Ульяна впервые собирала клан Кедровых зимой.

Начала с того, что нарисовала раскидистое генеалогическое древо с корнями, идущими от Кондрата Егоровича, и сама удивилась: клан состоит уже из пяти семей. Взрослых, со старшими сыновьями, набралось тринадцать человек, включая одинокую Лидию Ивановну, которая стала своей. Плюс шестеро малышей школьного возраста. И стало ясно, что под широкое застолье горницу придётся временно переиначить. Из неё вынесли сервант и комод, обеденный стол удлинили за счёт кухонного, накрыв двумя схожими скатертями внахлёст, а в углу поставили раскладной летний алюминиевый столик – для мелюзги. Стульев и табуреток добавила Варя, но кое-что принесли от Терентия.

Минули времена, когда приготовления к большому семейному застолью ложились на Ульяну, теперь она разводящая, её задача – согласовать меню с хозяйками, стряпающими каждая на своей кухне. А десять женских рук – это сила! В итоге разносолов навезли столько, что стол ломился чуть ли не в буквальном смысле, скатерть под тарелками не видна, холодильник забит, морозная веранда выручила. Позаботились и о ночлеге: за столом без рюмки нельзя, а после рюмки за руль заказано. И вместе с Варей подготовили в двух домах спальные места, наказав гостям прибыть со своим постельным бельём.

Но за два дня до сбора разбушевался классический мартовский буран, свежего липкого снега навалило чуть не по колено. И Дмитрий пошёл в управу, договорился расчистить от сугробов не только улицу, но и парковку на Алёшином бугре. А на внутренних дорожках и площадке перед домом дворничал сам.

Когда все съехались, и бесчисленные лотки со снедью были принесены в дом, мужчины, скинув куртки и китайские пуховики, столпились на крыльце, – было по-мартовски тепло, почти ноль градусов. Школота сразу увлеклась снежками, самое для них время. А женщины почти молча, с краткими приказными и давательными репликами суетливо принялись накрывать стол. Всегдашней радости семейному застолью не было, как и привычной похвальбы своей стряпнёй; наоборот, в доме явственно ощущалась скрытая тревога.

Наконец Ульяна заняла своё место во главе стола, и это означало, что пора начинать.

Расселись быстро. В непривычной для многолюдного стола тишине, без восторгов и шуток по части вкусных, пальчики оближешь, блюд, женщины сосредоточенно наполняли тарелки, а мужчины – рюмки и бокалы. Изготовившись, молча, не переговариваясь, ждали её слова.

Ульяна раздумывала над этим словом несколько дней. Да, словом, а не тостом. По журналистской привычке даже набросала что-то на бумаге, чёркала, правила, писала заново. Но сейчас, когда на неё были устремлены взгляды дорогих ей людей, собравшихся не на весёлое застолье, а для векового торжественного, со слезами обряда, все заготовки вылетели из головы, заговорило сердце:

– Родные мои… Мы знаем, что ныне лежит на весах… – Собралась, голос окреп. – Не будем обманываться, никакая это не СВО, никакая не специальная военная операция, это война. И сегодня клан Кедровых собрался, чтобы проводить в армию своих сыновей. Нет, не в армию, – на фронт!.. Нам есть на кого равняться, – кивнула на большое, в рамке на торцевой стене, фото Кондрата Егоровича с Золотой Звездой Героя. – Восемьдесят лет наше поколение… поколение его детей жили без войны. Но внукам снова выпала большая война, и для нас, родителей, нет ничего горше, чем провожать на войну своих детей. – Голос дрогнул. – Я так надеялась, так надеялась, что минует нас это горе горькое. Но нет, не минуло… Будем нести свой крест и материнским мужеством вдохновлять сыновей… Никита уже подал рапорт о переводе в действующую армию. Никита, встань… Роман идёт на фронт добровольцем. Рома, встань… Тимофей, мой младший, идёт на фронт добровольцем. Тимоша, встань… Данила, твой младший, Варя, идёт на фронт добровольцем. Даня, встань… Как бы ни стонали, как бы ни надрывались наши материнские сердца, мы не вправе вас удерживать. Нам горько и больно, сердце рвётся, но мы гордимся вами. Кланяюсь вам, дети наши, идущие сражаться за родину!

