Вместе с Егорычевым в палате лежал любитель музыки, песен и поэзии прапорщик «Крылатый». От контузии парень потерял слух, который под воздействием терапии медленно восстанавливался. Однажды он стал напевать боевую песню. Егорычев разобрал знакомые имена: Железняк, Херсон, но всю песню тот не показывал.

– Ты о чем поёшь, в моём Красноярске есть улица Железняка, матроса и партизана, который шёл на Одессу, а вышел к Херсону, под которым погиб. О нём?

– Угадал. Я всю песню не знаю, только часть. Мне нравится в ней ударная сила музыки.

«Странно, – стал размышлять Егорычев, – Красноярск за пять тысяч километров от Херсона, сухопутный город, к морским делам не имеет отношения, не побратим, а вот улица названа именем матроса?»

Раньше Слава не задумывался, что, где как названо, а вот тут заинтересовался: за какие заслуги? Стал выяснять. Никто ничего о Железняке в Херсонской области не знал, сосед-пациент «Крылатый» – отрывочно. Он, кстати, тоже оператор беспилотников армейского подчинения. О матросе знала Слада. Она как раз училась в государственном медицинском университете, что стоит на улице Партизана Железняка, и рассказала его историю. Анатолий Железняков был балтийский моряк-анархист. Прославился тем, что разогнал Учредительное собрание в первый год после октябрьского переворота. Депутаты разных фракций нанесли поражение большевикам на выборах руководящего состава собрания. Получив меньше трети голосов, они покинули зал. Ленин увидел угрозу своей власти, приказал председателю Центробалта Павлу Дыбенко разогнать «Учредиловку», где депутаты пытались в ожесточенных спорах определить политическое устройство России. Все что Егорычев знал, рассказал коллеге.

– Чёрт-те что и сбоку бантик, – сказал сосед. – Я думаю, что этого матроса больше всего прославила песня о нём. Её пели пионеры и комсомольцы, не понимая значения разгона Учредительного собрания как конституционного органа революционной России. Я пытаюсь сочинить песню об операторах БПЛА, изменяющих тактику ведения СВО. Вот, послушай начало без музыки. И он глуховатым баритоном начал выводить:

– Как тебе содержание? Не хватает до полного ажура, конечно, музыки, я могу подобрать на гитаре, но где ж её взять.

– Надо заказать гражданским, Сладу Святославовну озадачим.

– Такую строгую красавицу по пустякам страшно озадачивать, – испугался сосед.

– Беру на себя проблему, как-никак она моя жена.

– Слада Святославовна – твоя жена? – не поверил «Крылатый», – впрочем, воображать полезно для самолюбия. Я вот иногда воображаю себя чуть ли не Высоцким. Голос мой чем-то похож, гитарой владею, вирши иногда строгаю. Пообтешусь на передке, глядишь, и обо мне заговорят, как о Железняке.

– Ты старшего лейтенанта Гладышева знаешь?

– Вместе с ним в Центре стажировались.

– Так вот он тоже не поверил. «Мечтателем» нарёк. А потом сел в калошу со своим недоверием.

– В таком случае я умываю руки и укрываюсь одеялом с головой. Буду сидеть, как суслик в норе.

– Ты можешь где угодно сидеть, а песню допиши. За мной гитара, за тобой песня. Глядишь, концерт в госпитале устроим. В первую очередь эта песня зазвучит. Я читаю стихи круто, в школе дипломы получал, в армии – тоже. Вот куда нас Железняк с выходом к Херсону забросил! Идёт?

– Мечта поэта!

– Поскольку я ходячий и консенсус найден, пойду, разыщу доктора Сладу, озадачу. Между прочим, тоже на гитаре шпарит, вольётся в нашу труппу.

Гордиенко в эти минуты кого-то спасала на операционном столе, но Егорычев выяснил немаловажное. Утром в госпиталь прикатила волонтер Катерина. Недаром же говорят: язык до Киева доведёт. Вот и у неё такая же петрушка, из разговоров с докторами узнала, что тут лечится знакомый сержант, решила повидать его и расспросить о начальнике Гладышеве. В госпитале снова появится вечером, потом их миссия пойдёт в Алёшки. Егорычев хлопнул в ладоши:

– Вот чёрт, упустил возможность решить вопрос с гитарой! Не всё потеряно, не в рай тороплюсь, дождусь Катерину. Расскажу о Гладышеве, наверняка не знает о новой звездочке на погонах. Подскажу, как добраться.

С тем и вернулся в палату, поведал музыканту, что да как, поинтересовался, пришло ли вдохновение, чтобы дописать стихи для песни.

– Шустрый ты, как веник. Махнул – и комната чиста! Тут надо ого-го сколько руды перелопатить.

– Если лопата есть – бузуй!

– Лопата при мне, да черешок сломался, хватит и того, что написано, пока гитары нет. – «Крылатый» сделал паузу, продолжил несмело и настороженно. – Пока ты ходил, у меня появился вопрос: смогу ли я пережить СВО, чтобы дописать песню, если не комиссуют? Тут твоя Слада может мне помочь. Не бесплатно, конечно.

