К старости начала одолевать Кондрата Кедрова странная идея фикс. Этим разговорным присловьем, а по сути, медицинским термином – «идея фикс» – к месту и не к месту любил пулять давний коллега, замзав отделом ЦК Василий Костикин, к которому эти словечки так прилипли, что за глаза его и называть-то стали «Идеей фикс». Но спустя много десятилетий дурацкий «фикс» вспомнился Кедрову неспроста – в сознании навязчиво, до умственной озабоченности застучала неожиданная, новая для него мысль.

В таёжном Сухом логе, где прошло босоногое детство, радостей-веселий у ребятни было немного. Раз в год катанье в санях на Масленицу – вот, пожалуй, и всё. Зато случались праздники – малолетки праздниками называли большие семейные застолья, когда в саду, а зимой в горнице собиралась за столом родня. Пир горой длился часами, и мелюзга, крутившаяся вокруг, хмелевшая от общего веселья, а вдобавок получавшая свою долю лакомы, была счастлива.

Лет в пятнадцать Кондрата впервые посадили за общий стол, полный домашних разносолов. До сих пор помнит язык неповторимый вкус традиционных сибирских щей с говядиной и сухими грибами – много в них было других приправ, но именно густой навар от сушёных грибов придавал щам особый, словом невыразимый аромат. А свежий, ядрёный сухарный квас с настоем мяты и листа смородины? По служебным обстоятельствам через много шикарных банкетов довелось пройти знатному партийному чиновнику Кедрову, однако заморские кулинарные изыски с изощрёнными наименованиями – их он обобщённо называл «уха из петуха» – не заглушили его память о праздничных сибирских разносолах.

Но не обжираловка была главным воспоминанием. С того, первого раза Кондрат понял, что широкое домашнее застолье – не просто нарядная родственная трапеза со жратвой до отвала и обильной выпивкой, а своего рода семейное вече, на котором три поколения Кедровых, ведя задушевные разговоры, учились понимать друг друга. Всё здесь было – созвучия мнений и несогласия, поучения и откровения, радости и жалобы, обсуждения содеянного и намеченного. А ещё на семейных застольях Кондрат как бы общался с ушедшими предками – деды и бабушки много вспоминали отцов-матерей, повествуя об их праведной жизни, с которой взяли пример.

С вожделением ждал Кондрат каждого такого праздника, духовно сближавшего родню даже в случаях, когда чьи-то поступки подвергались осуждению – бывало и такое, кстати, не так уж редко. Не пьянка, не обжорные страсти властвовали на родовых сборах; душевная теплота витала над доверительными семейными застольями, оставившими о себе счастливые воспоминания. Сравнивая времена прошлые и нынешние, он порой думал о том, насколько прежние совокупные застольные мнения, рождённые в общей словесной толкотне, были глубже теперешних, диванных, которые каждый, поодиночке, хаотично тащит в интернет, порождая смуту в умах.

Война, жизненная гонка с партийной карьерой и перестроечной неразберихой, а потом трудное вползание в новую явь отодвинули те счастливые воспоминания на задворки памяти. К тому же бурные перипетии века выбили родню, да и детей – только сын. При такой малосемейности широкие застолья и на ум нейдут. Но сейчас, когда жизнь понемногу устаканилась, когда Кондрат начал приходить в себя после сумятицы переломных лет, когда открылись перспективы спокойного стариковского доживания, он с душевным восторгом осознал, что окружён уймой родных, а главное, кучей внуков. На старости лет, преодолев житейские кручи, он всё-таки стал лидером большого семейного клана, о чём мечтал когда-то!

Принялся обдумывать новую ситуацию и надумал много важного. Да, всё свершилось совсем не так, как планировал крупный цековский чиновник. Однако по жизни вышло душевнее: в том самый цимес, что не на финансах и номенклатурных связях, как прежде, держится его домашний авторитет, а на мощи духа, которой он отмечен смолоду, – от «Огонь на себя!» на Висло-Одерском плацдарме до сильных решений в трудных служебных случаях. Вдобавок за плечами огромный опыт общения с тысячами людей – главный партийный кадровик, вереницы судеб прошли через него.

И когда утвердился в своём внезапном озарении, когда осознал новую ответственность перед внуками, тут и вспомнились радости былых дней, счастливые семейные застолья далё-ёких предвоенных лет. Предпрошедшее, до постперфектум! Так остро, так душещипательно накатывали волны памяти, что думал о них чуть ли не каждодневно. Ну что тут скажешь – это и есть идея фикс.

