Встреть Алёну на улице, Кондрат не признал бы внучку – всего полгода не виделись, но она преобразилась: в дверях квартиры он увидел статную молодую женщину в тёмно-зелёной юбке плиссе чуть ниже колена и светло-зелёной кофте с напуском. На шее приметный оранжевый платок с большим узлом на груди, лицо в умеренной, но внятной «боевой раскраске». В сознании Кондрата внучка значилась как застенчивая девушка, входящая в возраст, но перед ним стояла – да, именно молодая женщина, уверенная, знающая себе цену.

На полшага сзади – мужчина с растрёпанной вьющейся шевелюрой, в руках букетик белых гвоздик.

– Здравствуй, дорогой деда! Давно не навещала, но знаю, что ты в добром здравии. – Алёна чмокнула в щёку. – Я предупреждала, буду не одна, это Валерий Трофимович Фильчагин.

Прошли в гостиную, где был накрыт стол для чаепития, и восседавшая за ним Зинаида, расцеловавшись с внучкой, объяснила гостю:

– Вчетвером у нас разместиться можно только за столом, вдобавок намечался пятый собеседник – Никита, младший брат Алёны. Но сегодня он не смог прибыть. А приглашать гостей за пустой стол – не в наших правилах.

Фильчагин с укоризной глянул на Алёну, и та взяла вину на себя:

– Бабуля, это моя оплошность. Валерий Трофимович предлагал взять торт к чаю, да я отсоветовала. – Хихикнула. – Думала обойтись фуршетом, а вы банкет затеяли, только рябчиков в сметане не хватает. От вас просто так не вырвешься.

Само собой, Кедров начал застольный разговор дежурно – с вопроса о подготовке диплома. И, получив небрежный ответ «Никаких проблем!», пошёл глубже:

– А перспективы трудоустройства? Зарплатные ожидания?

На этой теме Алёна забуксовала. Сначала сообщила своему спутнику, что Кондрат Егорович – человек старых правил и мыслит прежними категориями, когда студентов «распределяли». Потом принялась сбивчиво излагать деду жизненные планы, которые сводились к поиску заказов от модельных агентств.

– На дизайнеров по тканям нынче спрос. А у меня, деда, – постучала пальцем по лбу, – идей полна коробочка, есть и ситец, и парча. Глядишь, и придумаю что-то вроде чёрного платьица ар-деко. Пробьёмся… Без шума и пыли, не вставая на мегакаблы.

– Что за мегакаблы? Что за ар-деко?

Алёна рассмеялась:

– Ты этого не изучал, деда. Маленькое чёрное платье в стиле ар-деко придумала Шанель – теперь это классика. А мегакаблы – дешёвый тусовочный жаргон, очень высокие каблуки.

– Экстравагантная, однако же, ты дама, – покачал головой Кедров и принялся задавать нудные, порой повторные вопросы, побуждая внучку к обильному словотечению. Назидательно вспомнил о велосипеде, который устойчив только в движении. В общем, скучно брюзжал, вдоволь натолок воду в ступе, после чего обратился к гостю:

– Валерий Трофимович, вижу, эта тема вам неинтересна. Но мы затребовали внучку, дабы обсудить кое-какие домашние проблемы, и опасаюсь, для вас они скучны. Потому у меня предложение: Алёна, удались-ка с бабушкой в Никиткину комнату, она тебя посвятит в наши беспокойства. А мы побеседуем об основах мироздания. – Алёна от недоумения даже рот открыла, но Кондрат повелительно подстегнул: – Рот будешь раскрывать у стоматолога. Вопрос нешуточный, для тебя есть партийное задание. Иди, иди…

Он знал, что делает, у него была чёткая программа действий. И отослав внучку, двинулся по «пунктам» дальше.

– Понимаете ли, Валерий Трофимович, я человек старой школы, всю жизнь занимался кадрами, тысячи людей через меня прошли. И когда общаюсь визави, извините уж, вечно любопытствую, из какой сферы деятельности мой собеседник. Привычка свыше нам дана…

Фильчагин взъерошил волосы – это был его дежурный жест.

– Кондрат Егорович, нижайше прошу обойтись без имени-отчества, возрастом такого уважения не заслужил. Друзья меня кличут… Я из литературной среды и среди писателей зовусь Трофимычем.

– Из литературной! – в крайнем изумлении воскликнул Кондрат. – Очень, очень интересно! Я был от неё далёк, но зато близко знался с главным литературным начальником Марковым Георгием Мокеичем, мы земляки. Слышали о таком?