Четверо крепких молодых мужчин возвысились над столом, и это были величественные минуты семейной истории Кедровых.

Ульяна, подняв рюмку, приготовилась произнести за них тост, но неожиданно вмешалась Алёна:

– Подожди, Ульяна, теперь скажу я… У нас был тяжёлый, со слезами семейный совет… Но Ферапонт тоже принял решение идти добровольцем. Фера, встань!

Пятеро мужчин из клана Кедровых уходили на фронт…

Они стояли молча, а у остальных катились по лицу слёзы – тоже молчаливые, без всхлипов и причитаний.

Немая сцена длилась, наверное, минуту, каждый запечатлевал её в памяти и в сердце, напутствуя сыновей, готовых сражаться за родину не по призыву, а по велению души. Наконец Ульяна снова подняла рюмку.

– Родные мои, сегодня мы поднимем бокал за каждого из вас, но давайте сначала почтим того, на кого мы равняемся. – Повернулась к фотографии на стене. – Кондрат Егорович, вы всегда с нами, вам не будет стыдно за нас.

После тоста, словно по команде, все уткнулись в тарелки, свыкаясь с атмосферой непривычного застолья, не зная, что говорить, и каждый по-своему, думая о сложностях странного военного времени.

Люди среднего достатка, далёкие от бизнеса и чиновного слоя, Кедровы со времён либерального безумства 90-х сторонились политических партий, избегали любых, даже виртуальных, массовых психозов и чурались общественных движений. Но они чутко следили за пульсом времени не только по ТВ, но также по интернету. Между тем в сетях царили раздрай, разлад и разброд в сочетании с сумбуром на грани хаоса, порождавшим сомнения во всём сущем. Эта неразбериха, смущавшая умы, в военное время выглядела по меньшей мере странной. Было неясно, с какой колокольни звон.

Замкнулась большая дуга русской истории, начавшаяся и завершившаяся войной. Громадные пласты разнородных событий вместил в себя мир, лежавший между войнами. Обновлялись эпохи, славные и бесславные, порой драматические. Возникали и затухали локальные конфликты. Чередой сменяли друг друга поколения, колебались границы. Уходили в прошлое громкие даты былых праздников. Но память о войне не меркла, возвышаясь над переменами государственного уклада, ибо хронология войн хранит незыблемые и незабвенные даты, запечатлевшие тысячелетнее историческое движение России. Но если в начале дуги, в 41-м, всё было ясно, порыв народа, вставшего на защиту родины, был всеобщим и добровольцем числил себя каждый, то спустя 80 лет явилось много непонятного, войну восприняли иначе.

Соцсети полнились аватарками с чёрным квадратом, ставшим символом нетвойнистов, встрепенулись извечные подписанты протестных петиций, взбеленились анонимные телеграмщики, любящие родину и ненавидящие государство. Возмутилась прогрессивная общественность: ЛОМы, от которых народ ждал ободряющего слова, заделались молчунами, а тусовка развлекателей публики, владевшая смысловой монополией со времён Болотной и протестных белоленточных прогулок по бульварам, требовала остановить войну, превращая в поле боя и культуру. Мейнстрим театрального мира запрещал артистам упоминания о СВО в контрактах. Объявили себя «вне политики» и выразительно замолчали статусные писатели из плеяды призывавших «убить гадину» в 93-м. Влиятельная околокультурная группа элитариев, включая светочей шоубиза, дезертировала, создав неформальную партию нормализаторов, мечтавших о возврате её «дольче вита» 90-х. Война мешала летать на шопинг в Париж и греться на Канарах. Творческая богема объявила себя пацифистами и называла СВО «этой фигнёй». Под вопли популярного певца «Это не моя война» фронда со светлыми лиТцами призывала валить за рубеж. Профессиональные болтуны, умеющие грамотно кушать устрицы, играя на две лузы, избрали позу созерцателей, а некий балабол всея Руси провозгласил девиз «Да ну их всех!». Пораженцы разных мастей бухтели о корейском варианте, дабы немедля прекратить боевую сечу. Но более всего удивляло молчание государства, которое не использовало полномочий военного времени. Хотя двойственность культурной политики била в глаза: на телевидении были востребованы те, кто молчал о СВО, а те, кто поддержал СВО, почти исчезли с экрана.