Впрочем, к глубоким личным чувствам в сознании былого партийного служаки примешивались и некие общественные, даже политические мотивы. В гламурные нулевые для состоятельного люда настала эпоха ресторанных веселий, доставки готовой еды на дом. В печати, по ТВ шумели о закате домашних обеденных приготовлений, семейную кухню объявили тупиковой ветвью кулинарной культуры. Кондрат понимал расчётливый рыночный замысел нового «общепита» и душой восставал против оплаченной рекламы. Но теперь это был уже не пассивный протест внутреннего эмигранта 90-х, он снова ощущал себя гражданином и жаждал восстановить традицию праздничных семейных застолий – пусть на примере клана Кедровых, и только. И один в поле воин!

Разумеется, трубить общий сбор с кондачка, с бухты-барахты, без тщательной подготовки нельзя. Да и как созвать всех, если ситуация нестандартная – при одном сыне две невестки. Вдобавок уже пошла поросль, родная не по крови, а по семейным переплетениям. Разберись-ка тут! Но житейская бывалость научила: о глубоких замыслах надо непрестанно думать и терпеливо ждать, чтобы не прозевать свой случай.

И когда сын затеял разговор о новом доме в Батурино, у Кондрата выстрелило в мозгу: вот он, мой случай! Приказным тоном наставляя Дмитрия пригласить на батуринскую фазенду Варю с мужем, он не импровизировал, а излагал план действий, который долго вынашивал. Он изначально понимал, что первым шагом к воплощению идеи фикс должно стать сближение Дмитрия и Матвея.

Стройка дома предоставила такой шанс.

Теперь предстояло аккуратно, без спешки готовить родственную встречу. По прежнему опыту Кедров хорошо знал, что самый быстрый путь решения проблемы – действовать спокойно, неторопливо, однако без остановок, без пауз. На чиновном жаргоне это называлось «двигаться по процедуре». А с чего, вернее, с кого начинать, было ясно: главная связка – внучка Алёна. Дмитрий ей – родной отец, алименты платил исправно, без понуканий, с ним она свободно общалась; не сказать, чтобы часто, однако беспрепятственно, это важно. А Матвей – отчим, он её растил в любви и доброте, с возрастом у старшей дочери даже появился «люкс»; они так удачно соединили соседние однушки, что из Вариной кухни сделали комнату с санузлом, которую и назвали «люксом». Раздоров в семье не было, ревностей по части отца-отчима тоже не было – это заслуга Вари, которая с ранних лет всё Алёнке объяснила, не допустив детского душевного разлада. В итоге внучка выросла девицей достойной, – кстати, и собой хороша! – заканчивает текстильный институт по дизайну одежды. Правда, очень, даже не в меру самостоятельная. Но так жизнь продиктовала: с первых школьных лет, пока Варя не сошлась с Матвеем и в одиночку добывала хлеб насущный, Алёнка сама рулила собой.

Но позвать в Батурино Варю не так-то просто. Согласится ли? У брошенной жены обида на всю жизнь, она с Дмитрием не общается, а Ульяну знать не знает. Уломай-ка! Конечно, сыну надо подсобить. И Кондрат немедля занялся, опять-таки говоря служебным языком, расширением контактов с внучкой. Позвонил Варе по городскому номеру, поговорил о том о сём и между делом посетовал, что давно не видел Алёну, попросил дать ей трубку. Ответ удивил:

– А её нет, она теперь с нами не живёт.

– Как не живёт?

– Кондрат Егорович, дорогой, ей почти двадцать два, у неё своя жизнь. Есть человек, с которым она встречается… Ну, вы меня поняли. Звонит часто, я обязательно накажу, чтобы связалась с вами. Верно, непорядок. Но это, Кондрат Егорович, моя вина, я должна была её шевельнуть. По возрасту у неё самый гон, выше крыши делами увлечена. Да и жизнь сейчас, сами знаете, очень уж замороченная.

Договорились, что в ближайшее время Алёна заглянет в Староконюшенный. Но Кондрат, моментом оценив новую ситуацию, понял: к «деловой» беседе с внучкой надо готовиться капитально. И умело всполошился, даже выругался на свой манер:

– О-ох, осина-апельсина, старый я стал, чуть о главном не забыл. Звоню-то зачем? Чтобы ты срочно к нам заехала. Есть про Никиту разговор. Важный. Когда тебя ждать?