Вячеслав нахмурился, зло уставился на «Крылатого».

– Ты откуда родом?

– Это имеет значение?

– После такой песни… За кого ты нас принимаешь, прапорщик?

Егорычев понимал, что война быстро высвечивает человеческие недостатки, показывает, кто ты таков и с чем тебя можно съесть, с перцем или с луком. Он вспомнил тот случай с катерами десантников, по которым так никто и не ударил, а Гладышев спрашивал у полковника: почему? Тот ответил, что комбата отстранили от должности, идёт разбирательство. Они тогда плохо подумали о командире батареи, а Бакатов заявил, что война легко находит людей с двойным лицом и нечистой душой, любит их и очень ценит.

В таком случае у «Крылатого» тоже два лица. Настоящее не то, с каким он писал песню, а второе, с каким предлагал взятку за справку о тяжёлой контузии и негодности к строевой службе. Егорычеву расхотелось доставать гитару, но при встрече с Катериной оказалось, что она моталась почти весь день, выполняя заказ Слады на эту самую гитару. Привезла не только семиструнную, но добавила балалайку, скрипку и аккордеон. В ординаторской почти при всех докторах балалаечница Катерина показала попурри на народные русские песни «Косил сено старичок», «Ночка тёмная», «Солдатушки, бравы ребятушки», вызвав восторг и восхищение. Тут же нашлись другие музыканты. Слада взяла гитару, анестезиолог – аккордеон и выдали каждая свою мелодию. Бурно отхлопав самодеятельным артистам, главврач сказал:

– Чтобы не отрываться от музыкальной жизни, предлагаю любителям составить концертную программу и показывать её почаще. Какие инструменты еще понадобятся?

– Правильно, в репертуар включить новые песни о Донбассе, – сказала Слада Святославовна, – пациент Егорычев говорит, что его сосед по палате написал стихи о себе – операторе беспилотников. Его можно привлечь.

– Хорошо, будете организатором и дирижёром.

– Дирижёр из меня аховый, а капеллу могу организовать, опыт университетский есть.

Прошлое и опыт могут быть востребованы в любое время, особенно на войне, на ней же не только убивают, но и живут, да ещё как. Вон у них роженица в госпитале, медсестра из медсанбата, мальчика вчера родила. Рада-радёшенька, кормит грудью младенца и не верит сама себе со слезами на глазах, что всё так благополучно вышло. И уже в полк сообщили мужу-артиллеристу, ждёт счастливая-рассчастливейшая. Он не только сам приедет, но и брачный документ, подписанный командиром дивизии, привезёт. Как видите, счастье тоже бок о бок с войной живёт. Живёт и побеждает, вопреки смертям создаёт новые семьи и жизни.

Музыка во все времена безостановочно гремит не только в концертных залах, но и в окопах, в блиндажах, в госпиталях и ординаторских, а силу имеет неимоверную. Ту, которая поднимает дух, укрепляет веру в добро и в то, что когда-то война станет противна миру и на неё наложат табу. Случится ли такое или нет, никому неведомо, даже Всевышнему, а потому пусть музыка поскорее зазвучит в госпитале. Слада Святославовна, выслушав Славу о сочиненных напевных стихах соседом, решила послушать и определить, насколько они ритмичные и глубокие по содержанию. Если понравятся, то до выписки парня из госпиталя разучить, отрепетировать новинку и дать в концерте в авторском исполнении. За два часа до отбоя, освободившись от дел, пришла в палату с гитарой. Две кровати там пустовали после выписки раненых и, слава богу, пока не были заняты. Вполне можно, не нарушая покой пациентов, провести первую пристрелку. Войдя увидела, что оба пациента лежали на кровати пластом. «Крылатого» она назвала по имени:

– Евгений, как вы себя чувствуете? – и, видя потерявшегося парня от смущения, приветливо и тепло улыбнулась, а для Егорычева улыбка была всегда обворожительная и жемчужная, для «Крылатого» – и подавно, мягко и доверительно сказала: – Вячеслав Егорычев нам рассказал о том, что вы написали стихи и напели их. Могли бы вы повторить снова, но пока без гитары?

Евгений торопливо сел на кровати, свесив голые ноги, и, пряча их от доктора, спросил:

– Вы разбираетесь в музыке?

– Да, в детстве окончила музыкальное училище по классу баяна, но избрала благородную профессию хирурга, а в университете участвовала в десятках студенческих концертов. Особенно люблю народные и патриотические песни.

– Так вы почти профессионал! А я любитель, можно сказать, бард. Я местный бард, я скромный лирик, пою о Родине без панегирик, – он искоса наблюдал за доктором, какое впечатление произведёт его экспромт, и увидел удивление и интерес, но ещё больше засмущался, и кровь ударила ему в лицо. – Чего уж там можно узреть в моих виршах?

– И все-таки, Евгений, пока никто не написал стихи об операторе беспилотных аппаратов. Я бы очень огорчилась, не услышав ваших строф.

– Смелее, брат, стихи и песни тоже могут бить врага, – поддержал Сладу Святославовну Егорычев.

– Хорошо, я не дописал стихи, но и теперь можно поставить точку. – Он собрался и глуховатым приятным баритоном начал выводить первые строки.

