В наши дни французский политик Мари Ле Пен, предрекая Евросоюзу судьбу СССР, сказала, что «советская империя рухнула из-за своей идеологической нелепости», и она права. Советское государство и общество были построены по идейным догматам Ленина. Октябрьская революция в России должна была послужить запалом к свержению мировой капиталистической общественно-экономической формации и ее замены коммунистической формацией, основанной на отмене частной собственности на средства производства, которые экспроприируются в общенародную (государственную) собственность путем насилия, осуществляемого через диктатуру пролетариата, в котором марксисты видели класс-мессию, призванный историей избавить человечество от эксплуатации и социального неравенства и построить рай на земле.

Поэтому сразу после захвата власти большевики начали «экспроприировать экспроприаторов» под лозунгом «грабь награбленное». Этот популярный ленинский лозунг вызывал критику партийных товарищей. Но, выступая 29 апреля 1918 года на заседании ВЦИК с докладом о важнейших задачах советской власти, пролетарский вождь ответил оппонентам: «Попало здесь особенно лозунгу: „грабь награбленное“, – лозунгу, в котором, как я к нему ни присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова: экспроприация экспроприаторов, то – почему же здесь нельзя обойтись без латинских слов? (Аплодисменты)».

Но лишить буржуазию собственности и имущества – это еще полдела. В том же докладе на заседании ВЦИК Ленин сказал: «Буржуазия побеждена у нас, но она еще не вырвана с корнем, не уничтожена и даже не сломлена еще до конца. На очередь дня выдвигается поэтому новая, высшая форма борьбы с буржуазией, переход от простейшей задачи дальнейшего экспроприирования капиталистов к гораздо более сложной и трудной задаче создания таких условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать вновь буржуазия. Ясно, что это – задача неизмеримо более высокая и что без разрешения ее социализма еще нет».

Ленин считал, что социализм и буржуазия – вещи несовместимые. По его мнению, надо было уничтожить на корню частную собственность, сделать всех одинаково неимущими, а буржуазию и непролетарские слои населения заставить работать на Советское государство. «Нам надо не только „запугать“ капиталистов в том смысле, чтобы они чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему, – заявил Ленин. – Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление… Нам надо заставить работать их в новых организационно-государственных рамках. Недостаточно „убрать вон“ капиталистов, надо (убрав вон негодных, безнадежных „сопротивленцев“) поставить их на новую государственную службу. Это относится и к капиталистам, и к известному верхнему слою буржуазной интеллигенции, служащих и т. д. И мы имеем средство для этого».

Вот оно: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность являются в руках пролетарского государства… самым могучим средством учета и контроля, таким средством, которое, будучи распространено на капиталистов и на богатых вообще, будучи применено к ним рабочими, даст невиданную еще в истории силу „приведения в движение“ государственного аппарата, для преодоления сопротивления капиталистов, для подчинения их пролетарскому государству. Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины… „Кто не работает, тот не должен есть“ – вот основное, первейшее и главнейшее правило, которое могут ввести в жизнь и введут Советы рабочих депутатов».

По Ленину, получается, что каждый гражданин от рождения виновен перед социалистическим государством и должен эту вину всю жизнь искупать, трудясь в поте лица. А чтобы контролировать отправление трудовой повинности, Ленин предложил ввести всеобщую трудовую паспортизацию. «Рабочая книжка есть у каждого рабочего, – писал он. – Его не унижает этот документ, хотя он теперь, несомненно, является документом капиталистического наемного рабства… Советы введут рабочую книжку для богатых, a затем с постепенностью и для всего населения… Рабочая книжка перестанет быть признаком „черной кости“, перестанет быть документом „низших“ сословий, свидетельством наемного рабства. Она превратится в свидетельство того, что в новом обществе нет больше „рабочих“, но зато и нет никого, кто бы не был работником».

Ленин решил заменить капиталистическое «наемное рабство» – социалистическим, и построить общество, состоящее из однородной массы лишенных собственности и «лишнего» имущества работников, повязанных трудовой повинностью и работающих на пролетарское государство за пайку хлеба, размер которой и получателей определяло тоже государство. А чтобы эта модель работала, «решающим является организация строжайшего и всенародного учета и контроля за производством и распределением продуктов».

