византийским учением, мы в настоящем очерке рассмотрим только, как встретились старые зооморфические и антропоморфические олицетворения сил и стихий природы с церковным учением об ангелах, святых и в какую форму под влиянием этого учения видоизменились. В этом отношении византизм особенно выпукло отразился на умственной жизни нашего простого народа и навеял целую массу своеобразных понятий и суеверий.

Картина мира из Христианской топографии Козьмы Индикоплова

Стараясь уничтожить народную веру в зооморфическую и антропоморфическую олицетворенность сил, стихий и явлений природы, церковные учители внушили народу, на основании греко-восточного христианского мировоззрения, что над каждой стихией, над каждым явлением природы Бог поставил особых духов, ангелов. Так, в церквах русских с XI века читалось народу толкование Епифания Кипрского на книгу Бытия, где подробно раскрывается мысль, что ангелы приставлены управлять стихиями и явлениями природы. Толкование это, особенно то место из него, где говорится об ангелах грома, молнии, ветра и проч., переписывалось в многочисленных сборниках и занесено было в такие сборники, которые преимущественно или даже исключительно наполнены статьями народного чтения. Так, например, читаем в Соловецком сборнике под № 993: «Епифания Кипрского архиепископа сказание, как Бог сотвори от начала до седьмого дни: в первый день небеса вышняя и землю и воду, от них же есть снег и град, и лед, и роса, и дух, и служащий пред ними суть сии ангелы: ангел духом и буре, ангел облаком и мгле и снегу, ангел студени и зною, и зиме, и осени, и всем духом, ангел земли, тьме» и проч.[6] Мысль эта, развитая учителями греко-восточными и сообщенная в их творениях славяно-русской церковной письменности, с самых первых веков стала догматом для наших книжников. Уже летописец Нестор с полною верою записал в своей летописи следующее событие и по поводу его высказал свое убеждение в действительности присутствия ангелов в природе: «В лето 6618 было знамение в Печерском монастыре в 11 день февраля месяца: явился столп огненный от земли до небеси и молния осветила всю землю и в небеси гром погремел в первый час ночи, и весь мир видел: а столп этот сперва стал на трапезнице каменной, так что не видно было креста, и, постояв мало, спустился на церковь и стал над гробом Феодосьевым, и потом ступил на верх как бы к востоку лицем, и потом невидим был. А это был не огненный столп, ни огонь, но вид ангельский: ибо ангел так является, иногда столпом огненным, иногда же пламенем, как сказал Давид: творяй ангелы своя духи и слуги своя огнь пламен, и посылаются они повелением божиим, куда хочет Владыка и Творец всех ангелов и человеков: ибо ангел приходит, где добрые места и молитвенные домы, то огненным образом, то столпом, то другим видением, как можно видеть людям: ибо нельзя людям зреть естества ангельского, как и Моисей великий не возмог видеть ангельского естества, ибо водил их днем столп облачный, а ночью столп огненный: то это не столп водил их, но ангел шел перед ними ночью и днем. Так и это явление показывало нечто, чему было быть и было: ибо на второе лето, не ангел ли был вождем на иноплеменников и супостатов, как сказано: ангел пред тобою предидет, и опять: ангел твой буди с тобою, как пророк Давид говорит: яко ангелом своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. Как пишет премудрый Епифаний: к каждой твари приставлен ангел: ангел облаков, и мглы, и у снега и града, и у мороза, ангелы в звуках и громах, ангел зимы и зноя, и осени, и весны, и лета, и всему духу твари его на земле, и у преисподней тмы и у сущей в безднах, бывшей древле вверху земли, ангел ветра и ночи и света и дня, ко всем тварям ангелы приставлены», и проч.[7]

В древнерусской письменности, в книжной литературе подаются любопытные умствования о явлениях природы, в которых представляются действующими ангелы. Например, в конце жития Кирилла Белозерского по Солов. рукоп. под № 219, читаем такую беседу Епифания с св. Андреем «о водах, и о дожди, и о грому, и о молнии». «Вода, яже из облака исходит дождьми. с небеси ли исходит ци (новгород. вопросительное ли?) от инуд в облакы входить? Андрей рече: дугу мою поставлю, рече Бог, на облацех. Да и дуга бо повелением Божиим собирает морскую воду, как в мехи: и наливает облачной воды: да егда повелит Бог вдати дождь на землю, восходит шум из трубы дужной, а той дух есть бурен вельми и смущаяся; да как дух начнет раздирати облаки, уготовати путь воде и проливати ю в ширину вданому тому облаку, да тем путем великим скрежет сотворится: сей скрежет человецы навыкли называти громом; понеже скрежет облакы, готовя путь, да быша прияли воду, да егда приидет дух правый громный и отпустит облаки, тогда паки входит другий дух воду кропя, скрежеща и гремя, наполняя облаки водой, яко же и губу. И посем отверзается другое сокровище одержащее их и воду, и прежь пойдет дух сущий в нем с громом пути творя водам, хотящим прияти на облаг цех, да тако пущает, отверзает сокровище водокровно: служба бывает, громови громят; гром бо приходит пред водою, множицею же и без грома бывает дождь. Но не о себе сами ти облацы дожди дают, а владыка Бог ангел к ним приставил есть (ангелов приставил), да их направляют и на всю тварь небесную. Епифаний рече: откуду исходит молния? Андрей рече: трубы облачные собирают от моря и от рек воды и от озер, и напивше восходя избывают из себя воду в сокровенныя бездны: да егда наполнять вся, отходят на страну на места своя и пребывают недвигующеся, потом же молния утверждение е(сть) сокровище тме и содержит в себе воду ту. и подает ю всю соль искренну (sic), аще есть морская вода та; таже исходит ангел Господень яве, древом честнаго креста разслажает воды ты, таже потом молния та приходит пред громом сущая во облацех на низ и прежь очищает и приготовляет. Пророк бо глаголет: молния, рече. вождь сотворил есть Бог; и паки другий пророк глаголет: молния направляя воды и погреманием разсевая капля по облаком», и проч.

В страшную грозу от молний загораются церкви в Городце, Суздале и других городах. Лицевой летописный свод

Такие статейки читали народные грамотники и подчас прочитывали и пересказывали их народу. Сам народ нередко мог слышать подобное учение о духах или ангелах грома, молнии, дождя и проч. в церкви, где читалось подобное толкование Епифания; мог слышать его и от монахов-грамотников, которые толпами бродили тогда по деревням, особенно от старцев посельских, мог слышать в столь обычной в Древней России беседе с подвижниками, которые, как например, Кирилл Белозерский, любили иногда заниматься такими библейско-физическими созерцаниями. И вот неудивительно, что грамотник народный и даже сельские колдуны и колдуньи стали верить, что повсюду в природе пребывают и действуют особые духи-ангелы; не подозревая невидимых сил и законов физических, стали видеть ангелов в тех явлениях, где прежде видели Перунов, Хорсов. Горцуков[8] и т. д. Византийская апокрифическая беседа трех святителей, переделанная на славяно-русский лад, подкрепляла это верованье. В ней народные грамотники читали такое толкование о духах грома и молнии: «Иван рече: от чего гром сотворен бысть? Василий рече: два ангела громная есть; елленский старец Перун, и Хорс жидовин, два еста ангела молниина. Вопрос: что есть гром н молния? Толк: ангел господень летяя биет крилома и гонит дьавола. Молния суть свиты ангельския. И егда идет дождь, тогда дьявол станет. И егда молния ходит, стрекаются, то со гневом ангел господень зрит на дьявола»[9]. Как по учению гностиков, были особые ἄγγελος κοσμοκράτορες, был ἄγγελος τοῦ ἡλίου (ангел солнца), так и по русским апокрифическим сказаниям, имеющим связь с византийско-гностическими апокрифами, во всех явлениях и силах природы представляются действующими духи Божии ангелы, например, был особый «ангел в солнце». Непросвещенные грамотники еще более утверждались в таком убеждении, если читали апокрифическую книгу «О всей твари чтение, где сказано, как 300 ангел солнце воротят». В глубокой древности образовалось и доселе существует между нашими поселянами поверье, что каждое светило имеет своего ангела: один ангел носит по небу солнце, другие луну и звезды. Вечером каждый ангел зажигает свою звезду как лампаду, а к утру тушит ее (Отеч. зап., 1842 г., № 6. Ст. Мельникова, с. 51. Архив историко-юридич. свед. о России. Кн. 1. 1854, отдел VI, с. 8). И сочинилась таким образом в народном миросозерцании, если можно так выразиться, физиократия ангельская. Придумано было много ангелов лишних, небывалых, вовсе неведомых и до третьего небеси восхищенных. Стих из любимого народом псалма «Живый в помощи Вышняго», которым и доселе заговариваются простолюдины «от вещи во тме преходящей, от зрящаго и беса полуденного», который в сельских мануканунцах или сборниках заговоров и наговоров заменял древнее языческое «прославленье», стих этого псалма «…яко ангелом своим заповесть о тебе сохранити тя во всех путех твоих» утверждал народ в вере, что точно во всех путях есть ангелы-хранители. Древнерусские народные грамотники верили в бытие особых ангелов в каждой области природы. Они знали, какое проявление или какой случай физической жизни человека от какого именно ангела зависит. Они представляли особого ангела в горах и в пустынях, особого ангела на реках и морях, особого ангела во тьме ночной, верили в особого ангела физического здоровья, в ангела, утверждающего дом, в ангела, невидимо осеняющего питье и пищу, пиво и хмель и всякое употребляемое человеком произведение природы. В старинных сборниках находятся особые статьи о таких физических разрядах или разделениях ангелов. Например, в Сборнике Соловецкой библиотеки под № 889 читаем такую статью, «Аз, Григорий рече, приидох ко ангелу и рех ему сия: скажи ми Господи ангеле![10]Аще плававши в лодии, помяни святаго ангела Гавриила: и избавит тя от всякаго зла, аще хощеши итги по горам, или по пустыням, помяни св. ангела Раила, соблюдет тя, аще воду пиеши, помяни св. ангела Поила, во дни и в нощи… егда ложися спать, помяни святаго ангела Помаила, той бо есть ночный страж нам спящим; егда будеши в печали, помяни ангела Афонаила, той бо есть утешитель ангелам и человекам; егда стяжеши дом, или храм ставити, помяни святаго ангела Мисаила, той бо есть утверждение храму; возставая из утрия, помяни святаго ангела Михаила, тогда весел день имаши; егда налиеши пиво или мед, или иное что, помяни святаго ангела Рахваила, споро ти будет; егда идеши тягатися, помяни святаго ангела Уриила, скоро потяжеши, егда идеши на путь, помяни святаго ангела Русаила – супротивник не будет; егда идеши в лир – помяни святаго ангела Панфараона»[11]. Веря в ангельское мироправление, в живое участие их в жизни природы, народное эпическое миросозерцание представляло их духами или силами, борющимися с враждебными началами и силами мифологического миросозерцания. Это, по народному представлению, были добрые духи или начала, поборающие зловредные силы и начала физической жизни[12]. В таком значении, они вместе с святыми, изображаются в народных суеверных наговорах или заговорах и заклятиях нового, христианского цикла. Как в языческих заговорах или наговорах и заклятиях являются действующими исключительно религиозно-мифические олицетворения Перуна, Дажьбога, Стрибога, солнце, луна, гром, молния, ветры, огонь, вода, роса утренняя и вечерняя, звезды и проч., так в переходных от язычества к христианству заговорах или наговорах нового, двоеверного, мифически-христианского склада или цикла являются действующими силами главным образом ангелы и святые. Старые язычески-мифологические оттенки только подкрашивают эти новые христиански-языческие или двоеверные заговоры. В таком виде изображаются в этих последних заговорах и ангелы, и святые. Ангелы, например, разгоняют злых духов, удаляют, в образе мифического Нежита, враждебную жизни силу, в пустые горы и в зверей. Так, в одной сербской молитве Нежиту, распространенной и в Древней Руси, читаем: «Поиде 7 ангел, 7 архангел, 7 свещь носеще. 7 ножь остреще и срете их архангел Гавриил и рече им: камо идете 7 ангел, 7 архангел, 7 свещь несеще, 7 ножь остреще, и реше ему й: идем Нежита осещи изьгнати». Или в другой молитве тому же Нежиту читаем: «Седмь десять ангел, семдесять архангел, и срете и святый Михаил и Гавриил и святый Козма и Домияне. И рекоша емоу: камо идеши Нежите. И рече имь Нежит: Идоу человечу главу кости преломити, мозьга срьцати. Рекоша емоу: Иди в поустоую гору и вышед в Еленю (оленью) главу и останися раба божия имрек и тоу клетву да имаши, и иже смешает воду, подобне и есть егда станешь добре. Станешь страхом тако да станет с Нежить». В третьей молитве святой Михаил-Гавриил так заклинает и поборает злое начало небытия и смерти: «Святый Михаил-Гавриил гредите взьмь железьнь зоукь железнь стрелы стреляти хоте елена и елеиоу и не обрете тоу елена и елеиоу и обрете Нежита, иже сидеше на мырацеппв (sіс) и вьпроси его: что ты еси иже седиши на мырацеппв? Отвещав ему: аз есмь Нежить, иже человече глава расцеплю и мозьгь исрьчу крвь емоу пролею. И рече ему Михаил Гавриил, проклеты, проклеты Нежите, не мозьга срьчи. ни главы расцепи, нь иди в пустую гороу влези в еленоу главоу. та ти есть трьпелива трьпети те. аще ли же по семь дни обрещоу. любо же посекноу. любо же прострелю. И взмолися Нежить непосеци и не прострели мне. да бежоу в гору и в еленю главу егда имать по три земле»[13]. Особенно у старообрядцев сохранилось множество таких заговоров или заклятий, в которых являются действующими ангелы, архангелы, преимущественно Гавриил-архангел, Михаил-архангел, вместе с разными святыми и пророками. Представляя в духовно-нравственном развитии массы народной самобытный, свободный переход народной мыслительности или народного духа от чисто мифологического, языческого миросозерцания к свободному, своеобразному миросозерцанию христианскому, церковно-библейскому, – русское старообрядство преимущественно создавало заговоры или заклятия, так же как разные эпические песни, нового цикла, нового духовно-христианского содержания, сохраняя в то же время и старую, религиозно-языческую ткань или первооснову их. В приложении к этой статье присовокупляем несколько старообрядческих заговоров нового христианско-мифологического цикла, в которых в мифических образах представляются ангелы, вместе со святыми.