На второй строке Слада поймала напев и ритм, сначала тихо, а затем смелее стала помогать певцу аккордами, и что-то стало получаться. Закончив песню, Евгений, уж больше не смущаясь, протянул руку за гитарой.

– Разрешите попробовать?

Удовлетворённая и немного возбужденная Слада, отдавая инструмент, неторопливо произнесла:

– Для первого раза весьма прилично. На мой взгляд, ваш голос прекрасно сочетается с содержанием и вызывает эмоции. Кое-где надо делать акценты более высоким голосом. Попробую расписать вам песню. Создам структуру песни, подберу аккорды, напишу мелодию на слова. От вас жду полный текст. Вы согласны?

– Кто не поднимает руки, тот не сдается, и его уничтожают. Я хочу жить и творить!

– Ваше право, Евгений, гитару не оставляю, спокойной ночи.

Слада заметила, что Егорычев к её затее был сдержан и лишь однажды вклинился в разговор, а назавтра при встрече вдруг стал горячо одобрять идею. Контраст настроения бросился в глаза, как пыль дороги, но Слада выяснять ничего не стала. Ветер же настроения дунул от самого автора.

– «Канюк», ты меня прости за вчерашний намёк. Я до жути не прав. Могу отгрызть себе палец за сказанную глупость, – стал просить «Крылатый» Вячеслава, после того как Слада покинула палату с начинающим поэтом.

– Если искренне осознал, даю тебе петуха. Впредь думай до боли в башке, прежде чем ляпнуть языком по железяке в мороз! – и заулыбался, теперь не надо дуться на соседа за пакостное намерение.

Время на войне скоротечное, дни и люди мелькают перед глазами, как крылья бабочки-капустницы. Не успеешь моргнуть, а она уселась на капустный лист и отложила яйца, из которых вылупятся гусеницы и нанесут вред урожаю. Чтобы не проморгать нападение, надо своевременно защититься и добиться результата. Слада Святославовна торопилась, сколачивая любителей музыки и исполнителей в капеллу. Нашлись музыканты и певцы с приличными голосами, и буквально за день до выписки «Крылатого» и «Канюка», идущих в отпуск, временно-постоянные самодеятельные артисты дали концерт. Слушать его пожелали исключительно все медики и пациенты. Ординаторская оказалась самой большой комнатой, в неё до отказа набились ходячие раненые, лежачих по возможности подкатили на кроватях по коридорам к центру, распахнув все двери палат.

Гвоздём программы стала песня «Крылатого» – «Оператор», которую вызвали на бис. Неожиданно обнаружился дар чтеца у Егорычева, который читал своего любимого Константина Симонова – «Письмо другу», затем Михаила Светлова «Итальянец», получая восхитительные воздушные поцелуи от жены и некоторых медсестричек. Конечно, доминировала организатор, баянист и дирижер Слада Святославовна.

– Мне теперь не хочется покидать госпиталь, – признался Евгений, – здесь как-то легко и хорошо дышится и сочиняются вирши.

– Гляди сюда, «Крылатый», – сказал Егорычев, обнажая правую руку, показывая упругий камень бицепса.

– Ты напрасно ревнуешь, я видел, какими глазами Слада Святославовна смотрит на тебя.

– Тем не менее я закрою за тобой двери госпиталя и только тогда сам выйду наружу.

Иначе быть не могло. Оставшись вдвоём перед минутой расставания, Слада притянула к себе Славу и сказала:

– Ты уезжаешь домой, так передай привет от меня нашему краю, брось монету в Енисей, чтобы снова вернуться на его берега. Потом, как обещал, вернёшься отдыхать в Крым.

– Но не один, а с тобой! – волнуясь, сказал Егорычев, видя, как Сладе с трудом даются расставание и эти напутственные слова.

– Не перебивай меня. Я хочу сказать о другом. Это правильно, ты хоть на короткое время отойдёшь от войны, я остаюсь и буду рядом с ней, продолжу борьбу за жизнь ребят, ради чего я поехала сюда. Но я тогда не так глубоко понимала, что еду ради идеи добра. Оно должно быть светлое и чистое, как молния – предвестник дождя и как благо, пролившись на хлебную ниву. И нет ничего чище и светлее этого действа! Потому в раненом я вижу только человека, человека страдающего, не спрашивая, с какой он стороны.

– Но этим действом пользуются разные силы. В большой степени не созидающие, а разрушающие – те могущественные кланы, что провоцируют и готовят войны. Эти антагонисты не по праву пользуются, а пользуются в очень большой степени, даром молнии, дождя и нивы. У них власть и капитал. Мы – народ – главный капитал. У правильной власти этот капитал созидательный. Вместе мы благо – как для страны, так и для каждого из нас. У чёрной власти этот капитал разрушительный. Мы с ним схватились. И пусть твоя светлая и чистая молния освещает нам путь!

– Ниву нам надо оберегать, ниву! Она ни в чём не виновата, и пусть хлеб с неё взрастит светлого душой человека. Поезжай, Слава, домой со светлым настроением, я буду ждать тебя, мой милый, с нетерпением!