Такое общество было создано. Сначала – в виде военного коммунизма, который покоился на введенных советской властью в мае 1918 года хлебной монополии и продовольственной диктатуре, приведших к продразверстке – насильственному изъятию у крестьян хлеба и других продуктов по установленной («разверстанной») норме продукта и государственным ценам. Через три года эта политика ввергла русский народ в страшный голод, а Советское государство привела на грань гибели из-за крестьянских восстаний и бунтов в армии, что вынудило Ленина «изменить всю нашу точку зрения на социализм» и ввести новую экономическую политику, сутью которой было возвращение к капиталистическим формам экономической жизни при политической власти РКП(б). Сталин в конце 1920-х годов свернул НЭП и вернулся к ленинской модели построения общества, приспособив ее к нуждам индустриальной модернизации. Эта командно-административная социально-экономическая модель почти в неизменном виде просуществовала до конца СССР, неся в себе родовые изъяны.

* * *

В Советском Союзе не было безработицы (кто не работал, тот не ел), и все работали на государство. На себя или на «дядю» работать можно было только в особых случаях с разрешения государства, хотя артельный труд в сталинские времена приветствовался. Кто отлынивал от трудовой повинности, объявлялся тунеядцем и должен был сидеть в тюрьме. Хотя тунеядцем был сам Ленин, который до 47 лет нигде не работал и ездил по Европе на деньги, которые разными путями (включая криминальные) добывали ему другие люди. Ограбление банковского конвоя в Тифлисе в июне 1907 года, осуществленное с ведома Ленина и Сталина бандой С. Тер-Петросяна (Камо), сопровождавшееся террористическим актом с десятками жертв, позволило Ленину и его близким несколько лет снимать четырехкомнатную квартиру в Париже и быть акционером компании Metro, ведя безбедную буржуазную жизнь. Грезя о мировой пролетарской революции («революции нищих»), Ленин комфортно жил на кровавые деньги и угрызений совести не испытывал. Столь же аморальным и циничным было его окружение. Профессиональные революционеры работать не хотели, зато все остальные должны были «пахать», при их власти – за пайку хлеба. «Экспроприировав экспроприаторов», большевики создали «палочный» социализм. Но лишив людей собственности, богатств, заставив «пахать» на советскую власть и так решив проблему социального неравенства и безработицы, Советское государство получило проблему экономическую, так как между всеобщей занятостью населения, работой за гроши и эффективностью экономики существует обратная связь. Впрочем, в 1930-е годы советская экономика была весьма эффективной. Поверившие в светлое будущее молодые строители нового мира с энтузиазмом вкалывали, совершая трудовые подвиги, и был еще трудовой ГУЛАГ. Но со временем «квасной» энтузиазм потух и людям надоело «пахать» на государство за пайку хлеба: люди делали вид, что работают, а государство делало вид, что платит им за работу. В итоге не стало ни безработицы, ни эффективной работы.

А вот еще один ленинский постулат: «Развращающее влияние высоких жалований неоспоримо – и на Советскую власть… и на рабочую массу». То есть советские работники не должны получать высокую зарплату, которая развращает людей. Ленинский принцип уравниловки тоже был принят в советском обществе, которое изначально замышлялось как общество бедных людей, хотя подкормка определенных слоев была. Это партийная и советская номенклатура, военная и культурная элита, работники силовых ведомств. У них было спецснабжение, спецпайки из дефицитных продуктов и дополнительная зарплата в конвертах, не облагаемая налогами и партийными взносами. Руководящим товарищам полагалась прислуга, «как у графьёв». Высоко оплачивался труд квалифицированных рабочих и ударников. Но основная масса населения сидела на небольших окладах, которые понемногу росли, не удовлетворяя людей. А те, у кого были деньги, не знали, куда их потратить, потому что советская распределительная система товаров и услуг была перманентно дефицитной, чему тоже была причина.