Никакого важного разговора про Никиту Кондрат, понятно, не планировал, требовалось выяснить подробности про Алёну. И когда через пару дней заскочила Варя, после якобы тревожных сетований на «сложный возраст» внука и прочих дежурных стариковских причитаний Кедров через классическое в таких случаях «кстати» перешёл к главной теме.

И подробности, которые на основе доверительных и красочных рассказов дочери излагала Варя, оказались очень не рядовыми, для Кондрата неожиданными.

Оказывается, Алёна ещё в институтские годы взялась подрабатывать и творчески – дизайнер! – сообразила неожиданный вид заработка. Полгода училась на курсах экскурсоводов, постигая основы архитектуры, истории и много чего ещё и сдала труднейший экзамен – по словам Вари, не иначе как кандидатский минимум. После кабинетных занятий тренировалась в поле, прикидываясь рядовым экскурсантом в группах опытных гидов. Зато теперь умеет «составлять» экскурсии – тоже дело головоломное – и «читать» архитектуру. Получила сертификат, платит налог и водит экскурсии, как она говорит, по московским «прелестям», через соцсети привлекая клиентов, – тоже надо уметь! Но иногда за двадцать процентов добывает их у агрегаторов – ну прям таксист! А вообще, уличный гид – дело утомительное и не слишком хлебное, однако на причёску, маникюр и прочие женские надобности Алёне хватает вполне. Само собой, Варя была довольна.

А однажды, расписывая экскурсантам исторические достопримечательности Варварки, включая солнечные часы на здании Историко-архивного института и ресторан «Славянский базар», где заседали Станиславский с Немировичем-Данченко, придумывая Художественный театр, Алёна заметила, что к её группе пристал «бесплатный» чужак. Такое бывает, и регламент требует сказать: «Извините, это частная экскурсия». Но что-то Алёну остановило, слишком уж откровенно этот симпатичный мужчина с буйной шатеновой шевелюрой не красотами Варварки любовался, а с неё глаз не сводил. Между тем она в тот раз была в ударе… Ну а дальше всё шло как по писаному, дело-то молодое: после экскурсии он извинился за незваное возникновение, витиевато объяснив его тем, что споткнулся о неё взглядом и мысленно упал ниц, не имея сил оторваться от её чарующего голоса, наговорил кучу комплиментов и без особого труда уговорил на чашечку кофе. В уличной кафешке началось между ними слово за слово, возник взаимный интерес, перешли на «ты», и на завтра назначилась новая встреча.

На ней Алексей Трофимович Фильчагин объявил, что среди друзей и знакомых числится исключительно Трофимычем и что он – человек с двойным дном. В том смысле, что реалии его жизни категорически расходятся с официальным статусом. В частности, он владелец роскошных трёхкомнатных апартаментов на Садовом кольце, около Маяковской – окна во двор! – которые оставили ему преждевременно ушедшие в мир иной родители, однако проживает в маленькой съёмной квартирке где-то на Каширском шоссе. Это расхождение между правами собственника и сумрачной правдой бытия возникло из другой нажитой двойственности.

Родители Трофимыча были известными врачами, и сын пошёл по их стопам, прилежно овладевая искусством Авиценны. На четвёртом курсе для практики был ночным дежурантом в хирургии Градской больницы, в памяти сохранилось, что на первом дежурстве ему довелось ставить гастральный зонд для промывки желудка зело перебравшему зелья алкашу. При таком рвении да при маминой протекции его взяли ординатором в Градскую и зачислили в разряд перспективных. Но после трагической гибели родителей в автокатастрофе – ему было двадцать семь, сейчас тридцать – он начал, говоря его словами, «обезьянничать», а если попросту, то подражать великому Вересаеву и ещё более великому Чехову: как они, увлёкся писательством и ушёл из медицины с её возможностями сверхурочного терпимого заработка.

Жить стало не на что, литература ныне – дело безгонорарное, и он задорого сдаёт большую квартиру на Садовом кольце, задёшево снимая однушку на Каширке. За счёт разницы цен и существует. Раньше спал на шёлковых простынях, а теперь на стократ стираных. Вчерашнее кофепитие в уличном кафе считает не купеческим загулом, а гастрономической оргией, потому что дома сидит на серых макаронах. Сердце полно надежд, а ум – сомнений. Но гениально написал Пастернак: пораженье от победы порой не отличишь. Будущее просматривается фантастически успешным, ибо у него обнаружили незаурядный талант. А пред соблазнами судьбы он бессилен.