И раздвоенная публичная сфера преподнесла сюрприз: в первые недели СВО появились кое-некоторые, бросавшие на добровольцев косые взгляды, – Кедровы ощутили это на своей шкуре. Должное вступило в конфликт с сущим, и чтобы идти поперёк тех, кто гнал духовный самогон, тоже требовалось мужество.

Мысли о непонятной диспозиции на полях духовной брани беспокоили Кедровых «по наследству»: для Кондрата Егоровича это была тема особая. Каждый вникал в неё по-своему, но при проводах сыновей на фронт она становилась колкой, просилась наружу. Мнения начали клубиться ещё на крыльце: мужчины, используя лингвистическое богатство русского языка, обсуждали её.

Дмитрий уловил причину тягостного молчания, поднялся с рюмкой в руке.

– Друзья, идеи по обустройству страны полезно обсуждать в мирные дни. В военное время в наших мыслях одно: пресечь угрожающее родине зло… Запасной родины у нас нет… Или Россия есть, или нам жить незачем… Выпьем за родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём!

– О как завернул! Умеет Дмитрий Кондратьевич вовремя словцо вбросить, – поддержала Ульяна. – Пьём стоя!

Все с шумом повскакивали с мест, загудели, кто-то одобрительно хохотнул, первоначальную скованность как рукой сняло. Словно по команде мозги повернулись в одну сторону: у молодого поколения настало героическое время жизни, а в стране – очистительные времена.

Когда очередь дошла до Тимофея, снова поднялся Дмитрий:

– Сначала скажу об этой провидице. – Положил руку на плечо Ульяны. – Помню, прихожу вечером домой… Кстати, интересная штуковина была в тот день: встреча с бывшим госсекретарём США Бейкером, вы и понятия не имеете, кто это такой, а ведь именно он распинался, что НАТО ни на дюйм не продвинется на восток… Ладно, это другая тема. Так вот, прихожу после этого Бейкера домой, а на кухне стол накрыт. И Уля говорит: выпьем на радостях по чашке чаю, у нас родится мальчик! А потом добавляет: сейчас у всех, кого знаю, родятся мальчики; и значит, по народному поверью, через двадцать лет будет война. Да, да, именно так ты и сказала, я помню. – Стол одобрительно зашумел, и Дмитрий повысил голос: – Минуту… И ты, Уля, сказала: «Верю, русские мальчики сумеют защитить Россию!» Было такое?

Ульяна кивнула:

– Было, было… Тимоша, вот под какие песни ты родился… Я человек не воцерковлённый, но зажгу свечу у чудотворного образа Казанской Божьей матери, молиться буду истово о защите отечества. Знаю, не подведёшь, но ни на миг, ни на секунду не забывай, что смелость должна быть с головой. Ты меня хорошо понял?.. За тебя, родной!

Дмитрий рявкнул:

– Купно за едино! – Увидев недоумение на лице Никиты, добавил: – Товарищ майор, уж вам-то надо бы знать, что «Купно за едино!» – девиз Минина и Пожарского. Все за одного! Стоя!

«Торжественная» часть проводов длилась часа два. И хотя пили по маленькой, каждому идущему на фронт пожелав вернуться с победой и невредимым, языки развязались. Общество разбилось на спорящих и поддакивающих, беседующих об извечных мелочах бытия, о чём-то приватном. Невестки споро обновили стол русским способом – по нескольку порций на блюде, чтобы каждый брал для себя.

Чтобы слегка остыли от горячих тем, Ульяна ударилась в воспоминания о тамбовском детстве, о бабушке Неониле, которая лечила её травами – крапивой, о тогдашнем деревенском быте. Припомнила и бабушкину приговорку, которую та приспосабливала к любому делу.

– Она говорила: на выгоне лошадям и травы хватит, а в работе им овёс подавай! Вроде бы простое крестьянское наблюдение, а с каким смыслом!