Ленина не страшила крупная буржуазия и помещики, потому что их было мало и их собственность большевики быстро экспроприировали. Ленина страшила стихийная «буржуазность» народных масс, под которой он понимал предпринимательскую активность граждан, особенно крестьянства, и борьбе с этой «буржуазной стихией» он придавал большое значение. «Нельзя забывать ни на минуту, – говорил Ленин, – что буржуазная и мелкобуржуазная стихия борется против Советской власти двояко: с одной стороны, действуя извне… заговорами и восстаниями… а с другой стороны, эта стихия действует изнутри, используя всякий элемент разложения, всякую слабость для подкупа, для усиления недисциплинированности, распущенности, хаоса. Чем ближе мы подходим к полному военному подавлению буржуазии, тем опаснее становится для нас стихия мелкобуржуазной анархичности. И борьбу с этой стихией нельзя вести только пропагандой и агитацией, только организацией соревнования, только отбором организаторов, – борьбу надо вести и принуждением».

Ленин требовал подавлять экономическую активность граждан, существовавшую помимо воли Советского государства, которое должно было всё произведенное своими работниками изымать и распределять. Частная торговля и предпринимательство рождали капитализм, являвший собой угрозу советской власти. Для Ленина это была политическая проблема. Он писал: «Все навыки и традиции буржуазии вообще и мелкой буржуазии особенно идут против государственного контроля, за неприкосновенность „священной частной собственности“, „священного“ частного предприятия… Борьба за внедрение в массы идеи советского государственного контроля и учета, за проведение этой идеи в жизнь, за разрыв с проклятым прошлым, приучившим смотреть на добычу хлеба и одежды, как на „частное“ дело, на куплю-продажу, как на сделку, которая „только меня касается“, – эта борьба и есть величайшая, имеющая всемирно-историческое значение, борьба социалистической сознательности против буржуазно-анархической стихийности».

В том, что Ленин экспроприировал собственность крупной буржуазии и помещиков, есть резоны, ибо крупные богатства ведут к созданию олигархического капитала, который подминает государство и общество. Но, подавляя «буржуазность» миллионов простых людей, Ленин и его адепты душили экономическую инициативу граждан, которая является движителем экономики, особенно в сфере мелкого производства, торговли и услуг. В СССР допускался коллективный артельный труд, ремесленный труд некоторых категорий работников, но мелкого и среднего предпринимательства как способа производства добавочной стоимости частным лицом не существовало, потому что его запретил Ленин, боясь возрождения класса мелкой буржуазии, которая может свергнуть советскую власть. К тому же буржуазия жила бы лучше пролетариев, чего Ленин тоже допустить не мог.

Ныне очевидны экстремизм и нелепость ленинской экономической доктрины, противной человеческой природе, но она была положена в основу советской общественно-экономической системы, породив в ней три корневых порока: низкую эффективность экономики, низкую мотивацию труда, отсутствие предпринимательской активности населения в сфере товарного производства, торговли и услуг, что рождало товарный дефицит и связанный с ним «букет» проблем. Трудовые подвиги 1930-х годов покоились на энтузиазме огромной массы взращенных революцией молодых людей, свято веривших в светлое будущее, куда их вела «родная партия» и ее вождь. Но поскольку со временем «верующих энтузиастов» становилось всё меньше, а людям хотелось хорошо жить, часть советских граждан (особенно «наверху») стала изыскивать возможности такое желание удовлетворить. На этой почве возникли и разрослись теневая экономика, черный рынок, спекуляции, хищения «социалистической собственности» и финансовых средств. Появилась подпольная советская буржуазия и должностная коррупция, разлагавшие и разрушавшие советскую власть.