Наконец, в своем поэтическом миросозерцании народ видел ангелов в травах, цветах и птицах. Так, например, в народном травнике читаем: «Есть трава именем архангел, собою мала, на сторонах по девяти листов, тонка в стрелку, четыре цвета: червлен, зелен, багров, синь. Та трава вельми добра: кто ее рвет на Иван-день сквозь златую или серебряную гривну, и та трава носит и тот человек не боится дьявола ни в ночь, ни злого человека», и проч. В поле, на цветах, вместе с птицами, народная поэзия созерцала ангелов и слышала гласы архангельские. Песни людей Божиих исполнены такими образами:

«Была быль, – говорит одна народная легенда[15], – на крыше одного бедного дома сидели три голубя: проходит мимо этого дома проезжий: что такое, говорит, сидят три голубя на этом доме, и порываются порхнуть вверх к небесам. Заходит в дом и узнает что тут бедная мать умертвила своих трех маленьких детей, не имея никаких способов и никакой надежды прокормить их. Вот эти голуби, – сказывает легенда, – это три ангела Божиих прилетели за душами младенцев и хотят унести их на небеса».

Святые еще более важную роль играли в средневековом миросозерцании, чем ангелы. Они заменили в народном мировоззрении языческих героев и полубогов. Как в западном средневековом миросозерцании пророк Илия, святые Георгий и Хризостом играли роль языческих героев, полубогов, победителей и умертвителей дракона, другие святые заменили языческих богов и богинь, например Frau Lutz (Sancta Lucia) заменила Берту, норвежский Св. Олаф – Тора. Славянский Sanct Vitus – Святовида и проч., так и в нашем миросозерцании и поэзии с таким же полумифическим характером и значением являются пророк Илия, Георгий Храбрый, Василий и другие святые[16].

Известно, как народ наш доныне еще объясняет явление грома, молнии и дождя: то Илья-пророк, говорит он, ездит по небу на огненной колеснице, разгоняет нечистую силу и проливает дождь на землю. Такая христианско-мифологическая персонификация грома в образе пророка Илии, очевидно, стоит в тесной преемственной связи с древнеязыческим олицетворением грома и молнии в образе Перуна-громовержца. Отчего же, в народно-христианском миросозерцании, именно Илья-пророк является персонификацией или производителем грома, молнии и дождя? Откуда могло взяться такое представление? Вникая в духовно-литературное происхождение и развитие народных понятий, кажется, несомненно можем сказать, что повод к такому объяснению грома, молнии и дождя подала отчасти наша древняя церковная литература. Во-первых, в сборниках[17] помещались такие объяснения молнии: «Молния есть сияние огня, сущего вверху на тверди: небесно же огнь, то ты разумей огнь сущий, его же Илия молитвою сведе на полена и на всесожжение: сего огня сияние есть молния». Во-вторых, на иконе пророка Илии, на свитке, наши иконописцы писали обыкновенно следующий стих из книги Царств, где говорится о пророке Илие, понимая под «огнем и гласом света по огни» гром и молнию: «…се дух велик и крепок расточая горы и сокрушая камения, и не вдусе Господь и в дусе трус, и не в трусе Господь, и по трусе огнь, и ни во огни Господь, п по огни глас света, и ту Господь»[18]. В-третьих, в канонах церковных в честь русских святых часто встречались выражения вроде следующих: «возгремит Илия на колеснице… яко на огненной колеснице чистотою востече в небесная жилища… Фезвитянину Илии поревновав, якоже сей огненною колесницею к небеси восток» и т. п.[19] В каноне последования во время бездождия, в 8-й песне народ слышал такую молитву: «Илия словом дождь держит на земли, и паки словом с небеси низводит» и проч. Наконец, в некоторых поучениях церковных, предлагавшихся народу в церкви в день пророка Илии, встречаются такие образы в похвалах пророку Илии, которые простолюдина невольно наводили на его известное представление. Например, одно поучение на праздник пророка Илии[20] так начинается: «Ныне светозорное солнце небесного круга шествия огненных конь светлостью просвещается радостью пресветлыя памяти огненноносного пророка Илии… Илия огненноносный Христову пришествию вторый предтеча, Илия тученосный облак, Илия небопарный орел»[21] и т. п. Слыша таким образом в церкви, что Илия огненноносный и тученосный на огненных конях шествием по небесному кругу просвещается, что Илия Фесвитянин возгремел на огненной колеснице, что Илия тученосный облак дождь на землю низводит и проч., народ, настроенный к мифической персонификации явлений природы, легко мог понять буквально все эти образные выражения церковных книг, принять их за физическую действительность. И таким образом Илья-пророк стал в его миросозерцании тем, чем прежде был Перун, огненноносный и тученосный громовержец, небопарный орел, метавший кремни и яремницы, Перун, также разъезжавший по небесному кругу на огненных конях и гремевший своей огненной колесницей. Сохранилось свидетельство от XV в., что народ наш давно уже держится того верования, будто Илья-пророк гремит, ездя по небу на колеснице, пускает молнию по облакам и гонит змия огненного – языческое олицетворение молнии, зооморфический прообраз Перуна в последовательном развитии мифологического миросозерцания. Так, в вышеупомянутой беседе Епифания с Андреем читаем: «Епифаний рече: по праву ли сие глаголют, яко Илья пророк есть на колеснице ездя гремит, молния пущает по облакам и гонит змия? Святый же рече: не буди то чадо, ему тако быти, велико бо безумие есть, еже слухом приимати: человецы бо умовредни суть, да по своему безумию написали. Илья бо на небеса не взыде, ни на колеснице сидит благодать имея на дожди, да ся молит Богу, да в годину бездождия дабы Бог дал на землю дождь. А на небо не вшел есть никтоже, но един сын человечь, иже есть на небеси. Илья жив есть, и есть на земли во плоти своей, и никто же его не знает. Жив и Енох посреди людей ходит и никтож его не весть. Жив есть и Иоанн Богослов, и есть в мире сем якожь жемчюг посреди калу оставлен, да будет на земли вместо во плоти Иисуса Христа, да ся молит за грехи наша»[22].

В старину, как видно из церковного новгородского чиновника, в Ильин день и после Ильина дня, в течение недели, были по завету крестные ходы в Ильинскую церковь на Славне улице с молебнами о дожде или о ведре пророку Илие. Таким образом, церковь новгородская утверждала народное верование и придавала ему санкцию (Чтен. Моск. общ. истор., кн. № 1 за 1861 г., ч. III, ст. 21). В замечат. стихе о 12 пятницах, сообщенном из села Шельбово Юрьевского уезда, читаем:

Что касается до олицетворения грома и молнии с дождем в образе пророка Илии, то надобно заметить, что он представляется молниеносным и тученосным громовержцем не у нас только, но и у прочих славян и у немцев. В сербских песнях пророк Илия называется громовитым: «Удъри громом громовит Илjа». По одной песне, молния, олицетворявшаяся прежде в Перуне, передала свои атрибуты Илье:

В немецкой средневековой поэзии господствовали точно такие же представления, как видно, например, из следующего стиха, приведенного Гриммом:

Григорий Турский в предисловии к своей второй книге тоже говорит: «…meminerit (lector) sub Heliae tempore, qui pluvias cum voluit abstulit, et cut libuit aventibus terries infudit». Но в скандинавской средневековой саге о явлении Антихриста пророк Илия в конце мира снова будет северным богом грома[23].

