Доводить до логического конца однажды пришедшую и понравившуюся мысль у Иванова в характере. Эту привычку не выбросишь, как окурок в урну, хотя, бывает, время, потраченное на утверждение мысли, не всегда приносит плоды. Разбирательство с пленным Высочиным никак не скажется на устойчивости фронта его полка, но потребность глубокого познания психологии врага заставляла оторвать себя от прямых обязанностей на часок, если случится оказия.
Шёл конец октября. Ситуация на фронте складывалась тревожная, непонятная, нервная. Иванов, как и другие командиры полков, был вызван в штаб дивизии, квартировавшей в Херсоне. Кроме прочих вопросов, речь шла об эвакуации населения города и, возможно, отводе войск на левый берег Днепра, попросту отступление. Но это поганое слово не звучало, не резало слух унизительной интонацией. Мол, никто не хочет уходить, вынуждает сложившаяся обстановка. Почему эту обстановку допустили, всем собравшимся ясно. Потери населенных пунктов значительные не только в херсонском правобережье, они всюду на линии боевого соприкосновения. Украинская армия давит, поскольку страна стала антироссийским плацдармом, созданным с прямым участием Запада.
Как ни озабочен был Иванов, но после полученного приказа готовиться к худшему, все же заехал в госпиталь, который не сегодня, так завтра будет эвакуирован. Не мелковата ли будет беседа, все-таки не старший офицер, даже не младший, а сержант. Но сын офицера-однокашника, что имело большое значение. Насколько он грамотен, развит, настолько полковник будет удовлетворен разговором. Как бы то ни было, это не допрос в получении сведений о противнике, а откровенная чистосердечная беседа, способная пролить свет на состояние души человека попавшего в беду, выяснить, насколько она чиста, честная и здоровая. Хотя в любом случае увидеть её подлинную будет трудно, поскольку оба они как собеседники – представители противоборствующих сторон в развязанной гражданской войне. Она совсем не такая, как век назад, а с более мощной и скрытой интервенцией – вливанием крупнейших сумм в долларах и евро, поставкой самого разнообразного оружия, разведкой с помощью космических спутников, подготовкой войск Украины и участием в боевых операциях наёмников.
Сто лет назад на окраины империи вторглись 14 государств с малочисленными силами, цель которых, вопреки официальной истории, довольно сомнительная. Например, в Архангельске, где были сосредоточены склады с вооружением, цель высадившихся англо-американских сил – охрана этих складов от немцев, которые воспрянули духом в дни нерешительности в подписании Брестского мира, дали повод Германской армии наступать на всех фронтах. Они продвигались быстро, угрожая оккупировать северные области, в том числе Архангельск. У истории нет в загашнике примера, который мог бы показать, где произошло серьёзное сражение интервентов с большевиками. Наоборот, по свидетельству бывшего председателя Временного рабоче-крестьянского правительства Украины Хаима Раковского, интервенты обеспечивали Красную армию вооружением[3]. Нынче в качестве таковых можно считать более пятидесяти стран мира с могучей экономикой, поставляющей на Украину вооружение всех типов. Попутчик аспирант прав: будь Украина без Новороссии, усеченная малютка, разве бы американцы стали делать ставку на этого карлика? Моська и Слон российский!
Фактов, навевающих сомнения, много. Член знаменитого закулисья «Комитета–300» Брюс Локкарт в мемуарах «Британский агент» пишет: «Троцкий запрашивал британскую военную миссию реорганизовать русский военно-морской флот и предложил поставить англичанина наркомом путей сообщения… На севере высадились очень маленькие силы. Интервенция вообще не была интервенцией. Оглашенная во всеуслышание цель английского правительства – защитить английские военные склады в Архангельске от руки немцев. Без сомнения, высадка маскировалась как помощь белым армиям, однако эффект от высадки был только один – усиление большевиков и их революционного правительства…».