Был еще один корневой порок советской системы. Советское общество было обществом скрытой и со временем обострявшейся сегрегации[2]. Оная может быть по национальному (Польша при Ю. Пилсудском, нынешняя Прибалтика), расовому (ЮАР, Третий рейх), классовому или имущественному признаку (послереволюционная Советская Россия, СССР). В послевоенном Советском Союзе сложился особый вид разделения людей – по членству в КПСС. Советское общество разделялось на две социальные группы: члены и не члены партии… Людьми в полном общественном смысле слова были только первые, их было меньшинство, но для них были открыты все двери; вторые (абсолютное большинство) были людьми второго сорта. Беспартийным, за редкими исключениями, были закрыты социальные лифты, они не могли занимать руководящие должности (с определенной ступени), у них возникало много других проблем. Зато члены ленинской партии, карабкаясь по карьерной лестнице, получали доступ к должностям и должностной кормушке. Вхождение в правящую номенклатуру давало людям качество жизни, несопоставимое с условиями бытия основной массы населения. Человек с партбилетом получал статус и положенную ему ренту с пайкой; чем выше был статус, тем больше рента и пайка, а потеря статуса означала потерю всего. Желание повысить статус с положенным «приложением» побуждало партийных товарищей строчить друг на друга доносы в НКВД, что стало одной из главных причин большого террора, выкосившего партийные ряды в 1937–1938 годах. В советской истории было несколько бедствий голода: в начале 1920-х, в 1932–1933 годах, в 1947-м. Голодной смертью умерли миллионы людей, но партократия не голодала никогда, потому что партийной номенклатуре, помимо должностных привилегий и дополнительной зарплаты в конвертах, полагался бесплатный паек.

Партократия внушала народу мысль: чтобы страна жила, мы должны сытно есть, хорошо одеваться и отдыхать, лечиться в особых больницах и санаториях, учить детей в спецшколах, иметь прислугу, а народ должен исполнять трудовую повинность за пайку хлеба. На привилегиях сформировался класс «красных патрициев» («краснобаев»), возвышавшихся над пролетарским и полупролетарским плебсом, на который они смотрели с презрением, хотя нужно было показывать идейное единение, что порождало в правящей верхушке лицемерие и цинизм. А стремление удержать статусную ренту и забраться повыше укореняли там показное единомыслие, приспособленчество, коррупцию, показуху, интриги и кумовство. Со временем ленинская «борьба социалистической сознательности против буржуазной стихийности» закончилась победой последней, а советский социализм начал сверху гнить.

Эти процессы начались еще в конце 1950-х годов и со временем расширялись и углублялись. Советскую социально-экономическую систему, хорошо проявившую себя в предвоенные и военные времена, нужно было реформировать. После смерти И.В. Сталина такие попытки предпринимались. Их предпринимал Н.С. Хрущёв, но в силу своего самодурства и экономической безграмотности лишь наломал дров. Новая попытка была сделана после его свержения. Ее обозначил в торжественном докладе в Кремле 6 ноября 1964 года новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. Контуры программы реформ составила для него группа молодых помощников, в числе которых был Г.Х. Шахназаров. Потом он вспоминал: «Важно не то, что мы и другие соавторы этого документа старались в него вложить, а то, что новое руководство сочло возможным там оставить и прокламировать в качестве своей политической линии. Так, с явным намеком в адрес Хрущёва цитировался Ленин: „У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни и не знал“. Вслед за этим говорилось о необходимости осуществлять меры по совершенствованию руководства народным хозяйством, делая это „осмотрительно, без суеты и поспешности“. Здесь же содержалась похвала XX съезду КПСС и доброе слово в адрес интеллигенции с обещанием выдвигать лучших специалистов на руководящую работу. Обращаясь к миру, новый генсек заявил о готовности покончить с ядерным оружием, „да и со всяким оружием, если на это пойдут другие государства“. Он предлагал поощрять подсобные хозяйства, делать упор на принципах материальной и моральной заинтересованности, продолжить строительство жилья и т. д.».

За «декларацией о намерениях» последовали конкретные меры. Ноябрьский (1964) пленум ЦК КПСС принял решение об объединении промышленных и сельских областных и краевых парторганизаций, устранив хаос, возникший из-за их разделения Хрущёвым. Были ликвидированы хрущевские совнархозы. На мартовском (1965) пленуме ЦК были снижены недосягаемые планы производства сельхозпродукции; вводилась твердая норма поставок для республик и областей и разрешалось свободно продавать то, что произведено сверх нее; повышалась надбавка к закупочной цене на пшеницу и рожь; списывалась задолженность колхозов. А на пленуме ЦК КПСС 29 сентября 1965 года была провозглашена программа экономической реформы в промышленности – через улучшение планирования и управления, стимулирование производства. На первый план хозяйственной деятельности выдвигались хозрасчет, использование таких категорий, как цена, прибыль, кредит. Советскому правительству, которое возглавил А.Н. Косыгин, поручили претворить нововведения в жизнь.