Трофимыч поиграл бровями.

– В нашей среде это имя особым авторитетом не пользуется, никто знать не знает, что он написал.

– А я вам вот что скажу. Марков принадлежал к редкому типу людей, осознающих, если позволительно сказать, цвет своего таланта. Он ни в коем разе не мнил себя великим писателем, считал, что получает награды-премии как руководитель Союза писателей – а здесь-то он и впрямь был талантлив. Умнейший человек, о-очень глубоко знал писательскую среду, порой та-акое рассказывал…

Это был стартовый мазок художника, начинающего писать картину маслом. Кондрат, заранее всё вызнавший о Трофимыче и Алёне, не скупился на фальшивые эмоции. И угадав, что зажёг в собеседнике интерес, поддал жару:

– Кстати, вы знаете, что случилось на последнем съезде писателей СССР? Не слышали? Ну как же! Во время отчётного доклада Марков вдруг умолк и стал падать прямо на трибуне. Спазм, едва успели его подхватить. А в президиуме Горбачёв… Представляете? Та ещё возникла ситуация, символическая, доклад-то не он дочитывал. А что было, когда Рейган приехал? Приём Горбачёв устраивал в Доме литераторов, вот Марков по дружбе и поведал, что творилось, когда американцы потребовали комнату парткома, примыкавшую к ресторану, переоборудовать под персональный туалет для Рейгана. Прыжки с шестом!

– Вы меня заинтриговали, Кондрат Егорович, – не выдержал Трофимыч. – Моё писательское поколение ни о чём подобном не слышало. Никак не думал, что дедушка Алёны – кладезь интереснейших подробностей прошлого.

Это был первый, пока мелкий прокол Трофимыча, и Кондрат воспользовался им, чтобы «поставить себя».

– Дедушка, он на огороде с лопатой. Вы, возможно, обратили внимание, что Алёна называет меня деда?

От неожиданности Трофимыч вздрогнул.

– Извините…

Кондрат сделал следующий ход, вкинув немудрёную придумку:

– А если продолжить про Маркова, могу рассказать нечто забавное из семейной хроники. Однажды приехали в Переделкино с Алёнкой. Она ещё в школу не пошла, а была страсть какая говорливая. Георгий Мокеич и пошутил: «Не иначе писательницей станет». Но в данном случае он ошибся. У Алёны ни малейшего интереса к литературному творчеству нет.

И тут Трофимыч прокололся по-крупному:

– Ну, это как сказать… Мне кажется, наоборот, она очень даже чувствительна к словесности.

– Не верю своим ушам! Не может быть!

– А я вас уверяю, Кондрат Егорович. Алёна явно тяготеет к художественному слову, чувствует его. В нашу тусовку вошла, как по маслу. – Слегка хохотнул. – Когда я говорю «как по маслу», вечно вспоминаю Берлиоза, попавшего под трамвай из-за пролитого Аннушкой масла. Алёна считает, что я напоминаю об этом с намёком, в литературной тусовке, мол, можно и голову потерять.

Кедров откинулся на стуле, хитро прищурился:

– Есть старое русское правило: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Я правильно понял?

Трофимыч кивнул:

– Возможно…

Этот простодушный парень определённо нравился Кондрату, с таким можно идти на форсаж – по варианту «Б». Однако на всякий случай надо его подцепить ещё одним крючком. Без эмоций, якобы лишь констатируя, сказал:

– Ну, я в личные дела Алёны не углубляюсь. А если вернуться к Маркову, могу поведать об одном из его глубоких суждений о смене писательских поколений. Мне кажется, для вашей эталонной, изысканной публики оно представляет немалый интерес.

Трофимыч со смешком вставил:

– Изысканней некуда!

– Вы хотите сказать…

– В литтусовке я пока на приставном стуле, чужак, со стороны. Зато с моего места лучше видно, как взращивают возвышенные страдания и поощряют низменные радости. Порой такая ржа, такая моль…

Кондрат с удивлением покачал головой.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но если в вашей сфере много неблагополучий, то… Знаете, в моей сибирской юности в таких случаях говорили: «На крутое тесто нужна толстая скалка». В ЦК партии этой поговоркой козыряли по иному поводу – когда надо приструнить кого-то из номенклатуры. А вообще, молодой человек, позвольте дать вам совет искушённого в жизненных перипетиях человека. – Усмехнулся. – Имейте в виду, с ножом на перестрелку не ходят. Насколько понимаю, на вашей стезе борения острые, тропа к славе, знаете ли, узенькая, а соискателей тьма тьмущая.