Алёна чутко уловила, что вступительный монолог новый знакомый завершил с иронией, и уколола:

– То-то мне показалось, что где-то я тебя видела, лицо знакомое. А когда сказал про купеческий загул и серые макароны, вспомнила: не ты ли, часом, выступал по телеку в программе о вкусной и здоровой пище? То ли вчерась, то ли надысь.

Трофимыч восхищённо хмыкнул, для красного словца с шутовским намёком упомянул о встрече Марлон Брандо с Мэрилин Монро, и предложил выпить кофе на брудершафт. Похоже, они начали понимать друг друга с первых слов, и разговор пошёл занятный.

Выяснилось, что писательство он начал с юморных рассказиков для себя и друзей. Потом потянуло на серьёзные рассказы, которые рассылал в электронные альманахи, коих в интернетную эпоху развелось видимо-невидимо. И да! Кое-что начали публиковать. А главное, его заметили, однажды позвали на какое-то литературное мероприятие, потом ещё на одно… И он постепенно вошёл – а может быть, втёрся – в полный кайфа и драйва безумно интересный круг людей, причастных к великому таинству словесного творчества. А если по-честному, поторопиться со знакомством с Алёной, которая обожгла его с первого взгляда, побудил Трофимыча один из первых рассказов собственного сочинения. Предупредил:

– Вообще-то, это тебе не серые макароны.

Суть рассказа в том, что некий молодой инженер по имени Вася, шагая к метро, чтобы ехать на работу, однажды увидел симпатичную девушку в беличьей шубке. А потом встречал её ежедневно – видимо, она тоже шла на работу, но из метро. Постепенно они примелькались друг другу, и в какой-то четверг он поздоровался с ней кивком головы, а в пятницу улыбнулся и приветствовал: «Добрый день!», получив благосклонный ответ. Выходные он провёл в томительном ожидании, репетируя первый мимоходный разговор, и в понедельник в приподнятом настроении двинулся к метро… Увы, девушку в беличьей шубке он не встретил. Ни в понедельник, ни во вторник, ни через неделю. Они разминулись навсегда. А причина, как выяснилось, состояла в том, что начало её рабочего дня перенесли на час позже.

– Простенько, но с философским подтекстом, – свою мысль Трофимыч разъяснял Алёне возвышенно. – Наши судьбы зависят от таких случайных частностей, которые неподвластны логике поступков, кто-то свыше диктует человеку конспект его жизни. С учётом печального опыта своего героя я и поторопился с тобой.

В квартире на Староконюшенном умели создать душевную, располагающую атмосферу, и Варя, чувствуя сопереживание, всё больше увлекалась пересказом, как она говорила, «похождений» дочери, заключив это слово в кавычки. Они доставляли ей душевное удовольствие. И углубившись в приятные воспоминания, хвасталась:

– Кондрат Егорович, Алёна в смысле умственных размышлений та ещё штучка. О-о, она умеет! Сразу осадила нового знакомого. Говорит: «Инте-ересно… Но я не поняла, как Васе удалось выяснить причину, по которой они разминулись? Он же беличью шубку больше не видел». – Варя рассмеялась. – Ухажёр был сражён.

Трофимыч, и верно, поразился:

– Ну ты даёшь! Самое главное ухватила. В том-то и дело, что суть мне ясна, а уложить её в рассказ не получается. До сих пор периодически к нему возвращаюсь.

Алёна улыбнулась:

– И что же продиктовали с небес твоему герою? Может быть, свыше его бережно уберегли от несчастной, а то и трагической любви? А тебя вот не уберегли.

Трофимыч на миг остолбенел, потом восторженно воскликнул:

– Да вот же он, финал рассказа! Алёна, ты гений! Да, конечно, надо набросать кучу забавных и серьёзных вариантов, а потом пойти на глубину в теме о божественном промысле.

Варя, обычно сдержанная, неожиданно для Кедрова раскрылась, говорила с улыбкой, с короткими смешками, даже слегка жестикулировала. А Кедров ухватывал из её слов главное: Алёна после стадии чашечек кофе и подарочных букетиков продвинулась дальше и перебралась на Каширское шоссе, но при этом доверительно и откровенно делится с матерью своим житьём-бытьём. Это означало, что в семье Матвея полный порядок.