Илья-пророк. Икона

По другому народному сказанию, гром происходит от колесницы Божией, когда высокий царь сам носится на ней по воздуху или движет ее духом своим святым и разгоняет нечистую силу. В Сборн. Соловецк. под № 923 встречаем такое, темное, впрочем, место: «Богослов, с небеси ж страсти, громи и трескание з мол (молния?). Егда гром гремит, высокий царь ходяй по земли в грому, обладая молниями и призывая воду морскую, проливая на лице всея земли дождь, – о великий и страшный Боже, сам суди врагу диаволу! Должны убо есьмы плакати горько, понеже очищение без плача не бывает: видех бо малы капля, яко кровь со болезнию изливаемы, и видех источники без болезни происходящая». Мысль, что гром прогоняет нечистых духов и призывает людей на молитву, мысль общая в Древней Руси, повела к сочинению особой народной молитвы грому. «Сия молитвы глаголати, егда гром возгремит: свят, свят, свят! Седый в грому, обладывый молниями, проливый источники на лице земли, о владыка страшный и грозный! Сам суди окаянному диаволу с бесы, а нас грешных спаси, всегда и ныне и присно и во веки веков, аминь Ум преподобен, самоизволен, честь от Бога, отечеству избавление, ныне и присно и во веки веков, аминь». Другая молитва к тому же грому: «Более страшный. Боже чудный, живый, в высших, седяй на херувимех, ходяй в громе, обладая молниями! призывая воду морскую и проливая на лице всея земли. Боже страшный! Боже чудный! сам казни врага своего диавола, всегда и ныне и присно и во веки веков, аминь». Молитвы эти уже существовали в начале XV века и, как видно, известны были новгородскому летописцу начала XV века.

Как Илья-пророк стал, на взгляд народный, олицетворением грома, молнии и дождя, взамен Перуна-громовержца, так Иоанн Креститель стал в средневековом народном миросозерцании олицетворением мифического летнего огненного солнцеворота, на место двух языческих варожичей[24] – солнца и огня. Так как солнце в июне, в славянский месяц кресник, в месяц огня и жизни, достигши высшего проявления в развитии растительности, в оплодотворении всякой летней жизни, в нагревании вод, в жгучих жарах, солнцепеках лета, поворачивает с этого времени, по народному миропредставлению, с лета на зиму как огненное колесо, и так как около 23 июня славяне во время язычества праздновали летний солнцеворот в образе Купалы, то со времени христианского, церковного месяцеслова, празднование Креса, июньского солнцеворота, Купалы пало на 23-й день июня, на день Иоанна Предтечи. Такое соединение древнеязыческого представления о летнем солнцевороте с днем Иоанна Предтечи, кроме совпадения древнеязыческого праздника Купалы с днем Иоанна Крестителя, могло также утвердиться под влиянием своеобразно понятых народом церковно-книжных названий Иоанна Предтечи денницей солнца, предтечей солнца. Народ представлял и доныне представляет, что в Иванов день солнце выезжает из своего чертога на трех конях – серебряном, золотом и бриллиантовом навстречу месяцу. И вот Иоанн Креститель как предтеча солнца представился ему, по его непосредственно натуральному, антропоморфическому миросозерцанию, предтечей солнца на поворотном пути к зиме. К тому же и сами благочестивые книжники Древней Руси называли Иоанна Предтечу пресветлым солнцем. В древней повести о девицах смоленских, како игры творили, читаем: «Множество дев и жен стеклись на бесовское сборище, в ночь, в которую родился пресветлое солнце – великий Иоанн Креститель, его же ради вся тварь неизреченно возрадовалась[25].

Итак, с именем Иоанна Предтечи, под мифологическим образом Ивана Купалы, народное миросозерцание соединяло, во-первых, религиозно-мифическую идею и санкцию высшего, окончательного летнего проявления всевозбуждающего, всеоплодотворяющего влияния солнца на природу, идею и санкцию возбуждения и действия, во время так называемого летнего солнцестояния (solstitium, древненем. Sunewende – Sunnenwende), всех сил и стихий природы – воды, огня, силы растительной, и проч. Оттого ночь на Иванов день сопровождалась 1) собиранием трав, 2) купанием, 3) зажиганием костров и прыганьем через них. Все эти обряды отчасти сохранились и доныне. В пословицах, собранных Далем, они так исчисляются: «В ночь Ивана Купалы собирают лечебные и знахарские коренья и травы; Ивана Купалы – костры, прыгают через купальницкие огни, в Иванов день купаются в воде и росе, пляшут вокруг дерева Марины (символического чучела зимы); ведьмы собираются на Лысой горе (Киев); день ведьм, оборотней, колдунов и проч.; на Рождество Крестителя собирают лекарственные травы; папоротник расцветает в полночь на Ивана Купала и проч.[26]. В старину все эти верования и обряды соблюдались с особенным энтузиазмом и торжественностью, как видно из послания игумена Елизаровой обители Памфила, писанного в 1505 году[27]. Представляя Иванов день как бы последним, окончательным и самым полным проявлением летнего животворного влияния солнца на земную природу, – спешили запастись знахарскими и лечебными травами и кореньями, спешили очиститься летней водой, освященной Иоанном Крестителем и солнцем, «et habuerunt, – по словам Нарбута, – batismam per ignem, scilitet, purificationem elementariam»[28].

Особенно любопытно то, что к ночи и ко дню Иоанна Предтечи народ наш исстари приурочивал собирание трав лечебных и знахарских. Он верит, что только та трава и целительна, и действенна вообще, которая набирается в Иванов день. До Петра Великого даже цари верили, что Рождество Иоанна Крестителя придает нужные свойства или силы травам и цветам, и потому, согласно с народным обычаем, также на Рождество Иоанна Предтечи запасались разными травами и цветами. Так, царь Алексей Михайлович в 1657 году писал к московскому ловчему-стольнику Матюшкину: «Которые волости у тебя в Конюшенном приказе ведомы, и ты б велел тех волостей крестьянам и бобылям на Рождество Иоанна Предтечи, июня в 23-й день, набрать цвету сереборинного да трав империковой и мятной с цветом, и дягилю и дягильного коренья, по 5 пуд»[29]. В Румянцевском сборнике 1754 года читаем: «В Ивановскую ночь кладов стерегут, и на травах парятся в банях, и травы рвут, и коренья копают, еще березки подвязывают, ветви сплетают – жив будет того лета человек»[30]. В травниках с особенным верованьем, с особенною обязательностью собирание трав, кореньев и цветов приурочивается к Иванову дню. Например, о папоротнике в одном травнике сказано: «Есть трава черная попороть: ростеть в лесах около болот, в мокрых местах, в лугах, ростом в аршин и выше стебель, а на стебле маленьки листочки, и сиспода большие листы… А цветет она накануне Иванова дня в полночь… Тот цвет очень надобен, если кто хощет богат и мудр быти. А брать тот цвет не просто – с надобностьми: в Иванову ночь итти к тому месту, где ростет трава папороть… и очертясь кругом говорить: талан божий, суд твой, да воскреснет бог»[31]. Еще пример[32]: «в травах царь есть симтарим трава, о шести листах: первый синь, другой червлен, третий жолть, четвертый багров, а брать вечером на Иванов день сквозь золотую гривну или серебряную»[33]. Мистико-символическая песня людей божиих представляет Иоанна Предтечу ходящим по полю и указывающим Богородице деревья и цветы: «ходила дева по чистому полю, искала Богородица Иисуса Христа, на встречу Богородице Иван предтечь, как возговорит Иван предтечь, Христов пророк: ты поди дева Богородица во чисто поле, во чистом поле три древа стоят, что первое древо кипарисовое, а другое древо анисовое, а третье древо барбарисовое» и проч.

В купальскую ночь (Цветок папоротника). Художник Витольд Прушковский

Другой мифический оттенок, сообщенный народным миросозерцанием Иоанну Предтече, – это религиозно-мифическая санкция в лице его и приурочение ко дню его древнеязыческого праздника и культа летнего солнцеворота – Купалы. Поэтому он в простонародье и назван Иваном Купалой. В Иванов день, по сказаниям русского народа, солнце выезжает из своего чертога на трех конях – серебряном, золотом и бриллиантовом навстречу месяцу; в проезд свой оно пляшет и рассыпает по небу огненные искры[34]. В некоторых местах Малороссии существует обычай – на праздник Ивана Купалы откатывать от зажженного костра колесо, выражая таким символическим знаком поворот солнца на зиму (солнцеворот)[35]. И хороводное коло, символ тоже солнцеворота, напоминает уже про чучело или образ зимы – Мару:

С Иванова дня, по народному представлению, как бы уже наступал совершенно другой порядок вещей в природе. И дожди, так вожделенные для крестьянина до Иванова дня, теперь становились излишними и ненужными. Пословицы народные гласят: «Вымолите, попы дождя до Ивана, а после и мы, грешные, умолим». «До Ивана просите, детки, дождя у Бога, а после Ивана я и сам упрошу». «Корми меня до Ивана, сделаю из тебя пана» (говорит пчела). «Коли до Ивана просо в ложку, то после Ивана будет уж и в ложке». Как у нас Иванов день считался огненным поворотом солнца, так и у германцев Iohannistag назывался sunwentsfeuer, sant Johas sunewende tag и просто – sunnewende и т. п.

Ночь на Ивана-Купалу. Художник И.И. Соколов

Как пророк Илия заменил в средневековом народном миросозерцании Перуна, а Иоанн Предтеча – обоих сварожичей, солнце и огонь, так Георгий Храбрый в народной эпической поэзии носит мифический характер героя-полубога, устроителя земли Русской. Церковь, введши праздник в честь его 23 апреля, предлагала в этот день житие его, повествовала о чуде, как он умертвил змия, дракона, и избавил от него девицу, царскую дочь[36]. Народ, усвоив это церковное сказание, перенес его в свою поэзию и переделал сообразно со своими понятиями в известном духовном стихе «О Елисавете Прекрасной». В самобытной народной поэзии, именно в стихе о Егории Храбром, герой-землеустроитель изображается в двояком виде. С одной стороны, мифический образ его как героя-полубога носит ясные оттенки отдаленного мифологического «юнацкого» эпоса: с другой стороны, сквозь мифический лик Егория Храброго проглядывают и некоторые черты исторического народного эпоса и земского мироустройства[37]. Читатели извинят нас, если мы повторим этот стих по изданию Сахарова, для того чтобы потом высказать свой взгляд на него. Мы оставим византийское происхождение Георгия Храброго, начнем читать прямо о его подвигах на светлорусской земле.

По его слову Георгиеву, по его, Храброго, моленью, зарастали леса темные, раскидались по всей земле светлорусской, по крутым горам по высокиим.

По божьему все веленью, по Георгиеву все моленью, рассыпались горы высокие по всей земле светлорусской, становилися холмы широкие по степям, полям зеленыим.