Намеренно вкинув мудрёностей, сделал долгую паузу, занявшись чаепитием. И неожиданно для Трофимыча резко сменил тему:

– Понимаете ли, уважаемый, вот я сказываю вам о Маркове, а в голове сверлит наша семейная проблема, решение которой на 99 процентов зависит от Алёны. Сейчас бабушка из всех молодецких сил, извините, втирает внучке о том, что она обязана сделать. Секретов у нас нет, но под каждой крышей, сами знаете, свои мыши. Дело-то в чём? Алёну растил отчим, но и с отцом у неё прекрасные отношения – раздоров не было. И теперь, спустя два десятилетия после семейных передряг, партитура жизни меняется, требует, чтобы отец и отчим, а соответственно их жёны, перестали чуждаться. И это, повторю, зависит от Алёны, она в нашей большой семье связующее звено. В детали не вдаюсь, но вам, как писателю, думаю, всё понятно.

Трофимыч, слегка растерянный от внезапного поворота разговора, горячо воскликнул:

– Как не понять, Кондрат Егорович! Классический литературный сюжет.

– Тогда у меня к вам просьба: позовите, пожалуйста, наших женщин, комната в конце коридорчика, справа. Вместе всё и обсудим.

Вернувшись за стол и услышав, что Кондрат называет гостя Трофимычем, Алёна всё поняла. Засмеялась:

– Ну, деда, ты в своём репертуаре. Пока бабуля ставила передо мной задачи, ты на славу «поработал» с Трофимычем, а он от твоих приятностей поплыл. Надо же, как быстро до нас докопался… И как это у тебя получается?

Кедров хитро улыбнулся:

– Скажи, а ты знаешь, как войти в чужой подъезд, если неизвестен код? Не знаешь? А я подскажу. Надо смотреть, какие кнопки стёрты, потому что шифр чаще нажимают. Так и в жизни…

– Деда, ты у нас мудрец. Клад ума.

– Нет, Алёна, если играться словами, вернее бы сказать – не клад, а склад, образ мышления.

– Ну, положим, «склад» – тоже словцо с двукратны смыслом… Ладно, Трофимыч, так ты уже в курсе?

– В детали не посвящён, но суть схватываю. Сплотить семью – дело святое.

– Тогда давайте думать, как быть. Только без словесных испражнений, вопрос сложный, боюсь, мама откажется его обсуждать. У неё логика простая: жили без этого и дальше жить будем, чего суетиться?.. И вообще, деда, как ты себе представляешь семейное автобусное путешествие в Батурино к родственникам, в отличие от нас, разжившимся дачной латифундией? Зачем? С какой целью? Дуристика какая-то! Серёга на выставке Ван Гога! Никогда мама на такое унижение не согласится… Нет, не кучеряво всё это. Добро должно быть с мозгами.

За свой долгий век Кондрат не раз подмечал, что одно-единственное, подчас случайно брошенное словечко порой круто меняло течение его мыслей, вернее сказать, побуждало по-новому глянуть на суть дела. Автобусное путешествие! Как же он не подумал о сложностях поездки в Батурино? Почему пропустил мимоходное замечание Вари, что они, наконец, вроде бы накопили и Матвей нацелился на «Форд» российского производства? Почему не учёл эту важнейшую подробность их семейного бытования? Да ведь покупка автомобиля… Это же ключ к решению проблемы!

– Конечно, твои опасения резона не лишены. Но, дорогая моя, разве ты не знаешь, что Матвей со дня на день автомобилем обзаведётся?

Алёна только плечами пожала.

– Не со дня на день, а с года на год. Они давно мечтают, да купила-притупила.

– Нет, милая, на этот счёт у меня с Варей был разговор. Уже решено: они пикируют на «Форд»… И это в корне меняет дело. – Кондрат моментально прикинул план действий и повелительно продиктовал: – Значит, так… Линия такая… Когда узнаешь о покупке машины, начинай жужжать о путешествии в Батурино. До этого, не затягивая, сама съездишь в Батурино. Трофимыч, поддержите? Вам автобусные развлечения не в тягость. – Трофимыч только руками развёл: о чём, мол, разговор? Конечно, поддержу! – Маме доложишь, что отец и Ульяна мечтают, чтобы в Батурино заглянул Матвей, потому что нуждаются в его советах. Каких, не говорят. Но отец готов на своих «Жигулях» привезти их в Батурино – они же знают, что у нас машины нет. И представляешь, мама, мы заявимся в Батурино на «Форде»!