Иванов хорошо знал то, что Колчак как Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий белыми силами, имея в своём распоряжении золото империи (сорок железнодорожных вагонов), использовал его экономно для закупки оружия у англо-американских, японских интервентов, высадившихся во Владивостоке, а продовольствия – у населения. Но вместо оружия (оно большей частью намеренно оседало в мятежном чехословацком корпусе, следовавшего по решению большевиков и растянувшегося почти на весь Транссиб) Колчаку слали щегольское обмундирование. Это мы видим в знаменитом фильме «Чапаев», когда подразделение генерала Каппеля, одетые в эту форму, пошли в психическую атаку для прорыва, не имея патронов. Некоторые историки утверждают, что этот эпизод в фильме является чисто художественным приёмом. Каппель использовал такие атаки умело, достигал цели с меньшими потерями солдат. Этот своеобразный пропагандистский приём имел огромную силу в среде советских людей, особенно молодежи. Но факт остаётся таковым: армия Колчака постоянно испытывала недостаток вооружения, в том числе патронов. Это во всем зависело от снабжения. Такую миссию на себя брали интервенты.
Бывший генеральный консул США в России майор Шулер, оставив свои воспоминания, сообщал, кому на самом деле оказывалась американская помощь: «Правительство России практически все еврейское, и наша американская армия в Сибири полна большевиками прямо из Москвы. Командующий генерал Грейвс имеет штаб почти полностью из евреев… Вследствие этих большевиков в нашей армии вся информация, предназначенная генералу Колчаку, шла прямиком в Москву». Шулер неточен, называя Колчака генералом, – Колчак имел звание полного адмирала.
«Возможно, мои мысли и наблюдения не совсем патриотичны, – пытался оправдать себя Федор Иванович, – но я их никому не навязываю и не утверждаю, что они – истина, а сам хочу разобраться в сложных политических и военных ситуациях прошлого, без сомнения, влияющих на убийственную войну славян в Украине. Обе стороны выбивают мужиков. Мне далеко не безразлично, кто окажется мужьями тех женщин, оставшихся жить на этой земле после конфликта, чьё семя даст молодую поросль с наступлением мира? Многие мои сверстники, особенно их родители, не могут расстаться со своими убеждениями с верой в чудеса справедливости при минувшем строе, а я расстался с иллюзиями, но верен Отечеству, верю в будущее своей Родины».
Иванов шёл по подвальному коридору в палату, куда были переведены выздоравливающие пленные. Здесь проще охранять, поскольку выход только один, окна потолочные зарешеченные.
«И того довольно, светло, тепло, кормят, лечат, – с неприязнью думал Иванов, зная, что с нашими пленными никакой гуманности украинцы не проявляют. – На то он фашизм, обыкновенный, кровавый».
Рослый санитар, сопровождающий полковника, предупредительно отворил тяжёлую скрипучую дверь, указал на сидевшего на кровати человека лицом навстречу. Половина кроватей, десятка полтора, пустовала, на остальных лежали раненые. Иванов, обладая хорошей зрительной памятью, понял, что перед ним сын однокашника Высочина. Санитар подставил стул в двух шагах от пациента, Иванов сел на него, пристально изучая солдата, на котором всё ещё были бинты.
– Здравствуй, Высочин. Я командир полка, который тебя пленил и сохранил жизнь. – Полковник сделал паузу, давая возможность осмыслить неожиданное появление такой птицы. То, что больной растерялся, было написано на его осунувшемся лице с впалыми щеками, от которых отхлынула кровь, окрашивая его в неживой мертвенный цвет. Пленный тяжело поднялся, попробовал вытянуться.
– Садись, сержант. О ваших войсках я получаю исчерпывающую информацию из других источников. Меня интересует другое. Скажи мне честно: ты искренно веришь в то, что мы, русские, тебе, русскому, враги?
– Почему вы выбрали для такого допроса именно меня?
– Это не допрос, а беседа. Почему выбрал тебя – объясню позднее, сначала ответь на мой вопрос.
– После оказанной мне помощи я заколебался в этой вере.
– А до операции?
– Сомнения всегда были. Я знал шаткое настроение отца своего. Он учился в сибирском Красноярске, и я не слышал от него бранного слова в адрес страны и власти. Но я и мои сверстники совсем другого мнения. Мне пришлось служить во Львове. В роте были местные парни, ярые западники. Они во всём брали верх. Командиры их поддерживали. Остальные плясали под их дудку: кому хочется ходить с расквашенной мордой? Это было восемь лет назад. За эти годы многое изменилось буквально во всём.