По его ли слову Георгиеву, по его ли Храброго моленью, заселялися звери могучие по всей земле светло-русской, плодилися звери могучие, по полям-степям без числа. Они пьют-едят повеленное, повеленное заповеданное.

Святой Георгий. Икона XII в.

Во всем этим стихе, сквозь мифический лик Георгия Храброго, сквозь мифические черты его богатырской, героическо-полубожеской деятельности, проглядывают, как мы сказали, некоторые смутные оттенки исторические. Егорий Храбрый является нам в народном изображении героем-полубогом, могучим возделывателем Русской земли, начинателем, основателем ее физической культуры, земского устроенья[38]. Для такого объяснения стиха мы имеем некоторые исторические основания. Из истории колонизации видим, что на обоих путях первоначального движения и расселения славянского племени по финскому Северо-Востоку, на системе волжско-камской или ростовско-суздальской и на системе полярно-балтийской или новгородской колонизации, Егорий Храбрый был признаваем русскими колонистами спутником и помощником в борьбе с суровой северо-восточной природой, с чудью, с финским язычеством, а потом, с XIII века, и с басурманством. Победоносный Юрий Долгорукий, недаром носивший имя храброго Победоносца, первый неутомимый устроитель северо-восточной, волжской страны Великой Руси, Юрий Долгорукий, именно как изображаемый народным эпосом Егорий Храбрый, героически носился по Русской земле, вдоль и поперек исходил ее, в течение своих 22-летних походов, от Приднепровья до Новгорода, от верховьев и до низовьев Волги, вдоль и поперек изведал свою лесную и польскую[39] землю. Разделяя в ней лес и поле, он рубил леса, средоточия зверей и звероловной чуди-мери, и строил в поле свои знаменитые Польские и Залесские города – начатки гражданственной культуры – Москву, Юрьев-Польской, Юрьев-Повольский, Дмитров, Переславль-Залесский, Коснятин, Кострому, Галич Мерьский, а по Татищевской летописи – и Ярославль и еще некоторые другие города. Строя города и ставя в уездах их села, заботясь о распространении и утверждении христианской веры на Финском Севере, Юрий Долгорукий признавал своим сподвижником в борьбе с дикой, непочатой почти природой и с неверными финскими и другими племенами Северной Руси, св. Георгия Храброго. Потому он любил в городах и селах, им устроенных, ставить первые церкви во имя Георгия Храброго. По свидетельству Никоновской летописи, он не только в городах, но и в нескольких селах построил церкви во имя Георгия Победоносца[40]. Точно так же новгородцы, колонизуя северо-восточную финскую страну Русской земли за увалами, в другой, полярно-балтийской речной системе, также большую часть погостов назвали Георгиевскими от церквей во имя Св. Георгия Храброго. В этом всякий может удостовериться из писцовых книг пятин и погостов новгородских. Мало того: путь новгородской колонизации среди дремучих лесов в северо-восточных землях «белоглазой чуди», по р. Сухоне и ее притокам, ознаменован в летописях новгородских даже особыми легендами о Георгии Победоносце. Вот, например, одно из таких сказаний. Около половины XII в., когда новгородцы, подвигаясь по реке Сухоне и ее притокам, положили основание Вологде и, дошедши до устья Юга, основали Устюг, некоторые из новгородских повольщиков-гостей, пользуясь свободою переходить с одного места на другое, явились и далее на берегах реки Юга. Здесь, в 27 верстах ниже нынешнего города Никольска, при впадении реки Молоковицы в Юг, они нашли чудское селение. Прекрасная местность пленила пришельцев, и они, поселившись на левой стороне Юга, против самых жилищ чуди, на горе, построили молитвенный храм или часовню во имя Георгия Храброго. Водворение новгородских пришлецов было неприятно туземцам, и они не замедлили напасть на новые обиталища. Дружным отпором встретили поселенцы врагов многочисленных, скатывали на них с горы бревна и камни, лили кипящую воду, наконец, когда ничто не помогало, отверзли храм молитвенный и пред образом Георгия Победоносца просили себе небесной помощи. Враги отступили. Чрез несколько времени они сделали новое нападение, столь же безуспешное, после которого навсегда удалились от этого места, а некоторые из них тогда же приняли христианскую веру. Егорий Храбрый, как гласит легенда, внял молитве храбрых «молодцов» новгородских и явил чуди два чудных видения, о которых после рассказывали сами враги, обратившиеся в христианство. Местность эта, где на отлогой стороне горы сделан был новгородскими выходцами ров для защиты от нападений чуди, с тех пор названа была у Егорья-в-ролугоре. Происхождение такого названия объясняется преданием, что при первом нападении чуди, когда новгородцы молились в часовне Св. Георгия, на ее кровле явился воин, который сидел на белом коне и копьем своим грозил осаждавшим. При втором нападении тот же воин с копьем явился стоявшим в Полугоре. В благодарность Георгию Победоносцу, храброму сподвижнику новгородской колонизации, церкви в новых приходах новгородских выходцев построены были во имя его. Так образовались, например, приходы старо-георгиевский, холежский и новогеоргиевский[41].

Святой Георгий. Рельеф Георгиевского собора в Юрьеве-Польском

На основании таких исторических фактов мы позволяем себе догадку, что в стихе о Егории Храбром народный эпос вырезал идею первоначального «земского строенья», физической культуры Русской земли, идею могучей богатырской силы славянского племени в борьбе с лесами непроходимыми, дремучими, с целыми стадами зверей рыскучих и рогатых, да с чудью языческой, а с XIII века – и с татарами-бесерменами. Как Егорий Храбрый проторял себе путь до первого жилья, поселения человеческого, через темные, дремучие леса, через широкие реки, через болота топучие, через стада лютых зверей и волков рыскучих, через лютые стада змеиные, так и славяно-русское племя проторяло себе пути колонизации на Финском Северо-Востоке сквозь темные, дремучие леса, через зыбучие болота и толкучие холмы, по широким рекам пробираясь, с одной стороны, в след за удалыми новгородскими молодцами, ушкуйниками и гостями – устроителями северо-поморской земли, с другой – по следам храброго Юрия Долгорукого, неутомимого устроителя волжской земли. На пути своем славяно-русский народ разделял лес и поле, поставлял на пути гостьбы, торгов, рядков «погосты в Чуди, в Лопи, Кореле» и проч., «посажал деревни и починки на лесех» на пашенных, бортных и других хозяйственно-промышленных путях и ухожаях. Неутомимо двигался он по рекам волжско-камской и ильменско-двинской системы, расширяя свои колонии по речным системам, по земле и по воде, в уезды, станы, волости и проч. и боролся с дикими зверями, встречаясь в непроходимых дебрях с целыми стадами волков, медведей, оленей и других зверей, как гласят жития северо-восточных отшельников русских – Трифона Печенгского, Никодима Кожеезерского, Антония Сийского, Павла Обнорского, Макария Унженского и других, которые в то же время, по следам колонизации, распространяли христианство среди чудских и бесерменских племен[42]. И когда народ русский, призывая на помощь Георгия Храброго, в основных частях, совершил первоначальную, подготовительную физическую культуру, архитектоническую обстройку и пограничную территориальную установку Русской земли путем покорения и собрания всей земли, путем вольно-народного перехода и колонизационного самоустройства среди лесов непроходимых, среди финских и частию бесерменских племен, тогда для него наступил многознаменательный в наших юридических актах Юрьев день, памятный доселе и в народной земледельческой истории и в народном физическом или сельскохозяйственном дневнике – день Георгия Храброго.

Позволяя себе такую догадку об исторической основе народного стиха о Георгии Храбром, мы, тем не менее, должны признать в нем, особенно по другой редакции его, и мифологические оттенки, восходящие к глубокой древности. По-духовному народному стиху, изданному Киреевским, Егорий Храбрый наезжал на светлорусскую землю еще в эпоху пастушеского быта наших предков, в эпоху доисторическую. Вместо людей, наезжал он на стада чудовищных, мифических животных, на стада летучих змиев да рыскучих волков. Только пастухи этого последнего стада носят на себе обличье человеческое; но их чудовищный, сверхъестественный вид, напоминающий мифические, стихийные существа, вроде вил, русалок, леших, не оставляет ни малейшего сомнения, что Егорий Храбрый наезжал еще в языческие места светлорусской земли, и притом в жилища мифических пастухов.

Как Илья-пророк, под влиянием церковно-библейских изображений и мифологических народных воспоминаний, является в христианском народном миросозерцании громовержцем, небесным возбудителем и оживителем природы, а Георгий Храбрый, под влиянием смутных мифологических и исторических воспоминаний народа, представляется земским устроителем, основоположником физической и земледельческой культуры русской земли; так другие святые, особенно русские, в народном эпическом миросозерцании являются противоборцами прежним языческо-мифологическим силам или духам. Обозревая в житиях русских святых всю совокупность фактов средневекового народного миросозерцания, вращавшегося в сфере природы и христианства, мы примечаем в нем две главные господствующие идеи, порожденные верой в учение церкви о святых. Во-первых – мифическое народное представление о борьбе сил небесных, высших, олицетворявшихся и проявлявшихся в святых, с силами бесовскими, демоническими, олицетворявшимися в мифологически-естественных народных образах, например в образе демона лесного, или лешего, в образе духа водного и т. п. Во-вторых, замечаем народную веру во владычество мира супранатурального над силами мира видимого, физического, сил сверхъестественных, над силами и стихиями природы. Безотчетная, христиански-мифологическая вера народная всецело преобладала над рациональным знанием сил и законов природы[44]. Теперь мы предлагаем те факты, в которых выражается первое народное верованье – верованье в борьбу сил небесных, святых с силами демонов лесных и водяных.