Алёна с Трофимычем расхохотались.

– Ты понял, какой у меня дед! Самый быстроумный на белом свете.

– Погоди, дослушай. В детали вдаваться не буду, действуй по ситуации, я лишь линию подсказал. И сам подключусь, у меня свои рычаги влияния, знаю, на какие мозоли наступить. – Обратился к Трофимычу. – Понимаете, у нас семья не стандартная, сын один, а невесток две, одна другой краше, их и замиряю. С мужиками проще, женщины – они норовистее…

Зинаида, роль которой была расписана заранее, уловила сигнальную мимику мужа и вдруг всполошилась по поводу давно остывшего чая, перевела стрелки на бытовые неурядицы: горячую воду отключили, кипяток в дефиците, словно на железной дороге, когда в 41-м теплушками эвакуировалась из Москвы.

Алёна поняла, что визит к деду – как оказалось, деловой! – подходит к концу.

– Ну, мы будем собираться. Думала, минут на пятнадцать заглянем, а сидим полтора часа. Встаём, Трофимыч?

– Подожди, Кондрат Егорович обещал рассказать кое-что о писателях. Он, оказывается, был близко знаком с Георгием Марковым, а ты об этом помалкивала.

– Кто такой Георгий Марков?

– О Господи, Кондрат Егорович, вы слышали?

Кондрат так погрузился в остросюжетный семейный триллер, что забыл о своём обещании. Но, в отличие от выдумки о писательском будущем Алёны, мысли Маркова о смене литературных поколений – не вымысел, более того, жизнь показала, что его суждения оказались пророческими… Тот разговор, после рокового для Маркова съезда, вообще был особым. Два земляка, два солдата – Марков тоже воевал, – два бойца идейного фронта, вышвырнутые перестройкой в никуда, были предельно откровенны. Такое всегда на острие памяти, а потому Кедров мгновенно переключился на прежнюю тему.

– Хорошо, что вспомнили, я за семейными заботами мог и упустить обещанное, а это не в моих правилах… Понимаете, Трофимыч, разговор шёл на финише перестройки. В те лукавые дни уж какая в предбаннике новой президентской власти была толчея! Но у нас с Марковым – полная ясность относительно Горбачёва. Мы шнобель по ветру не держали, а пытались заглянуть в завтрашний день. Темы жевали в основном политические, но Мокеича, отодвинутого от дел, тяжелобольного, тревожили писательские проблемы… Скажите, Трофимыч, как вы представляете себе смену писательских поколений?

Растрепал шевелюру одной рукой, потом другой.

– Как в любом деле. Кто-то уходит, на пенсию иль в мир иной, но место пусто не бывает… Я вычитал у социологов, разрыв между поколениями составляет 27 лет.

– Да-а… Ну, по части социологии ничего сказать не могу, а вот про вас, литераторов, Марков меня научил. У вас, уважаемый, всё иначе… Впрочем, сначала присказка, чтобы суть дела схватили. С инженерами человеческих душ после войны был дефицит – одни погибли на фронтах, других накрыло репрессиями 30-х. И на выжженное писательское поле вышли фронтовики со своей горячей темой. Про лейтенантскую прозу, к счастью, не забыли, часто о ней говорят. – Трофимыч кивнул головой. – Они без конкуренции стали первачами послевоенной литературы. Но в 60-х к сорокалетнему рубежу подошло следующее писательское поколение. По Маркову, – а уж он-то знал, что говорил, – писатель, набрав жизненный опыт, созревает именно к сорока. Вам, Трофимыч, сколько? Уже созрели?

– Куда ему! – колокольчиком хохотнула Алёна. – Ещё жить и жить.

– Не перебивай, я жду, когда Кондрат Егорович после присказки сказку изложит.

– Так вот, новому-то поколению пришлось драться за признание с бывшими лейтенантами, которые верховодили, став генералами от литературы. Деталей не знаю, Марков говорил, что конкуренция была очень острой, но полезной и для младших, и для старших. Всё было по-дружески. – Щёлкнул себя по горлу. – В застольных спорах цистернами потребляли напиток молодости… Шёл естественный отбор, и лучшие из сорокалетних добились признания. Но ещё через двадцать лет, в 80-х, явились новые сорокалетние, и история повторилась. В начале перестройки на вашей литературной сцене мирно сосуществовали, считай, три поколения писателей. Фронтовики-то ещё не ушли.

