Егорычев приехал домой ненадолго, чтобы повидаться с мамой, переживающей за него, нервничая, с жадностью следящей за телепередачами о ходе специальной военной операции, как её упорно именуют высшие должностные лица страны, успокоить родную своим бодрым видом и здоровьем, что не очень получалось. Особенно он был ошарашен и подавлен, когда по предписанию явился в госпиталь ветеранов войн и увидел на этажах раненых с различной степенью тяжести, среди которых очень много одноруких, одноногих, а то и вовсе без обеих ног, с протезами и без них, пока ещё восседающих в колясках с мрачно-спокойными лицами. Он знал, что в госпитале много раненых, сам тяжело контуженный, отказавшийся от списания из-за того, что Слада надолго останется в армии. Знал о раненых, для него не в новинку, но увиденное в глубоком тыловом городе такое количество покалеченных войной привело его в обескураженное состояние. Не верил в увиденное, как не верилось в счастье той роженице, что в госпитале принесла мальчика. Получив консультацию у врача, Вячеслав рванул из госпиталя сломя голову, словно из прокаженного дома, настолько его потрясло неожидаемое скопление здесь земляков, и столкнулся в дверях с Владимиром Бугаевым. Вовсе онемел! Друг был одет по-летнему, в светлые брюки, в тенниске, в кепке, скуластое лицо слегка загорело, в светлых глазах легкая озабоченность. На груди сверкал орден Мужества. В правой руке костыль. Володя прихрамывал. Костыль и хромота выдавали в нём инвалида. Оказалось у друга от нагрузок на культе недавно появилось болезненное покраснение, и он, не ожидая предварительной договоренности, приезда в Сухобузимское Егорычева, сам появился в городе.

Как водится, решив свои вопросы, друзья встретились на квартире у Егорычева. Мама Славы находилась на работе, и парни сами себя обслужили: на небольшом кухонном столе, накрытом цветной клеенкой, на которой красочно изображена клубника в блюде с ажурными листочками вокруг, появились две бутылки водки, буженина с колбасой, малосольные огурчики из холодильника, приготовленные вчера мамой, белорусский сыр «Брест-Литовск», нарезка хлеба. Звеня хрустальными стограммовыми рюмками, перебрасываясь шутками, междометиями и улыбками, друзья уселись, и было крепкое возлияние за всё прошлое и настоящее. Рассказы, рассказы и рассказы друг о друге. Из всего услышанного и сказанного сделан вывод, что потерявшему на поле боя часть себя или часть крепкого здоровья не так-то легко на гражданке получить право на справедливость. Иногда так и хочется выхватить из кобуры что-нибудь и застращать чиновника или чиновницу, что однажды случилось с прапорщиком-добровольцем, потерявшем левую руку и доказывающем, что он лишился её не на охоте на медведя, а на передовой в Донбассе. В следующий приход в контору он нацепил портупею с пустой кобурой, и когда вошёл в раж от спора, кинул руку на бок, щёлкнул кнопкой и, выбросив резко кулак в чёрной перчатке с торчащим вперёд указательным пальцем, навёл «пистоль» на чиновницу. Та по-акульи, раскрыв нижнюю челюсть, упала от страха в обморок.

«Вот так с вами надо разговаривать! – веско сказал прапорщик, – принесёшь теперь мне документы на выплаты до копейки прямо мне на квартиру сама! – повернулся и ушёл».

– Не верится, дружище, в такое, а ведь это не анекдот, – сказал Бугаев тягуче и безрадостно, – будь у прапора пистолет, точно в состоянии аффекта пришил бы эту акулу, как оказалось, принуждающую раненых к солидным чаевым. Разбирательством занимался ветеран чеченской войны. Он вывел взяточницу на чистую воду.

– Молодец ветеран. Тебе-то не пришлось подобным образом выколачивать льготы? – спросил Вячеслав.

– Не пришлось, но пороги всё же обивал. Ты же слышал о том, что в хаосе девяностых существовали клубы воинов-интернационалистов в разных городах. Афганцы объединялись. Они помогали друг другу решать сложные житейские вопросы. Решали проблемы с инвалидностью, с трудоустройством, с жильем. В нашем городе по их примеру тоже наметилось подобное братство ветеранов и инвалидов СВО. Организаторы движения – раненый офицер, списанный подчистую, и его жена юрист. Особенно жгуча проблема с протезированием. Пока я не могу с протезом полноценно работать на своей технике. Ты знаешь, как я вкалывал до призыва. Пахал, что называется, по две смены. Теперь больше стою, вот и сюда попал после очередной нагрузки. Пенсию получаю не ахти какую. Я бы предпочел не получать её, а самому зарабатывать.