Георгий Победоносец. Фрагмент иллюстрации Б.В. Зворыкина

Перенесемся мыслью в средневековые северные поселения русского народа. Большею частью лесную глушь представляли эти починки колонизации и культуры. Много было лесов и во всей России в XV и XVI веках, если, судя по судебникам, та деревня признавалась уже безлесною, в полех, от которой лес был хоть верстою дальше 10. Но огромные пространства Северо-Восточной Руси еще больше покрыты были неизведанными лесами с целыми стадами диких зверей. Не только деревни, но и города здесь стояли большею частью в лесах, как видно из жизнеописаний северо-восточных святых XIV и XV века. При лесном местожительстве, и промышленные угодья и урочища жителей северных находились большею частью в лесах и назывались лешими, например: лешие озера, лешие реки, полешие леса, пашенные леса и т. п. Обилие лесов, мхов и «блат непостоянных» и близость океана условливали на севере Русской земли обилие рек и озер. Герберштейн, которого вообще поражало обилие лесов и вод в Северной Руси, заметил о Северо-Востоке: «Это край лесов и болот… чем дальше вы пойдете, тем больше непроходимых болот, рек и лесов вы встретите»[45]. В этой-то лесной и водной стране рассказывались в Древней Руси любопытные легенды о борьбе святых с демонами лесными и водяными. И вера в леших и водяных и доныне нигде, кажется, так не господствует, как в лесных и озерно-речных северных местностях. А в XVI и XVII веках здесь не только миряне, но и священники вполне верили, что волхвы, которых на финском Севере было чрезвычайно много и в числе приверженцев которых встречаем даже священников и дьяконов, волхвы могли наводить и наводили на людей леших и водяных. Духи эти, «по захождении солнечном» являлись будто бы в домах, то в виде «пламени синего и сильного вихря», то зверским образом, «мохнатыми с хвостами и кохтями», «кликали человечьим гласом, яко всем людям слышати», и уносили девиц в воду, в леса и на холмы. Иногда сами матери еще «на рождении» как-то отдавали своих детей водяным и лешим. Иногда «поп крестил кого-либо пьяный, и половины св. крещения не исполнил», и оттого дети делались «полоняниками» этих «чернородных демонов». При такой вере в леших и водяных, верно, не раз охотнику в самом деле чудилось в лесу то, что он говорил в заговоре: «Встаю я засветло, иду в чисто поле к лесу дремучему, а из леса дремучего бегут ко мне на встречу 20 сатанаилов, двадцать леших». В те века, верно, каждый владелец полеших лесов, каждый бортник, входя в свой бортный лес или в зеленую дубраву, со страхом читал этот заговор: «В мою бы зелену дубраву не заходил ни зверь, ни лих человек, ни леший, ни водяной, ни вихрь». И горемычная мать от тоски в разлуке с милым дитятком, верно, не раз разрыдавшись, причитала: «Пошла я в чисто поле, стала среди леса дремучего, очертилась чертою призорочною и возговорила зычным голосом: отвожу я от своего дитятки черта страшного, отгоняю вихоря бурного, отдаляю от лешего одноглазого, от злого водяного». Но не помогали и заговоры, и заклятия. Леший все-таки уводил детей у родителей. На закате солнца, собирая стадо, рассеявшееся по лесу, пастух «видал пред собою яко человека привидением, в сером одеянии, с колокольчиком в руке, в он же бряцаше», и на зов лесного незнакомца шел и попадался в руки лешему. Родители плакали о нем неутешно и призывали святых для освобождения их сына из плена лешего.

Леший. Художник П.В. Попатенко

И вот, по легендарному представлению, навстречу «лесному демону» идет издалека, по дремучим дебрям, с псаломскими песнями, с крестом в руках святой старец-пустынник. Долго ходить по лесам, проходит неутомимо и безбоязненно дрязги, болота и глухие чащи лесные и, наконец, водружает крест, ставит маленькую келью между дерев на поляне, со всех сторон окруженной озерами, – и удар колокола возвещает о поселении в пустыне лесной отшельника. А окрестные жители лесных деревень, по словам легенд, еще задолго до его прихода, слышат из лесной глуши чудесный, таинственный звон и чудное пение. То уже не зловещие, обольстительные звуки колокольца лешего, а призывный звон к пустынножительству… Характерно это средневековое представление нашего народа о таинственном звоне и пенье в лесах, раздавшемся задолго до поселения в них пустынника. «Место оно, идеже вселися святой, – так обыкновенно говорят о нем почти все жизнеописатели, – непроходимые дебри и лесы темные, и чащи и дрязги великие имать, и мхи и блата непостоянные, в них же живяху дивии зверие, медведи и волцы, елени и заяцы и лисицы множество много их, яко скота бяше, езера имать многи окрест себе и глубоки зело. И от создания мира никтоже живяше от человек на месте том, дондеже преподобный вселися. Жители же в окрестных весех живущий, иже ловитву на езерах сих творящие, поведаша: яко за долго время, и преже многих лет, до пришествия блаженного, звон велий слышаша от места того, а иногда пение слышати им. Сие же не единому, но и многим, окрест леса того живущим, звони и гласы слышахуся и видения много являхуся. Темже и мнози прихождаху во время звона и видений, хотяху увидети, откуда звони и песни суть, но токмо издалеча ушесы слышаху сия, очина же ничтоже можаху видети, близь пришедше, ничтоже обретаху, но токмо дивяшеся отхождаху в домы своя, в сердцах своих назнаменующе видения сия, ожидаху сбывающегося времени, друг другу поведающе, и непросту вещь сию быти разумеваху»[46]. Иногда какой-нибудь зверолов вдруг, неожиданно, слышал в пустыне лесной этот чудесный звон и сладкогласное пение. «Человек некто именем Селиша, старь сы, Изборьского града, поведа сицеву весть, глаголя: некогда ми, рече, ходящу со отцем моим на ловы зверины в пустыню, яже бысть около святого места печорского: бе бо тогда пустыня велика и лес црилежаше в том месте, и случися нам притти к потоку, на край горы, и слышахом во время часа церковного пения гласы прекрасны поющих и благочинны, гласы убо слышахом, а поющих не видехом»[47].

И с тех пор как поселился в лесу пустынник, устроилась обитель, и проносилась в народе молва про чудотворения лесного отшельника-пустынножителя, с тех пор не так страшными представлялись взорам народа и темные леса северные. И лесные бесы все более и более из них изгонялись, удалялись в более пустынные леса. «Прежде место сие, на нем же обитель твоя, – восхваляет, например, Антония Сийского жизнеописатель его, – никто же знаяше е, и никим же именовано бысть, точию зверем и бесом жилище тогда обреташеся. Ныне же егда благоволи Бог призрети на нь; тогда обитель твоя тобою красуется и твоим именем именуется, и оттоле обычай от всех человек именоватися Живоначальныя Троицы Антошева пустыня, от нее же пустыми святыми ти молитвами беси далече прогнана суть и безвестни быша; вместо же сих Богом спасаема, святыми ангелы призираема и честными иноки населяема, в ней же Бог в Троице присно славится и божественные песни непрестанно воспеваются. О пустыня святая и присноблаженная, спасаемая Богом, ангелом превозлюбленная. всем человеком превожделенная!»[48] Теперь в лесах представляются народу разные чудеса, разные видения пустынников-чудотворцев. Люди всех чинов рассказывают про разные чудесные явления лесных отшельников. И горемычные родители, плачущие о потере сына, уведенного лесным демоном, с утешительными надеждами и верой дают обет прославившемуся уже многими чудотворениями и победами над бесами лесному пустынножителю – идти в его пустынь, сослужить молебен о возвращении погибшего сына. Вот какое, например, передается в одной легенте XVII века «чудо преподобного Никодима Кожеезерского о некоем отроце пастыре како его избави от лесного демона», чудо, которое записано было со слов самого этого пастуха[49]: «Было в лето 7196 (1688) марта в 15-й день сотворилось чудо сие так: на Онеге реке есть село Кожеезерского монастыря, именуемо Кирнешки, и в том селе, по обычаю, в то лето пасся скот; пастух был из того села, именем Григорий, сын Васильев, пас скот: в один день пас он по обычаю, день преклонился к вечеру, и было поздно; пастух тот Григорий отошел за реку Кирнешку собрать скот, и как-то потерял дорогу, сам не знал, куда шел, и вдруг видит перед собой как будто человека привидением, в сером одеянии и колоколец мал у него в руке, колокольцем он звонит, а сам идет вперед его и пастуха Григория зовет за собой, а этот шел за ним, и, немного опомнившись, начал многих святых призывать себе на помощь, призывал и преподобного отца Никодима (Кожеезерского). А родители между тем плакали и тоже молились преподобному, обеты полагали, чтобы идти в обитель и молебствовать. И вскоре потом тому бедному пастуху в лесу предстал преподобный. Григорий чувственно видит, как бы некий старец последует за ним. Когда Григорий пел под деревом песни, видит он – старец зовет его к себе и велит ему перекреститься знамением честного креста. И когда он знаменался крестом, тогда демон лесной невидим был, а старец оный приближался к нему: когда же забывался, тогда опять демон показывался, и долго он страдал, но святой не оставлял его, шел за ним и пришел к реке называемой Сыртуга и оттуда пришел на реку Кирнешку к верхотину, и тут видит храмину, а в ней мечтается ему как бы дерево великое и малое[50], и некоего старца знакомого ему, лежащего на вершине деревьев, и юношей некиих, знаемых ему; одни спят, а другие приносят ему есть, а иные одежду и обувь снимают с него. И того же месяца в 18-й день, милостию всещедрого Бога и молитвами преподобного, поутру пастух увидел себя в селе Кирнешках у монастырского двора: увидели его тут служители, стоит Григорий – руки к сердцу согнул, дрожит весь, руки и ноги избиты сильно и кровь течет из ран, – и так приняли его и хвалу воздали Богу и преподобному Никодиму благодарение. Сия вся, заключает повествователь, сам вышеупомянутый пастух о себе нам поведа, мы сия слышавшие предахом писанию во славу Христу Богу и Никодиму Чудотворцу»[51].

Простосердечная вера древних русских людей вызывала чудотворцев русских с того света на борьбу с лесными, горными и водяными духами и на помощь русским святым призывала святых Греко-Восточной церкви и саму Богородицу. Весьма любопытна и характерна одна повесть XVII века о жене Соломонии. Здесь во всей полноте обнаруживается и умственное развитие наших древних попов и народа, и в особенности – народные представления о лесных, горных и водяных демонах, народная вера в чудесную победу над ними христианских чудотворцев. Основная мысль всей повести такая: одна женщина – крестьянка, родом поповна, долго страдала от чернородных демонов водных и лесных, которые являлись ей в разных зооморфических, чудовищных образах, и то уносили ее в воду, то в лес и горы.

Борьба с ними, физическая и нравственная, была страшная. Наконец, чудотворец устюжский Прокопий вместе с Пречистою Богородицею победили демонов водных и лесных, молния с громом поражала их, и водные и лесные демоны изгнаны были из несчастной женщины. Общая основа всей этой христианско-мифологической легенды, очевидно, апокрифическая и древняя, общенародная. Подобные сказания существовали у евреев, у восточных и западных сектантов – павликиан, богумилов, катаров, альбигойцев. Подробные же черты демонов водных и лесных носят окраску славяно-русской мифологической демонологии.

Изображая одних святых героями полубогами, побарывающими силы демонические, мифические, демонов водных, лесных – зверообразных и т. п., деятельности других святых народное миросозерцание усвоило действия разных производительных сил природы. Вера народная сближала их с жизнью природы, представляла их непосредственными устроителями, управителями жизни физической, например произрастителями плодов земных, хранителями скота, птиц, пчел и пр. Богородица, например, помогала землю обрабатывать: «Место неровное, где ино горы, ино ж ров бысть, и лес прилежаще велик, все ж сие помощью Богородицы изравнивали»[52]. Одно явление иконы Богородицы, по народному верованью, было причиною обильного урожая хлеба и всякого овоща, хорошего лета, ведряной погоды, плодовитости скота, здоровья народного. «Лета, коего явися икона Пречистыя Богородицы на Оковце, в лесу частом, на сосне на сучку, – говорит повествователь о чудесных благодеяниях оковской Божией матери, – хлеб бысть дешев, кадь ржи купили по 4 московки, а лето было весьма ведрено и красно, а не засушливо, и всяким овощем плодовито, а от поля тишина была, а людям здравие было и всякому скоту плод»[53].