– Ну, насчёт «мирно» не очень-то верится, Кондрат Егорович. Где это видано, чтобы писатели, да без групповщины? Драка «Нового мира» с «Огоньком» чего стоила!

Кедров заулыбался.

– Алёна, Трофимыч молодец, ляпы не пропускает, умеет дать сдачи… Понимаете, Трофимыч, Марков говорил по-крупному, о поколениях, о петле времени, которая удушливо затягивалась, об эпохе потрясений. А что до групповщины, вы правы, её было с избытком. Даже в ЦК с вашими проблемами разбирались… Ну, ладно, теперь о главном. Человеку опытному, Маркову уже в 90-м стало ясно, что готовится погром советской литературы. Он и фамилии завтрашних погромщиков называл, но не в них суть, чего мутный осадок взбалтывать. Любопытно, что эта беда его не шибко волновала, считал, что будет как с возвращённой литературой – помните? В перестройку валом пошли книги, запрещённые при Сталине, Хрущёве. Так же, по Маркову, потомки вернут лучшие книги советских лет. Его беспокоило другое: литературное поле окажется выжженным, как после войны, ибо нынешних писателей спишут за ненадобностью, замолчат намертво, перевернут шахматную доску. И, как черти из табакерки, явятся кто попало. Их-то Марков более всего и опасался. Помню, сказал, на мой взгляд, пророчески, почти дословно помню: «После погрома кто первым выскочит, того и тапки… Без борьбы, без конкуренции с предыдущими поколениями. А кто в литературе больше всех суетится? Известно, бездари, у кого за душой ничего нет, кто жизни не знает, без биографии. Духовная босота. И если они власть захватят, то будут себе подобных пестовать». А сбылось ли пророчество, вам виднее.

– В бровь, в глаз или в молоко? – повернулась Алёна к Трофимычу, который усиленно занимался шевелюрой. – Деда, извини, не в твой адрес, но есть у нас приятель, который от сложных вопросов отмахивается коронной фразой: «Волхование и блуд». Ну что, господин Фильчагин?

Трофимыч ответил тихо, сдавленно, как бы громким шёпотом:

– Гений! Гений ваш Марков, вот что я вам скажу. Как в воду глядел, так оно и вышло. А уж босота… Гений! – Придя в себя, повысил голос. – Но всё же, Кондрат Егорович, мухи отдельно, котлеты отдельно. Я в тусовке человек новый, пришел из медицины, которая, как известно, есть самая-самая жизнь. И не мог понять, отчего настал упадок словесности, почему валом валит фантастика, постмодернизм. Исторических много, филологические романы пошли, книги о книгах. Отрицателей полно, которые не творят, а вытворяют. Авангардизм утверждают через матерщину, сортирный сленг, через отсутствие знаков препинания. Это же литературный помёт, ворох пустых слов.

– У них там литературный террариум, деда.

– Не мешай, не перебивай. А вот о времени нашем… Актуальной литературы о реальной жизни шаром покати, никто эпоху не свидетельствует, социальных романов нет… Но что до бездарей и межеумков… Нет, Кондрат Егорович, сильных писателей у нас есть. Знаний хватает, Карамазова с Каракозовым не путают, либерти от фридом отличают. Но жизни, жизни не знают! Классика наша осмыслением своей эпохи была сильна, а сейчас этим и не пахнет – вот беда. Марков прав стопроцентно… Говорю же, я новичок, пришел из клинической медицины, из глубин страданий, и мне это в нос бьёт. Наверное, принюхаюсь, перестану бузить… А ещё вот что скажу: кожей чую, нынешние, которые на слуху, зачинщики, особо из провинции, ой как не верно живут – в литературном обиходе. По Маркову, первыми в тапки прыгнули, и уж такие спесивые, столько амбиций… Не осознают, что завтра само время схватит их за хлястик и дальше не пустит. – Завершил спич патетически: – Их будущее на кладбище иллюзий.

– О-о, Алёна, с этим молодым человеком есть о чём беседовать, адреналиновый парень, придёт время, многих нахлобучит. В двух словах интереснейшую лекцию прочитал! Новыми познаниями обогатил. Трофимыч, ценю людей, умеющих соглашаться, но… с умными оговорками. Так завернул, что и не разогнёшь: Марков – гений, но котлеты отдельно. Молодец! – Поднялся из-за стола. – Алёна, беру с тебя слово, что в нашем доме эти литературные посиделки не в последний раз.

Прощаясь, напомнил внучке:

– Принимайся за дело сразу, не тяни. В Батурино поторопись.

И заговорщицки подмигнул Трофимычу.