Иванов видел, что раненому тяжело говорить. Лоб его взмок.
– Вижу, признание даётся нелегко. Ответ на свой вопрос получил. С твоим отцом мы учились в Красноярске. Он курсом старше и был комсоргом училища. Надеюсь, тебе известно то, что значило для человека тех лет быть комсомольским организатором?
– Это своего рода идеология. Отец об этом не распространялся.
– Что ты знаешь о героях-краснодонцах?
– Это были коммунистические диверсанты в тылу у немцев. Их схватили и казнили.
– Для сына бывшего советского офицера у тебя весьма сносные знания. Как думают другие?
– Так же, как и я. Можете спросить у пленных в этой палате. Они прислушиваются к разговору.
– Если мне ничего не будет, то я скажу, кто наш герой, кроме Степана Бандеры, – раздался слабый голос лежавшего через кровать пленного.
– Говори без опаски, останется между нами, – заверил Иванов.
– Я знаю полковника Коновальца, он первый украинский националист и главарь. Верховодил в правительстве пана Петлюры. А мы кто? Мы подданные Украины, давали присягу, и этим всё сказано.
– Правильно, нарушишь – расстреляют, – сказал Высочин. – Наши командиры не чикаются. Коль разговор идёт начистоту, то добавлю: вы вторглись на наши земли, мы обязаны защищаться. Царь Иван Грозный говорил: «То, что взято саблей, назад не отдаётся».
– Да, это крылатая фраза великого государя московского. Коль ты знаешь о ней, то должен знать то, что Донбасс, Херсон, Запорожье, Одесса и ещё шесть областей входили в состав Новороссии. Древние земли Киевской Руси, отбитые у Золотой Орды, а затем у турок после блистательных побед Суворова, вошли в состав России, были обустроены князем Потёмкиным при Екатерине Второй.
– Я это знаю. Во время Гражданской войны, изгнания германцев и евреев-коммунистов вся Новороссия взята нашей саблей, а что взято саблей…
– Надо знать, чья была эта сабля. Сабля Красной армии. Она изгнала с наших земель и немцев, и Петлюру, разгромила Махно и всю остальную националистическую пакость, претендующую на гегемонию власти. Исторические земли надо возвратить подлинному хозяину, чтобы сохранить культуру и язык, на котором говорили запорожские казаки, а киевская власть его запрещает.
– Это ваша русская правда, а у нас своя, украинская правда, – упрямо не сдавался раненый. – Мне любопытно знать: с чего вдруг полковник толкует с солдатом?
– Хочу уточнить для себя: насколько мы теперь далеки друг от друга и славянский корень больше не имеет для вас силы?
– Думаю, не имеет. Он теперь самостоятельный, и вам не под силу его очистить от украинской державности.
– Мы не вмешивались в ваши дела более тридцати лет. За это время ваш народ полностью попал в зависимость Запада, как Германия, потерявшая самостоятельность после Победы в Великой Отечественной войне, стала марионеткой в руках США и Англии.
– Что в том плохого? Мы европейцы, тяготеем к Евросоюзу и живём на порядок лучше россиян.
– Ошибаешься. Жили лучше при Советах, теперь всё утратили.
– Возможно. Расставаясь, отец уходил в донецкую область с «Азовом», я – сюда, он говорил, что у россиян был шанс нас задавить малой кровью дважды – первый раз на Майдане, второй раз под Дебальцево, почти через год после нашей революции. Тогда мы были гораздо слабее, теперь что? Мы сильны, а это жертвы и жертвы! Отец погиб, я лишился почки.
Высочин, нервничая, бессвязно крутил свои мысли:
«Я пленный инвалид, кому теперь такой нужен? Ближайшая задача – выздороветь, дальше меня ждёт вражеский суд, лагерь. Не вечно же я там буду, если удастся выжить, куда податься на свободе? Будет ли она? Кто победит? Если Украина, то дадут ли мне пенсию за отсидку в плену? Зная свирепый нрав власти бандеровцев, – снисхождения не получу.