Одигитрия Выдропусская. Икона

Точно так же, в повести о выдропусском образе Богородицы, по случаю чудесного перемещения этого образа из Мурома в село Выдропуск, сказано: «И оттоле в веси той, прочее же и во всей Новгородской области, начата людие богатети духовным богатством, паче же и телесными потребами, вся земля обилием кипя в семенных приплодех и в скотских родех паче первых лет: сие Бог дарова и Пречистая Богородица». (Летоп. русской литературы, VII, 26). Богородица являла разные чудесные физические знамения. Если люди оскорбляли Бога делами своими, например, пашню пахали, хлеб жали, сено косили по праздникам, если употребляли запрещенные произрастения земли, как, например, в XVII в. табак, то Пречистая Богородица являлась вместе со всемилостивым Спасом даже сельским женщинам и угрожала испустить с неба на землю «камение много, молние огненное, произвести в страдное время сильный мороз и лед на скот и хлеб и страшное землетрясение». Так, в Сборнике Солов. библ. под № 925 рассказывается несколько чудес, случившихся будто бы в 1641 г., как Пречистая Богородица и сам всемилостивый Спас явились равным северно-поморским сельским женщинам, и Богородица сначала заступалась за людей, а потом сама угрожала произвести страшные физические знамения и бедствия. Мы выпишем здесь вполне одно чудо, имеющее некоторое сходство с известным народным стихом о заступничестве Богородицы за людей перед Спасителем: «Августа в 16 день за заутреней было чудо на красной горе над некой женою, именем Феклою, Спиридоновою дочерью»[54]. И почало тружати ее при всем народе. Явился в то время всемилостивый Спас и Пречистая Богородица Тифинская с Паче озера и почал ей в то время наказывати, наказывал той жене: сказывай ты жена во всем народе, чтобы всяких чинов люди молилися со слезами, стоя, всемилостивому Спасу и пречистой Богородице безпрестани, и стоя, ничего не говорили, и от того де ныне вся земля трясется; а Богородица у Христа стоить со слезами, чтобы Господь пощадил православных христиан и отвратил свой праведный гнев, а табак бы отнюдь не пили и не бранилися и хмельные бы люди в церковь не ходили; а кто де их пиет не подобное, что они пьют в нос, и то святые отцы на вселенском соборе прокляли; а в которое время хто… избранит, и в то время небо и земля потрясется и Богородица стоя вострепещет о таковом злом словеси, а уста его того дня кровью восвипят, и теми устами не подобает тайн Господних вкушати, ни креста целовати, а во церкви бы стояли со страхом и трепетом на молитве безпрестани и молились бы со слезами и друг на друга сердца бы не имели со гневом и жили бы по святых отец правилу. И Пречистой Богородицы бысть глас в то время от нее: а яз де Богородица стою у Христа и безпрестани у своего царя небесного милости прошаю о всем народе, чтоб пощадил Господ и помиловал всех православных христиан; и вся воя небесная со страхом предстоит, а вы христиане своим безумием уклоняетеся и со страхом во церкви часу не постоите. И не христианом бы в праздники Господские никакой работы не работати и трав не косили бы и хлеба не жали, а будет что и выжнут, все с грязью станет, а молились бы всемилостивому Спасу на Красной горе и Пречистой Богородице, и росписи росписывали и розсылали бы по всем городам и по погостам и по волостям, чтобы весно было про все наказанье и христиане обратились бы ко Господу Богу и грехов своих покаялись бы, и Господь даст всякого изобилия многое множество более и прежнего; а будет христиане сему явлению и наказанию моему не поверят и ко Господу Богу моему не обратятся, и не почнут молитися всемилостивому Спасу, приходити на Красную гору, и почнут пити табак и хмельные люди во храм ходить и в храму почнут друг с другом глаголати, и поставят се явление воплошно и за их непослушание будет на землю камение много испущу с небес, молние огненное и лица своего воображенного и храмов не пощажу и лед и мраз лютый спущу иа страдное время на скот и на хлеб ваш и на все живущее, и по вся годы хлеба не будет, и камение горящее с небес спадет и молние огненное и хлеб и трава озябнет и скоты ваши голодом погибнут, и тот-де трус, что ныне на тебе, то и на всех христианех будет с велика и до мала за их непослушание и за их неправду. А се явление писал на Красной горе при священницех и при всем народе Петруха Иванов Попов 7149 августа в 27-й день»[55]. Подобных явлений святых, предсказывавших разные физические знамения и неестественные явления, нам доводилось встречать в рукописях много. Особенно любопытны из них сказания в житии Прокопия Устюжского «об огненной туче и буре», в житии Иринарха Соловецкого «о туче снежной велией и о мразе от Яковых до Ильина дня» и проч. Но мы не будем обременять читателей подобными сказаниями.

Как из приведенных, так из других подобных легенд очевидно, что народ русский, при своем практическом характере, смотрел на святых большею частью с натурально-практической точки зрения. Он представлял, что святые назначены быть ему помощниками в борьбе с стихиями природы, поддерживать его физическое, материальное благосостояние, и ждал от их чудес существенной, материальной, житейской пользы. И эта практическая вера преимущественно замечается на финском Северо-Востоке, где и кудесничество было более распространено. Как в финском язычестве кудесники, Кебун[56] Тадиб испрашивал у Нума блага, счастья, оленей, лисиц и богатства, вопрошал тадебциев об излечении болезни, о сыске потерявшегося оленя и проч.; так вместо того, во времена христианства, жители Северо-Восточной Руси испрашивали всех таких физических предметов и благ у святых, преимущественно прославляемых в их местностях. Больной испрашивал у святого своей страны зелья, врачества от болезни: святой являлся ему во сне, давал в руку целебную траву и говорил: «Держи ю у себе, и в дому своем в чистом месте». Проснувшись, больной «видел у себя траву в руке, и абие от того часа здрав бысть»[57]. Пастух или скотник призывал святого своей страны, когда у него мало было корму для скота[58], чтобы «подати помощь ему в прекормлении скота сенною кормлею, еже бы ему препитати скот безгладно». Потерялась ли лошадь у севернопоморского жителя, владелец ее обращался с молитвою к Зосиме и Савватию соловецким об отыскании его лошади[59]. Севернопоморские юровщики или весновальники, отправлявшиеся артелями на Северное море для ловли морских зверей, сами рассказывают в житиях святых любопытные и разнообразные легенды о чудесах северно-поморских святых на море-океане: как чудотворцы, словно гении, духи морские, носились по морю, укрощали волны и бури морские, вызывали из глубины океана множество зверей на добычу ловцам[60].

И были причины такого практического народного верования. Во-первых, вера в чудеса святых, как в силы и действия, превозмогающие и покоряющие человеку природу, заменяла языческую веру в ведунов – волхвов. Не имея места распространяться здесь о происхождении и значении ведунства в мифологическом миросозерцании, мы считаем не лишним, однако ж, указать по крайней мере общий источник ведунства, волшебства, по объяснению Розенкранца[61] и Гримма. «Слабое, едва пробуждающееся; в человеке чувство собственного бытия, – говорит Розенкранц в своем сочинении «Naturreligion», – не есть, как дух бессознательный, вместе объект и субъект, но оно живет в различии объективности и субъективности. Когда человек сознает свою свободу в противоположность миру и старается выразить это сознание, то этот акт его духа является в естественной религии преимущественно как волшебство (Zauberei). Первобытные народы, правда, превозмогают природу потолику, поколику этого требует поддержание их существования: они ловят зверей, занимаются рыболовством, пасут стада, возделывают землю; но в этих занятиях своих они впервые сосредоточиваются в самих себе, впервые приходят к сознанию духовной свободы лишь тогда, когда природа противопоставляет их целям такие резкие противодействия, что обыкновенная деятельность становится недостаточной. Тогда, если небо не изливает дождя, если буря волн действует разрушительно, если стада подвергаются мору, если в умирающем жизнь начинает уступать смерти, тогда возбужденное в человеке чувство собственного бытия возмущается, приходит в волнение и выражается в заговоре против природы. Она не смеет противодействовать духу, она ему подчинена. Он ее владыка. Его слово может заставить ее возвратиться в назначенные от него ей границы. Облака должны излить задержанные воды, волны должны утихнуть, мор должен прекратиться, смерть исчезнуть, если он этого хочет. Так чувство свободы есть первоначальный источник, принцип всякого волшебства»[62]. Как ни естественно было в языческом миросозерцании явление ведунства, как ни отраден был этот энергический протест впервые пробуждавшейся мысли младенческого разума, это выражение естественной потребности первобытного человека знать и покорять себе силы природы, все же ведунство, кудесничество было не светлым, не разумносознательным, а темным, суеверным явлением в истории народного миросозерцания. «Понятие магии неприменимо к доброжелательным богам, творящим естественные чудеса, – скажем словами Гримма. – Владение магией приписывалось только падшим и презираемым. Промежуточные существа между богами и людьми: мудрые, знающие великаны, злые великанши, хитрые эльфы и гномы, маги; только их мастерство кажется скорее врожденным, застывшим, а не приобретенным искусством. Настоящий волшебник – это вдохновленный человек». Вследствие такого языческого, нередко вредного в жизни народной значения, волшебство, кудесничество – хотя и не вдруг, но мало-помалу – теряло свою силу в христианском народном миросозерцании под влиянием преследований церкви, никло пред ликами бесчисленных христианских чудотворцев; по учению церковных иерархов и монастырских властей, заменялось верою в чудеса святых. От мифологии языческой, ведунской народ переходил к мифологии христианской, книжно-легендарной. Он большей частью так же мифически, детски верил в чудеса святых. как прежде верил в кудеса ведунов. Почему волхвы, кебуны, чародеи, ревнуя о своих выгодах, отстаивая свое ведунство, всячески старались отвлекать народ от веры во святых, чудесам их пытались противопоставлять кудеса, как например, Зырянский Пама Стефану Пермскому, лопарские кебуны – Трифону Печенгскому. Но благочестивые иерархи, монахи и священники при помощи церковных книг, при содействии впоследствии гражданской власти, мало-помалу отучали народ от веры в кудеса. Не приводя всем известных, многочисленных, обличительных поучений церкви, направленных против прибегавших к волхвам, и обходивших святых[63], мы укажем для примера два факта из житий святых: «Есть на Помории наволок Унежма, – читаем, например, в житии Зосимы и Савватия Соловецких, – в месте же том человек некий именем Никон. Сему Никону случися болезнь тяжка зело. Два кудесника бысть в волости той, имуще прю некую межю собой. Никону же тому случися пролежу их свидетельствовати. Единому их угоди, а другого оскорби; оскорбленный же он зельне огорчися нань. Кудесник же он бесовским ухищрением, якоже обычай им укоренился в них злокозненного действа, бесовскою прелестию нача кудес бити, таже насылает беса на Никона. Посылает же Никон сына своего к другому кудеснику, ему же добро сотвори, дабы помогл ему». Старец Соловецкого монастыря, прилунившийся в том селе, отклонил Никона от кудес и научил его прибегнуть к чудесной помощи Зосимы и Савватия Соловецких «В Новгороде был некто гость Алексей Курнеков, – читаем в том же житии, – у него сын заболел опасно. Алексей же он, яко препростый человек, не разуме прежде твердого пристанища, еже прибегнути к Богу и к святым его плотстии бо, рече, духовная мудрствовати не могут. Пристави к нему некоего кудесника. Он же по волхвам ношаше его, и ничто же успеше». Опять старец соловецкий научил больного прибегнуть к чуду соловецких чудотворцев.