– Пенсия – не свет в конце тоннеля. На неё не проживёшь.

– Ты когда назад, я бы познакомил тебя с ребятами из движения. Думаю, это хорошая светлая сила.

– Через неделю.

– Что так спешишь, думаешь, без тебя Крынки не отстоят?

– Отстоят, Вова, отстоят, – с горячей убежденностью сказал Егорычев и понизил голос: – Но там моя Слада. У нее тоже есть травма ноги, полученная в боевой обстановке. Вместе поедем в Алупку или в Алушту. Мне предписано, а она возьмёт отпуск. К осени вернусь в полк запускать дроны смерти, но и науки – как надо воевать в современном мире.

– Ты рвёшься к жене. С тобой понятно – ты женился. На мой взгляд, эта странная тяга – великое дело. Человек от тебя далеко, рядом ходят девушки-красавицы, а вот к ним душа не зовёт. Почему? Меня стало тянуть к однокласснице Людочке. Ты её по фоткам знаешь и моим рассказам. Первая любовь вспомнилась с умилительными подробностями, представляешь, в дни мобилизации, а к другим я равнодушен. Она не обладала броской внешностью, но мне очень нравилась. У неё ум заменил красоту, одни скромность и достоинство.

– Где она сейчас? Ты говорил, уехала.

– Да, она горный инженер, в Норильске, но без семьи.

– Ты напиши ей, закинь удочки.

– А дальше что? Я на протезе туда не дойду, а ей в селе негде работать – не агроном, не зоотехник.

– В администрации умные люди востребованы. Сколько угодно работают не по дипломам.

– Это мысль, дружище, надо быстрее дом строить!

– Вот видишь, одна голова хорошо, а две лучше.

– Вот за это давай выпьем! Наливай!

Они с настроением выпили, и разговор продолжился.

– Тебя потянуло перед призывом к Людочке. Я объясняю это тем, что сердце и душа почувствовали опасность, и она сыграла сердечную роль, обострила. Я ведь тоже перед призывом стал решительным и сделал Сладе предложение. Чувства обостряет опасность и даёт им выход, выход решительности. Мне кажется, всё логично, но вот у меня контузия, она вовсе обнажила чувства. И не только у меня, у Слады тоже. Как она не хотела меня отпускать из госпиталя и сюда, домой. Какими печальными глазами смотрела на меня. Как же я могу находиться в этом далеке от неё за тридевять земель! А она там в опасности.

– Я понимаю тебя, лучше быть поблизости, как оберег друг другу, – задумчиво говорил Володя, а Слава увидел в этой задумчивости прилив тонкого чувства любви к девушке и сожаления, что она не с ним, а на Крайнем Севере, и друг попытается приблизить к себе.

– Я слышал о твоем конфликте в госпитале с укропом. Чего ты его задрал?

– Зло взяло на его тупость. Видит, что к нему медики обращаются, как к своим ребятам. Стало быть, такая властная установка, а всё равно нас оккупантами называл. Лежал в палате для пленных под капельницей, а нас костерил. Я случайно услышал. Вот меня и взорвало. Если твою башку бандеровцы накачали всякой гадостью, так здесь-то задумайся: правильным тебя воздухом накачали или нет? Не хотят задумываться, не хотят знать, что «оккупанты» восстанавливают разрушенный Мариуполь всей страной. Жители возвращаются в новые дома, получают работу, а пенсионеры – пенсию.

– Возможно, не видят смысла. Верят, что с поддержкой НАТО победят и боятся будущего возмездия за пребывание в плену?

Друзья не знали о том, что раненый украинец довольно начитанный, с ним беседовал полковник Иванов с определенной для себя целью: понять, насколько изуродована душа человека. И дело тут не в тупости людей, а во всё той же пропаганде фашизма, исходящей от реакционной части населения и поддерживаемой верховной властью, ставшей идеологией страны. В то же время парни понимали и знали то, откуда выросли ноги этой идеологии, кто её насаждает, кто платит и кто получает, то есть продаётся. Знали и понимали то, что они, как ассенизаторы, должны вычистить Украину от этой заразы, как бы тяжело не быть в роли очистителя.

– Меня стало удручать то, что, вернувшись в полк, продолжу своё небогоугодное дело – уничтожение себе подобных, как каждый из нас, поскольку иного исхода, кроме победы, нет, – невесело говорил Егорычев. – Моё солдатское огневое назидание доходчиво для таких же солдат, как я, но не для киевской зомбированной верхушки.