А если победят россияне, в чём есть предметные сомнения: наша армия жмёт по всему фронту – какова судьба уготована мне? Если судить по госпитальным делам, тому нормальному обращению, лечению и уходу, преследовать русские не будут. Где окажусь – на родине или где-нибудь в холодной Сибири? Где брать деньги на кусок хлеба? Лагерь покажется для каждого раем: и крыша, и посильная работа, и кормёжка».
Высочину хотелось бы получить ответы на все вопросы, их теперь никто не даст. Тот же полковник, что сидит рядом с какими-то серьёзными сомнениями, не будь их, какого бы чёрта он тут распинался. Никто ничего не знает, даже то, будет ли он завтра жив и здоров. Просто надо терпеливо ждать. Как правильно говорит хирург, сосредоточиться на выздоровлении, а там будет видно.
Если пленного беспокоила личная судьба, то полковника Иванова поразило последнее высказывание Высочина о начальном периоде войны донбасского ополчения и участия наших отборных добровольцев, способных громить фашистов.
«Но их остановили. Не враг, замечу, но остановили. Почему такое случилось? Эти личные вопросы постоянно будоражат сознание. И не только моё, а каждого военного профессионала, – напрягся Иванов. – Четкого ответа о раскладе сил ни тогда, ни теперь никто не давал. Не знали?»
У него вдруг пропало желание дальше вести диалог. Пришло полное понимание того, что это поколение украинцев, и не только это, потеряно полностью. Те, кто не согласен с режимом, бежали за рубеж. Одни на запад, другие на восток. Только детям можно привить славянско-братский корень. Совершенно для него стало очевидным и неудивительным то, что он получил крепкого противника, хорошо подготовленного, и противостоять ему довольно сложно. Об этом властно говорит усиливающееся давление на плацдарме, эвакуация населения города, сбои в снабжении боеприпасами, продуктами питания. Понтонные мосты явно не справляются с долгосрочной задачей. Они легкая мишень для американского дальнобойного оружия и высокоточных систем огня, приводимые в дело с помощью американских, британских инструкторов и разведки. Та мысль, что возникала ранее: отогнать врага за границу области, а то и далее, там выстроить оборонительную линию, не даёт теперь покоя, и он выглядит человеком, стремящимся укусить локоть. Отход за строящуюся линию обороны теперь видится единственным вариантом, хотя и тяжелейшим.
Более навязчиво возникает вопрос: можно ли было предотвратить эту войну? Общество с патологией фашизма невозможно реанимировать без хирургического вмешательства, особенно если главный орган – власть – безнадежно им заражен. Необходима трепанация мозга. Власть Януковича все же была более менее здоровая, но бесхарактерная. У него иная патология: нерешительность очистить от заразы весь организм и обеспечить защитную деятельность. На эти же грабли наступаем мы, упорно не желая разуть глаза на обстоятельства, увидеть эти грабли и не наступать. Даже пленный Высочин подсказывал, где, в каком месте можно было не наступать на эти пресловутые грабли.
«Враг всегда коварен, – бичевал себя Иванов, – ему нельзя верить. Русский рубаха-парень несколько раз умывался кровью от веры врагу. Битва на Калке. Одна из тех неугасающих болей поражения русских князей от веры врагу, предтечи будущему трехсотлетнему монголо-татарского игу. А что было: разногласие между князьями, стойкое отражение татар под знамёнами Дмитрия Мстиславича в кольце телег, превращенных в полевую крепость. Затем преступная вера в увещевание врага о пощаде, о возвращении домой доблестных воинов, если сложат оружие! Согласились. Были схвачены и раздавлены деревянными помостами возликовавшим врагом и пировавшим победу на телах князей.
Через год после победы на Куликовом поле хан Тохтамыш пришел к Москве в то время, когда великий князь Дмитрий собирал ополчение. Три дня москвичи отбивали приступы татар. Снова последовала та же песня: восхваление врагом доблести русских воинов. Увещевание через юных нижегородских князей открыть ворота с пощадой хана. Под давлением духовенства поверили в милость. Открыли ворота и были сожжены вместе с городом.