Зосима и Савватий Соловецкие. Икона

Своеобразное практически-мифологическое воззрение древнерусского человека на чудеса святых условливалось отчасти и его материальным бытом, совершенным незнанием сил и законов природы, неуменьем пользоваться ими для своих практических нужд, направлять их к собственному материальному благу.

Ни Рафли[64], «Аристотелевы врата»[65], зодеи, астрономы XVI и XVII века[66], ни космографы[67], луцидариусы[68] и географии, ни громовники[69], ни цветники, травники и зелейники[70], ни бестиарии[71], ни лечебники не распространяли в народе истинного естествознания. Народ не знал, по словам западных путешественников, ни земли, ни воды[72]. Природа в его воображении еще исполнена была чудес и мифов. Он с суеверным страхом смотрел на метеор. Взорам его мерещились «небылинные зраки». Он верил в баснословную силу камней, трав, цветов, видел чудеса на деревьях, рассказывал про мифических чудовищных змей на севере и в низовьях Волги, про каменных людей и каменных девок близ Самары и т. п. При этой настроенности к чудесности в природе народ читал в церковных книгах, слышал от гранатников, повествователей, от священников, дьячков и монахов разные сказания о чудесах святых. А тут еще и собственная материальная жизнь его представляла много превратностей неожиданных, непонятных и страшных. Много страдал древний русский человек от стихий природы, от зверей, страдал разными физическими болезнями. Страдал, а не знал, как пособить горю, как прекратить, уничтожить зловредные действия природы, покорить физические силы и стихии своему благу: ибо не знал тайн природы, ее сил и законов. К тому же на долю русского народа выпал жребий совершить особенно великую, сильную борьбу с природой. Колонизируя и разрабатывая огромные пустынные пространства северо-востока, он проторгался сквозь леса непроходимые, сквозь тундры и болота, где почти на каждом шагу спотыкался и изнемогал, встречался и боролся со зверями, страдал от мороза, утопал в реках, в больших озерах и проч.[73] Он на льдах северного океана искал добычи, отправлялся артелями на веснованье: тут, как видно из жизнеописаний севернопоморских святых, он постоянно и страшно страдал от бурь морских. В житиях поморских святых про это сам народ рассказывает любопытные былины и легенды. Проторгаясь сквозь леса, вслед за отшельниками-чудотворцами, народ наш много работал, ставил города, деревни и починки в лесах, вновь распахивал пашни, расчищал луга и пожни, устроил по рекам и озерам ловли, тони – и эту работу свою, по всей справедливости, назвал страдой, так же как, по своему живому сочувствию с природой он назвал страдомыми и леса, которые рубил, и деревни, которые ставил «на лесех», и речные и озерные и т. п. угодья. Страдал он и от непогод и сурового северного климата, «морозом побивавшего его посевы (по свидетельству исторических актов) почти во всякое лето» и проч. и проч. Следовательно, нужны были, судя по его необыкновенной, богатырской, страдальческой работе в борьбе с природой, такие могучие силы, которые бы сдерживали для него препятствия и вредные действия природы. И вот, не зная сил природы и не умея покорять их, как покоряет теперь разум, он верил в силу чудес, в помощь христианских чудотворцев. Вера в чудотворное могущество святого покорять силы природы, останавливать зловредные действия ее стихий и явлений имела таким образом практическое основание. Чудо святого в области природы заменяло для древнего русского человека разумное, научное покорение в пользу человека физических сил, явлений, стихий природы. В жизнеописаниях чудотворцы представляются именно поборниками народа против стихий природы, против всяких физических бедствий. Вот как, например, начинается житие Антония Сийского: «Бысть сице: от сотворения мира, в лето 7180, от дождевныя мокроты и от великих бурь и от облачные толстоты на много солнца не видети, и земным плодом замедление бысть велие, и ржаные плоды от того дождя и бури излегли и не исправилися, и цвету в них не бысть, яко протягнулись июля месяца до 7-го числа, и иному всякому плоду не растущу, человеком же и всякому роду зело о сем скорбящим, паче же в скудости пребывающим. Но человеколюбивый Господь Бог, не хотя своего создания до конца погубити, но полезное о всех промышляя, посылает милостивным явлением заступника нашей стране и общего предстателя, преподобного и богоносного отца нашего Антония чудотворца Сийского»[74]. Таким образом, почти каждая область, каждый город, разнясь между собою во многих местностях этнографическим составом населения, исстари стремясь к земской, территориальной особности, самостоятельности, по речным переделам, или по разделам земле и воды, а также и к местному земскому самоуправлению, – и в религиозном отношении, признавали своих особенных местных покровителей и стражей своей страны. «Псков и Великий Новгород (читаем в одном русском житии) блажит Варлаама и Михаила юродивого Христа ради, Смоленск блажит князя Феодора, Московское же царство блажит Петра и Алексея и Тону и Максима и инех множество: Ростов блажит Леонтия и Игнатия, Исаию, Вассияна и Ефрема; Вологда бо блажит преподобного Димитрия и иные тамо сущие многие: каяждо страна своих блажит. И мы же (устюжане) тебе, Прокопие, северная страна по Двине реце, Вага река, на ней же град Сенкурия, и та блажит Георгия Христа ради юродивого. Соловецкий же остров и все поморие блажат Савватия и Зосиму. Мы ж тобя, яко же стража и хранителя, имеем отчины града нашего Устюга». Народные легенды о чудесах святых той или другой области, записанные со слов всяких чинов людей в рукописных житиях древнерусских святых, характеристично выражают с многоразличных сторон эту натурально-практическую основу народного верования в чудеса святых, и притом со всеми местными, областными, географическими и часто даже этнографическими особенностями народного быта: в чудесах каждого местного, областного святого вполне отражаются местные физические условия областного населения и особенности областей географические и физические. Особенно обильны характеристичными выражениями практической, непосредственно натуральной веры народа в чудотворные силы святых севернопоморские легенды.

Проповедь христианства. Художник К.В. Лебедев

Наконец, эта вера, это благоговенье к чудотворцам северо-восточным были отчасти бессознательным, младенческим выражением народной благодарности за вспомогательные подвиги их в борьбе с незавоеванной еще тогда вполне русским народом северо-восточной природой. Отшельники нередко первые пролагали дорогу колонизации и культуры, считаем, однако ж, не лишним указать хоть два-три факта. «Пустыня была непроходная (большая часть московской области в XIV в.), писал, например, в половине XVII в. троицкий келарь Симон Азарьин в предисловии к сказанию о чудесах Сергия Радонежского, – ныне же всем зримы окрест обители поля мирские, села и деревни многолюдные. Стези не быша тогда и непроходно бысть человеческими стопами, ныне же пути дороги велия и проезды всякого чина людям, днем и нощию беспрестанно идущим. Много же тогда гадов и ползущих змиев являхуся ему на устрашение бесстрастному его житию, ныне же окрест обители его, за 10 поприщ и вящшее ползущих змиев и ужев не бывает. И елико людей во обители и около обители в слободах множашеся, толико по премногу вода и всякая потреба изобиловашеся. Тогда в рощах тех и древес только не бысть, елико ныне многолюдственное число человек в свободах на тех местах, идеже рощи велицы быша»[75]. Точно так же, когда друг и собеседник Сергия Кирилл Белозерский поселился около Белоозера, «пусто и скудно было место то, по словам жизнеописателя его, бор бяше велий и чаща, и никому же от человек живущу». А когда пустынь Св. Кирилла стала знаменитою обителью, в пределах Белозерско-Вологодского края, стало на лесех и на пустошах до 398 поселений[76]. Точно так же народная память чтила заслуги чудотворцев русских для культуры. Приведем хоть один пример. В окрестностях Соловецкого монастыря до XV в. жили дикие лопари. «Древле быша сии родове (сказано о них в Соловецкой рукописи «Сад спасения»), яко зверие дикии живуще в пустынях непроходимых, в расселинах каменных, не имуще ни храма, ни иного потребного к жительству человеческому; но токмо животными питахуся, зверьми и птицами и морскими рыбами, одежда же – кожа еленей тем бяше. Отнюдь Бога истинного единого и от него посланного Иисуса Христа ни знати, ни разумети хотяху; но им же кто когда чрево насытит, тогда оно и Бога си поставляше, и аще иногда каменем зверя убиет – камень почитает, и аще палицею поразит ловимое, палицу боготворит» и пр. А когда поселились между ними, на Соловецком острове, Зосима и Савватий и устроили обитель, то принесли в поморье не только семена христианства, но и начатки материальной культуры. Обитель их стала училищем лучшей материальной жизни. Там, где прежде финские полудикари вовсе не умели направлять сил и стихий природы к улучшению материального быта человека, вполне подчиняясь физическим неудобствам страны, там появились кое-какие искусственные улучшения, весьма редкие в Древней Руси озера, которых в Поморье почти бесчисленное множество и которые часто препятствовали сообщению людей, на Соловецком острове соединяемы были прорытыми каналами. Равным образом там, как и в некоторых других монастырских землях, чистили и делали хорошие дороги на местах, дотоле покрытых непроходимыми болотами и мхами. Увеличивали прилив воды в мелководных реках. Сотни поморских работников строили каменные водяные мельницы, в которые посредством каналов проводилась вода из отдаленных озер. Там, где прежде не знали первых начал культуры, простых орудий для наливания и выливания воды, там финские полудикари, жившие вокруг Соловецкого острова, видели искусственные проводники воды и других жидкостей, через которые жидкость, по словам Соловецкого летописца, «сама сливалась со всех чанов: чрез трубу подымется наверх, перейдет целое здание, да и в погреб сама льется, да и по всем бочкам сама разойдется». «До Филиппа игумена, – продолжает Соловецкий летописец, – рожь на сушило носили многие, а игумен Филипп нарядил телегу, сама насыплется и привезется сама и высыплется рожь на сушило. Прежде рожь подсевали многие, а игумен доспел севальню с 10 решетами, сеет один человек, при нем же доспели решето, само насыпает и веет, отруби и муку и высевки разводит розно. Прежде многие братия носили рожь на гумно веять, а игумен нарядил ветер, мехами в мельницах рожь веет». Там, где не знали никакого употребления глины, кроме выкапывания пещер и ям. там устроены были кирпичные заводы с лучшими способами копания глины: «Преже игумена Филиппа на вараке глину на кирпич копали людьми, а ныне волом орют одним, что многие люди копали, и на кирпич ту глину мяли людьми же, а ныне мнут коими». Там, где не умели строить домов деревянных, жили в пещерах и расселинах, там полудикие обитатели финского поморья видели «каменные палаты с стекольчатыми окнами и книгохранительные каменные палаты», и проч.[77] Как на Западе в Средние века, архитектура, развиваясь под влиянием обителей святых, имела свои отдельные корпорации, например Bernardus valles, montes Benedictus amabat, oppida Franciscus, celebres Ignatius urbes, так и по нашим народным сказаниям – некоторые из знаменитых древнерусских святых представляются чем-либо замечательными в материальной культуре Русской земли.