– Коль не списан, а годен к строевой, должен драться в полную силу своих мышц, сноровки и опыта, – сурово отвечал Бугаев. – Мужики на той стороне не знают, за что воюют, за какую землю? Земля эта уж не принадлежит Украине, а наша, российская, как и была столетие назад. Разъясняй огнём без сомнений.

– Иного, к сожалению, не дано. Я хочу спросить: наступит ли то время, когда только дроны света и добра полетят к людям, а не убийцы, дроны справедливости и созидания, любви к ближнему, не убий, не укради, не предавай Отчизну? А начинающий поэт «Крылатый» сочинил бы стихи и музыку для песни не о ланцете-камикадзе, а о себе самом или просто о человеке труда, запускающего дроны мира!

– Правильные мысли, дружище!

Говорили друзья о том, что здесь, в Красноярске, идет та же кровавая война, наполняющая госпитали ранеными, только не слышно канонады. От неё нет спасения нигде, как нет спасения от казнокрадов, взяточников и подхалимов. Вон известного депутата Законодательного собрания за взятки осудили на приличный срок, другой депутат с рылом в пушку рванул от Фемиды за кордон и числится в розыске. Это народные-то избранники! А что говорить о крупных чиновниках, получивших портфели от власти?

– Представляешь, Вова, знакомый мамин священник, кому она на молениях исповедуется, ушёл на войну!

– Почему? Решил заработать на свечки или не может видеть несправедливость, творящуюся в миру?

– Не знаю, может, от отчаяния? Мама говорит, что решил помочь братьям по вере восстановить справедливость, попранную западными католическими и иудейскими недоверками руками кровавой киевской хунты.

– Он что, добровольно нарушил заповедь – не убий?

– Нет, он винтовку в руки не берет, возглавил санитарную бригаду, выносит с поля боя раненых наших и вражеских солдат, имеет медаль «За спасение погибающих». Мама утверждает, что он представитель Бога на СВО. Якобы на одной литургии услышал глас, который повелел ему идти туда, где боль и страдания, чтобы своими спасительными действиями помогал несчастным выживать. Чувствуешь, какая в этом сила, как она действует на умиротворение? Вернулся в свой храм в отпуск по ранению. Мама говорит, носит медаль во время службы, гордится.

– Мы с тобой воспитывались атеистами. Наши родители тоже, но вот в трудную минуту они, а по инерции – мы, вспоминаем Бога, – искренне сокрушался Володя. – И я думаю, нам, пострадавшим от войны, надо сердцем обращаться к Всевышнему за помощью. Я это потихоньку делаю, и знаешь, легче становится на душе, вроде как глоток свежего воздуха проглотил в душный день.

– Ты прав. Военная опасность заставляет обращаться к Богу. Во время срочной службы и контракта я не помню, чтобы просил у Господа защиты, а теперь прошу. И заметь, никто на передке над этим не смеется, поскольку каждый втихушку молится и крестится. Многие это делают, не скрываясь.

– Скрывать стремление к добру не стоит. Служители храмов войну не пропагандируют, зовут к миру, к свету, к состраданию и милосердию, – задумчиво говорил Владимир. – Идёт специальная военная операция, мы её участники. Есть ли с нашей стороны стремление к этим категориям?

– Есть, бесспорно. Но замечу: если враг пришёл на твою землю, хочет тебя поработить, его надо бить и истреблять без жалости и сострадания. Наша военная операция сложна для восприятия многим. Не каждому понятна необходимость вести её. Бывшие соотечественники дали себя обмануть и оказались втянутыми западными темными силам в эту бойню, – жестко говорил Егорычев. – Пуля попала в руку, вовремя не пролечили, пошла гангрена, оттяпали руку. Так и с Украиной случилось.

– Я замечу, что наша Гражданская война была более жестокой: отец шёл на сына, брат на брата.

– Думаю, не совсем так, дружище. Это так преподнесли при советах. Я не верю в такую версию. Жестокость гораздо страшнее в жутких масштабах: сословие уничтожало сословие. Ненависть одних за многолетнее нищенское существование вылилась на цветущее дворянство – белую кость. Пропаганда идеи всеобщего блага показала свою силу. Состоялось ли это благо? Нет! – рубанул кулаком по столу Егорычев.

– Разве не то же самое мы имеем теперь? Сила пропаганды иной идеологии вылилась в ненависть к русским, хотя они такие же русские – производное одного корня.

– Украинцам не повезло с пастухами. Все они были не лукашенки, а муссолини и гитлеры. Сострадание и милосердие у них волчье.

– Слава, пожалуй, ты оскорбляешь серого зверя!