Эти реформы, получившие название «косыгинских», могли направить советскую экономику в позитивное русло и предотвратить системный кризис, назревший десятилетие спустя, но им не суждено было осуществиться. Помешала косная партократия, хотя лично Брежнев поначалу был «за». Вот что потом писал Шахназаров: «За временем Брежнева прочно закрепилось понятие „застойного“. Но ведь никуда не уйдешь от того, что и у этого упадка было неплохое начало. Продолжи тогда сравнительно не старый, еще полный энергии генсек начатый курс, своего рода русский вариант дэнсяопиновских реформ, вполне возможно, что сейчас мы жили бы в Советском Союзе, не уступающем по мощи и благоденствию другим развитым странам мира. Увы, этому не суждено было случиться. Помешало многое: паническая боязнь после сумбурных реформаторских опытов Хрущева вновь „наступить на грабли“, отойдя от привычных, десятилетиями проверенных и не так уж плохо себя зарекомендовавших методов управления. Сказался страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством. Тогда ведь, в отличие от перестроечных времен, о необходимости нового нэпа осмеливались говорить лишь в узком кругу специалистов. Не говоря уж о рынке, концессиях, офшорных зонах и прочих ужасах… Пожалуй, еще больше помешали реформам положительные факторы. Сравнительно легкий доступ к энергетическому сырью в сочетании с высокими мировыми ценами позволял продержаться за счет нефтедолларов. Не было официально признано, что возможности экстенсивного развития в стране исчерпаны. Словом, при немалом числе недовольных, критически настроенных или просто сомневающихся людей все-таки не стала еще общей мысль „так дальше жить нельзя“. Прожить так еще несколько лет можно было, не отдавая себе отчета в том, что это жизнь под негласным девизом: „После нас хоть потоп“»[3].

Шахназаров назвал главную причину провала «косыгинских» реформ: «страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством». Богато и сыто жить имели право только они. Народ должен был выживать и, не ропщá, строить коммунизм. Недееспособная, разлагавшаяся советская правящая элита из локомотива развития страны превратилась в тормоз. Эти люди думали не о развитии экономики и общества, а о сохранении своей власти и социального положения со всеми его благами. От гнилой политической надстройки процесс гниения пошел в народные низы и к концу брежневской эпохи обрел фатальный размах.

В начале 1980-х годов советская общественно-политическая система пребывала в состоянии деградации, застоя и разложения. Партийно-государственный аппарат погряз в неблаговидных деяниях. Политическая элита превратилась в безвольную однородную массу, «связанную одной цепью, спаянную одной целью», в которую не верил никто, а теневая экономика и всеобщий дефицит рождали специфические «производственные» отношения, по сути являвшие сплошной криминал. Расцвели советские «мафии». В каждом городе существовала «торговая мафия». Были этнические (в основном «кавказские») и ведомственные «мафии»: «меховая», «бриллиантовая», «золотая», «рыбная», «икряная», «антикварная» и другие. Они формировались в столице и провинции, и чем теплее был регион, чем ближе находились море и порт, тем масштабнее была деятельность королей теневого рынка, подмявших под себя советскую власть. Республики Кавказа и Средней Азии являли собой криминогенные государства, где слились воедино власть, «мафии» и криминалитет. В Москве, помимо прочих, сформировалась «кремлевская мафия», в которую были вовлечены представители высшей власти и члены их семей. В коррупцию погружались и правоохранительные органы. Единственной более-менее «чистой» структурой был КГБ, и когда в ноябре 1982 года к власти в СССР пришел многолетний шеф этого ведомства, страну сотрясла череда громких криминально-коррупционных дел с политической начинкой, которые прокладывали председателю КГБ дорогу к вершине власти. Таких дел было множество, упомяну лишь некоторые из них.