Древнерусский человек, представляя, что в области природы действуют не физические силы, а силы святых, что один святой особенно действует, например, стихией огня или воды, другой поставлен над растениями, третий, над теми или другими животными, четвертый исцеляет болезни и что один святой особенно исцеляет ту, другой другую болезнь и проч., – древнерусский простолюдин иногда наивно вопрошал явившегося ему во сне святого: кому, какому святому молиться в случае какого-либо бедствия или материальной нужды; святой указывал, кого когда призывать. И так мало-помалу составились особые народные, так сказать, святцы, по которым знали, какой именно святой чем в природе обладает и что у какого святого просит. Так народ наш доселе поет в одном своем духовном стихе:

У старообрядцев, равно как и православных, в домах, на стенах, привешиваются полные расписания, какой святой чем обладает в области природы и физической жизни человека.

Не вдаваясь в подробное объяснение, почему, например, Хлор-Лавёр признаются нашим народом пастырями лошадок, Власий – коровок, Настасий – овечек и проч., мы ограничимся историческим объяснением религиозной санкции пчеловодства в лице Зосимы и Савватия Соловецких Наперед нужно сказать несколько слов о значении пчеловодства или бортничества в Древней Руси. Было время, когда не только земледелие и рыболовство, но, при изобилии богатых разною производительностью, большею частью еще непочатых лесов, и бортничество или пчеловодство составляло один из первых путей для колонизации и первоначальной культуры Финского Северо-Востока лесного, полудикого. В «Польской» ли земле[78] ставился город, например Москва, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский или «на лесех» посажались, поставлялись починки и деревни, – во всяком случае, первые поселенцы их высылали слуг своих «работных людей» либо выезжали сами из города или из деревни во все четыре или пять сторон, каждый по своему промышленному уезду, «пути и ухожаю». У кого были работные люди, например у князей, у бояр, у церковных властей, те населяли, при своих хозяйственно-промышленных ухожаях или угодьях «работными людьми страдами деревни», например, при рыбных реках и озерах, «по стольничему пути», ставились деревни рыболовли[79], «по ухожаям бобровым» – деревни бобровников[80], при соляных озерах и варницах населялись «солеварами, водоливами и дрововозами» деревни солеваров, из которых впоследствии образовались некоторые города, например, Соль Галическая, Соль Вычегодская, Соль Тотемская и проч. Таким же путем возникали в Древней Руси и деревни бортничи, населявшиеся пчеловодами и бортниками. В старину леса Русской земли изобиловали бортями и пчелами. Иностранные путешественники удивлялись бесчисленному множеству попадавшихся в лесах целых роев диких пчел, которые нередко нападали на пчел домашних. К числу главных произведений Московии западные путешественники относили мед и воск[81]. Вследствие такого изобилия пчел и «бортничих и медвяных ухожаев», естественно было выводить особые промышленные поселения по этим ухожаям, и вот все землевладельцы, князья, бояре, церковные власти и своеземцы посажают бортничи деревни на своих бортных путях. В Московском, например, уезде в XIV и XV веках из поселений на княжеских бортных ухожаях и путях образовался целый бортный стан[82]. Радонежское село, со всеми принадлежащими к нему деревнями, также населено было бортниками[83], на старейшем пути московских князей населено было село Добрятинское при добрятинской борти[84]. Таковы же деревни и слободы: «Смоляные с бортью, Кропивна с бортники с кропивинскими, с исменскими, с гордошевскими и с рудьскими бортниками, Железкова слободка с бортью» и проч. Бортники, селясь таким образом на бортных ухожаях разных землевладельцев или сами заводя себе борти, в эпоху средневекового господства частного права, права сильного, в эпоху сильного стремления к похищению чужого имения, частных вторжений за чужую межу и в чужой лес, – бортники, естественно, постоянно должны были опасаться похитителей и разорителей пчел в своих бортных лесных ухожаях[85]. В эпоху языческую, бортники заговаривались от похитителей пчел: заговоры религиозно-языческие сохранились и доныне. В эпоху христианскую, средневековую, при господствовавшем тогда представлении особых святых в каждой области физической жизни, когда древнеязыческие заговоры переделывались в христианские заговоры и заклятия, бортник-простолюдин легко мог прийти к вере в особых христианских святых, покровителей и хранителей их пчел и бортей. И Зосим и Савватий Соловецкие, которые, по преданию, первые ввели пчеловодство даже на Соловецком острове, признаны были распространителями и покровителями пчел и бортей во всей Русской земле. В народе составился особый молитвенник, вроде целого молебна, об изобилии и сохранении пчел в ульях пчеловода. Устав чтения этого молитвенника такой: «Сей молитвенник и свиток читать на праздник Благовещения Пресвятыя Богородицы, на Вербное и Светлое Христово Воскресение, между заутренями и обеднями в мшенике или на пчельнике. И высеки из громовой стрелы огня и положи в чистый сосуд и в тот сосуд положить ростного ладону и окружить на пчельнике пли во мшенике и поставить свечу Изосима и Савватия соловецким чудотворцам, и помолиться им с верою и держать сей свиток в самой чистоте. Три раза аминь». В молитвеннике этом после «прославленья благости Господа к уповающим на него», состоящего из псалма: «Живый в помощи Вышнего», и проч., читается дважды молитва к пчелам: «Господи Исусе Христе Сыну Божий, помилуй меня грешного раба своего (имя рек)! Господи благослови, аминь». Затем следуют самые молитвы. Их всех 7. Мы приводим здесь одну первую, как более идущую к нашей статье: «На морье-океане, на острове-кургане лежит камень алатырь от конца века сего, и на том камне сидит ангел и Спас образ с ангелы и архангелы и со Пресвятою Богородицею Божию Дево-Владыцею Матерью Мариею, и вышние помощники Божии Изосим и Савватий Соловецкие чудотворцы. Посла их в Нарименские горы за силою пчелиною поймати крапчика и матку и посадити в зезл свой: подите дорогою, будет за вами погоня, то вы бросьте зезл свой в правую сторону. То они посланники Божии Изосим и Савватий Соловецкие чудотворцы с архангелом Гариилом, по Божию велению, пойдоша за силою пчелиною в Папа Римские земли, в Рымские горы, и пойдоша путьем к западу и до востоку, и дошед они посланники в ту землю, Изосим и Савватий Соловецкие чудотворцы, поймали крапчика и матку и посадиша в зезл свой и пойдоша лутьем к западу и до востоку. Архангел Гавриил поднимает от земли всю силу пчелиную. Как восток имай, облацы подымаются, тако бы подымалася сила пчелиная и пошла за Изосимом и Савватием Соловецкими чудотворцами силою небесною и Духом Святым. Идоша по надлежащим лутьям и по тропам, то учинилася погоня из неверныя земли, тогда архангел Гавриил повелел Изосиму и Савватию бросить в правую сторону зезл и крапчика и матку возгнаяие дороги. То учинилася погоня, неверные догнаша и обыскаша по надлежащим лутьям и тропам. И рече святый отец: милостивые посланники Божии Изосим и Савватий Соловецкие чудотворцы, возмите зезл свой, благословите и оградите путь сей и дорогу крестом и зезлом с востоку и до западу и со западу до востоку. И приведоша крапчика и матку со всею силою пчелиною и к тому ж собору Божию и ко Престолу Господню к ножиям Святителю. И рече святый отец Изосим и Савватий: Господи! пришед еси по вашей седмице по твоему повеленью, сохранен и помилован вашими святыми молитвами. Ты еси Бог наш и Спаситель, ты еси нас спасл во всякой час и во всякое время. И приведоша к нозем твоим крапчика и матку со всею силою пчелиною. Куда, Господи, девать и сажать? Господь же, благословив и освятив духом своим святым, и преда и Господь Изосиму и Савватию Соловецким чудотворцам, и велел пустита от востока и до запада во всю российскую землю, в темные леса в угодные древа, православным христианам и ко мне, рабу Божиему имяреку). Создай, Господи, милость свою, посли и надели мне, рабу Божию, во дворе, в лесу и на пчельнике мои пчелы старые и молодые молитвами праведных отцов Изосима и Савватия Соловецких чудотворцев. Как приведено по повелению твоему, Господи, из неверной стороны во всю российскую землю на канон и на воск, на фимиян и на всякую утварь церковную укрепление и утверждение до скончания века сего, такожди, Господи, утверди у меня, раба Божия (имярек), в пчельнике, во дворе, или в лесу на пчельнике пчел старых и молодых, до скончания века сего Духом Святым и преподобных отцов. Изосима и Савватей, помилуйте святыми своими молитвами у меня, раба Божия, во дворе или в лесе, на пчельнике пчел молодых и старых, на выстановке во всяком году, во всяком месяце, в четверги и полчетверги. Около ограды пчельника моего обойду, Духом Святым окурю от всякого глаза, от мужеского, от женского, от простоволосых девиц, от чернеца и от черницы, от колдуна и от колдуницы, от еретника и от еретницы, от нечистоты и от лихого человека и от чужих налетных пчел во граду мою валитися, дабы от пчельника моего не отлетали старые и молодые до скончания века сего. Как по повелению твоему, Господи, океану-морыо все морья покорны, реки и источники и потоки текут непрестанно денно и ночью, так бы, по повелению Божиему, чужая пчела моей пчеле покорна была завсегда, по всяк день и час. Спаси, Господи, и помилуй меня, раба своего (имярек), на пчельнике мои пчелы старые и молодые от всякого зверя и от всякой птицы и от водяного потопленья и от нечистого духа и от лукавого человека, покажи, Господи, милость свою, пришли и надели своим Божиим повелением и наделением моим пчелам со всякого дерева, со всякого цвета старого сухого и серого, и со всякого плоду брать на воск и на канон. Не повели, Господи, портить моих пчел и пчельника ни колдуну ни колдунице, ни еретнику ни еретнице; ни дьявольским научениям и всякому злому человеку. Сохрани и помилуй отныне и до века (три раза) аминь. Земля-замок, небо-ключ З. Аминь».

Пасечник. Художник Н.А. Богатов