Но слушали Ульяну плохо, за столом шли групповые дебаты. И постепенно, по случайным громким репликам, выяснилось, что все щебечут об одном и том же, а вернее сказать, всё про то же: почему в соцсетях идёт непостижимо странная, вызывающая недоумение война о войне? Льётся кровь святая, а наши плюралисты чешут языками… Почему так явственно пролегла граница между народом, воспрявшим душой в грозный для отечества час, и крикливой публикой, задающей тон в публичном пространстве?

И тут поднялась с бокалом Лидия Ивановна.

– Позвольте мне…

Ульяна своим быстрым умом, который привечал в ней Кондрат Егорович, сразу всё поняла. Постучала ножом о полупустую бутылку.

– Прошу тишины. Рома, Надя, тихо… Данила… Слушаем Лидию Ивановну. Сдаётся мне, она нам, несмышлёным в этих вопросах, кое-что объяснит. Верно я соображаю, Лидия Ивановна?

– Нет, Ульяна, я хочу произнести тост за славный клан Кедровых, с которыми меня по милости Божией свела судьба. Пять сыновей отправляет клан Кедровых на фронт! На таких, как вы, Россия веками держалась и сегодня стоит. Мы с Матвеем шёпотком обсуждали, как звучит тема о войне в социальных сетях, и мне есть что по этому поводу сказать. Но сначала хочу поднять бокал за всех вас. Без пафоса, с глубоким чувством. Я счастлива, что на моём родном Алёшином бугре, откуда вся Россия видна, живут люди, которыми Россия сильна. Верю, без Божьего промысла здесь не обошлось… И в грозный час, когда сгустились тревоги, я здесь, вместе с вами, на Алёшином бугре… За вас, дорогие Кедровы.

– За себя пьём стоя! – на этот раз скомандовал Никита.

Когда угомонились, Ульяна вернулась к прежней мысли:

– Лидия Ивановна, по-моему, я всё же не ошиблась. И послушать вас о нынешнем расколе очень интересно. Не знаю, кто как, – обвела рукой стол, – но мы с Дмитрием вроде бы всё понимаем, наплыв западных умствований идёт неспроста. У него в институте тоже народа с душком хватает. И ждуны есть, и те, кто с чёрным квадратом. Однако я не зря говорю «вроде бы», чувствую, понимание не полное, есть загадки.

Лидия Ивановна снова поднялась.

– Извините, я привыкла вещать с кафедры, сидя могу только тет-а-тет беседовать… И сразу, Ульяна, отвечу, что на сей раз дело не в западных умствованиях. Конечно, из-за кордона, как всегда, подогревают, не без этого. Но у наших нормализаторов свой интерес, они понимают, что страна на пороге перемен, противятся. Это ясно, как божий день. Важнее ответить на вопрос, кто они, эти нормализаторы.

– Как кто? – с жаром воскликнула Алёна. – Среди писателей их полно, особенно среди статусных. Жили вкусно, премиально, издавались на Западе. Война им все карты путает, вот и заделались пацифистами, воду мутят. Уж я-то эту публику знаю.

– Я задаю вопрос «кто они?» не в конкретном, а в более широком смысле.

– Алёна, не шуми, – вмешалась Ульяна. – Лидия Ивановна всегда в корень смотрит, по части идейных столкновений у неё своя точка зрения. Правильно я вас понимаю, Лидия Ивановна?

– Видите ли, Ульяна, надо разобраться в глубинных процессах, идущих в обществе. А для этого, между прочим, особых исследований не требуется, всё на виду. Смотрите, как поменялась жизнь после перестройки, когда, по Блоку, «закон крушился о закон». Говорю не о политических переменах. Отменили институт прописки, есть кров – живи где хочешь. Исчезла зависимость от членства в КПСС – делай карьеру по своему усмотрению. Для религиозного сознания – полная свобода. А интернет? В России всё не так, как в мире.

Дмитрий только руками развёл.

– Лидия Ивановна, на этот счёт у нас с вами давний спор. Интернет, как дважды два четыре, во всём мире одинаков, в этом его сила.