Мудрый Кутузов отверг всякие переговоры с Наполеоном. Он знал уроки истории и победил.
Ленин и Троцкий стали затягивать переговоры с Германией о подписания мира, вместо того чтобы встать с оружием в руках против врага, и затянули петлю на шее народа. Весной первого года специальной военной операции в Стамбуле шли обнадеживающие мир переговоры. Запад возразил: „Нельзя вести переговоры с пистолетом у виска. Отведите войска от Киева. Только в этом случае можно вести продуктивные переговоры“. Поверили, войска отвели, получили наглую провокацию в Буче и продолжение кровопролитной войны. Ранее в 2015 году были Дебальцевский котел и свободный Мариуполь. Наметившееся успешное очищение Донбасса от нацистской скверны остановилось из-за февральских Минских соглашений, которые, как выяснилось, Запад не собирался выполнять. Получили фигу с маслом в мешке!»
Иванов с неприязнью вспомнил брошенную реплику солдата, лежащего через кровать от Высочина. «Посмотрите видео шествий патриотов Украины, их марши, клятвы. И вам станет ясно, кем мы стали!»
У Иванова есть в запасе анекдот, раскрывающий суть: «Два соседа-ирландца жили очень дружно. Однажды крупно и навечно поссорились. Значит, у них побывал англичанин». Переговоры России и Украины в Стамбуле шли трудно, но все же стороны согласились почти по всем пунктам: нейтралитет, внеблоковый и безъядерный статус. Россия даёт гарантии безопасности Украины, которые обеспечат постоянные члены Совбеза ООН. Делегатам стало легче дышать от наметившегося компромисса. Но в Стамбул прилетел премьер-министр Великобритании Борис Джонсон. Соглашение сорвано.
Кровь славянских народов продолжает литься. Запад, стравивший две страны одного и того же народа, потирает руки с людоедской ухмылкой. Расслабившись в мирные годы, особенно после развала СССР, многие страны мира утратили боевое чутье и дух, армии измельчали. Теперь они задним числом учатся у россиян, у тех же украинцев, воевать в новых экономических условиях и достижениях военной техники и науки. Враги по-прежнему горазды на провокации и терроризм, нагнетания истерии. Иванову понятно – столкновение было неизбежно. К сожалению, не все граждане разделяют эту точку зрения, далеко не так едины, как во время нашествия Гитлера. Страна тогда встала на защиту от мала до велика. Ныне есть те, кто осуждают специальную военную операцию, среди них бытует злобное отрицание этой меры.
Подруга жены Иванова осудила. Надежда рассказывала, как пыталась убедить подругу в ошибочном мнении, рисовала ей мрачную картину разгрома на Донбассе, не приди туда мы.
– Как ты не понимаешь, что ополчение было бы смято регулярными войсками укров, – кипятилась Надя, доказывая подруге вынужденную помощь наших военных. – В Украине создана сильная национальная гвардия, как грибы повырастали националистические батальоны. Они жестокие и беспощадные, вооружены до зубов натовским оружием. Смяли бы ополчение, вырезали население, как вырезали нас гитлеровцы, угоняли в рабство. Режим бы создал прочный плацдарм для броска на Россию. Первым бы ощутил пламя войны твой любимый Ростов-на-Дону, пострадала бы твоя любимая команда гандболисток.
– Ну и как, убедила? – с интересом спросил Иванов.
– Нет. Говорит, до такой крови бы не дошло. Урезонили бы укров международные организации. Несчастная! Заблудилась в двух соснах. Благо у неё две дочери, на войну, если что, не попадут.
– Наш сын всё крепче прирастает к войне через снабжение армии. Я бы этого не хотел.
– Что в том плохого?
– Объёмы возрастают, боюсь соблазна самохвальства – начальный мостик самоуправства и самоуверенности.
– Вечно у тебя чёрные краски о сыне. Он невнушаем.
– На это и уповаю.
– Отцы чаще всего недовольны сыновьями, поскольку недостатки отцов передаются с генами. Но ты, слава богу, никогда не маялся самоуверенностью, верь в порядочность нашего сына.
– Я верю! Но большие деньги портят человека.