– Технически – да! А по воздействию на умы – тут уж, Дмитрий, извините. Опыт цветных революций показал, что сетевое общение – это оружие передовых слоёв общества: оставим политику в покое, вы же говорите об интернете как таковом. Но в России-то всё наоборот, Дмитрий! В России интернет повлиял на рост самосознания глубинной толщи, позволил рядовым людям вырваться из повседневного быта, приобщиться – пусть онлайн! – к вершинам новой жизни. Но открыв для себя эти вершины, после онлайн они начали рваться офлайн, стремясь преуспеть в реальной жизни. – Выразительно глядя на Дмитрия, сделала паузу. – Дмитрий, а теперь суммируйте те изменения, о которых я сказала… – Опять пауза, и восклицание: – Разве не напоминают они в совокупности формирование в народных глубинах новых красных сотен!

– Лидия Ивановна, я знала, что вы на происходящее в России смотрите с этнокультурной точки зрения. Вот вы на неё и вырулили.

– Но она помогает понять странную «войну по поводу войны», которая нас беспокоит. Кстати, я не упомянула о низовом протесте против забвения моральных ценностей, которые напрямую связаны с национальными корнями. Об этом и иерархи православной церкви проповедуют. Вспомните великое поклонение народа поясу Богородицы, привезённому с Афона… Извините, я, кажется, слишком увлеклась, сидит во мне неискоренимое лекционное начало, всю жизнь этим занимаюсь…

Тут уж стол зашумел дружно: нет-нет, продолжайте…

– Тогда подведу итог. Рост глубинных народных стремлений в новой России без натяжек можно уподобить стихийному формированию новых красных сотен, как это было и триста, и сто лет назад. И не право-левые политические пристрастия, не социальные различия лежат в глубинной основе русских противостояний, а вековая борьба двух этнокультурных типов людей. Я их называю допетровцами и петровцами, красными сотнями, идущими из времён Степана Разина, и прозападными петербуржцами… А война выплеснула на поверхность этот подспудный конфликт. Вот, собственно, в чём суть дела.

– Простите, но на вопрос, кто такие нормализаторы, вы так и не ответили. – Алёна явно встала в оппозицию.

– Видите ли, Алёна, мы ведь пытаемся осознать процессы, идущие в обществе, понять, почему вокруг СВО, которая требует единства, много разноречивых мнений. И я хотела объяснить, что борьба двух этнокультурных типов русских людей – это вековая основа исторического движения России, более глубинная, нежели политико-социальная рознь. Я счастлива, что присутствую при великом событии – клан красносотенцев Кедровых благословляет на защиту родины своих сыновей. Но я вовсе не желаю изничтожения тех, кого причисляю к петербуржцам, ибо в сложном взаимодействии этнокультурных русских типов и есть неведомая Западу неизбывная сила России. Другое дело, что в военное время власть обязана занять чёткую позицию, приглушив стенания нормализаторов и возвысив голос Кедровых – извините, произношу фамилию с прописной буквы, ибо вас десятки миллионов. А власть поступает наоборот… Для меня это загадка.

Услышанное предстояло переварить, и над столом повисла тишина. Наконец Дмитрий хмыкнул:

– А меня вы, Лидия Ивановна, записали в петербуржцы… Но знаете, о чём я думал, слушая вас? Каждый день СМИ твердят, что в Америке рулит подспудное глубинное государство – дип стэйт, я этой темой профессионально занимаюсь. А в России всё наоборот: у нас глубинный народ, который на переломах истории решает судьбу страны. Разве не так?

– Недавно я по надобности полезла в философскую энциклопедию, выпущенную в 1994 году. И знаете, что обнаружила? Оказывается, цель российских преобразований, затеянных в ту пору, состояла… В чём, вы думаете? Цитирую наизусть, не запомнить этот перл невозможно: «В приближении к западной цивилизации». Вот какую задачу ставила перед собой власть! И кто помешал? Да, Дмитрий, глубинный народ. Хотя ценой громадных лишений…

Ульяна понимала, что долгое застолье подходит к концу, все устали, и не столько от выпитого, сколько от душевного напряжения. И ей было ясно, чем должна завершиться эта трогательная семейная встреча.

Поднялась с рюмкой в руке.

– Сегодня у нас необычное застолье. Сказано всё, что мы должны сказать, провожая сыновей сражаться за родину… Давайте, мои родные, поднимем главный тост.

Набрала в грудь воздуха, громко выдохнула:

– За Победу!