Под конец спросил:

– А вы этого… Трофимыча видели?

– Кондрат Егорович, сколько ни звали, не показывает. Я говорю: «Он у тебя что, кривой? Косой? Или росточком не вышел? Чего прячешь?» А она посмеивается, говорит, ещё не время. Но мне вот что по душе, Кондрат Егорович. Чувствуется, они оба знают, почём копеечка; Алёна экскурсантов водит в два раза чаще, укладку с кудряшками сама крутит, по салонам не ходит. Матвей говорит: давай подсобим. А я противлюсь, пускай сама выплывает, так оно надёжнее будет. Чтобы не осталась потом на развалинах воздушных замков. Внешне-то она в порядке, ваша, кедровская порода, одевается вроде бы просто, да с изюминкой: монохром любит – белый верх, чёрный низ. Что говорить, дизайнер! Я со стороны смотрю – на душе тепло… Конечно, нам не хочется, чтобы она, как ныне говорят, монетезировала свою внешность, но уж как получится, мы бессильны, пожнём, что вырастили… И знаете, что ещё скажу, Кондрат Егорович? Насколько она им увлечена, не ведаю, но впечатление, что через него она стала неравнодушна к литературным занятиям. Впрямую не говорит, но косвенно это проскакивает.

Вечером, после непривычно долгого общения с Варей, Кедров бродил по арбатским переулкам. Подумать было о чём. Страна детей слишком сильно отличается от страны отцов, внучатое племя живёт в своём времени, у него свои барыши и убытки, свои табу, оно ищет свои пути в незнакомой Кондрату жизни, и ему надо определиться по части их «выкрутасов», которые полвека назад он счёл бы дурными. Этот вопрос затрагивал болевую точку сознания, беспокоившую после жестокой контузии 91-го, когда он болтался между цугцвангом и цугундером. Поначалу горько отчаявшись, он с годами понял, что Родина, за которую сражался на фронтах, не потеряна, Советы умерли, а Россия осталась. Однако эпоха складывается так, что теперь она снова бьётся за своё будущее. И в томительные часы старческой бессонницы Кондрат мучительно раздваивался: то мечтательно надеялся на будущее, то, наоборот, его страшился. Но теперь, увлёкшись идеей фикс, он по-солдатски взбодрился, в нём пробудился угасший было бойцовский дух, и неожиданный поворот с внучкой стал не проблемой, а вызовом, на который предстояло достойно ответить. Что ж, не привыкать, из мелкой посуды он никогда не пил.

Сцепив руки за спиной, медленно прогуливаясь по безлюдным староарбатским переулкам, он рылся в былых днях, подыскивая похожие случаи, и обдумывал тактику действий. Остыв от прежних политических баталий, Кондрат давно пришёл к пониманию того, что перестройка, как и любая революция, помимо официальных провозглашений, подспудно стала крайней формой конфликта поколений. В авангарде перемен всегда молодёжь, нынешние цветные революции всюду идут по той же схеме. И Алёна, выросшая в стране внуков, где раскручивается спираль безудержного потребления, она иная, у неё свои представления о бытовании. Кто знает, может быть, они, новейшее поколение, пришли просто пожить, и волнуют их не духовные сущности, а лишь повседневные насущности? Общаться с повзрослевшей Алёной надо аккуратно, с оглядкой, с хитрецой, раздумывал Кондрат, не мусолить мелочи жизни, а ставить вопрос по-крупному. Чтобы не выглядеть престарелым болтуном, попусту греющим уши внучке, и не нарваться на равнодушие. Не то получится как в давнем присловье – шёл на Одессу, а вышел к Херсону. И хвалил себя за упреждение: договорился с Варей, что она не скажет дочери о сегодняшней встрече. Это позволит сделать вид, будто дед понятия не имеет о переменах в жизни внучки, даст выгодную позицию для расспросов и решения главной задачи, ставшей идеей фикс.

Алёна позвонила через три дня. Разговор был дежурным, она спрашивала о здоровье, он – о том, почему исчезла с горизонтов. А под занавес настоятельно пригласил в гости, да в ближайшие дни: негоже забывать деда. После короткой паузы Алёна обещала заглянуть на Староконюшенный в субботу, снова сделала паузу, добавила:

– Деда, имей в виду, я приду не одна.

Кондрат мгновенно всё вычислил, наивно придурился:

– А ты по-прежнему ходишь в гости с мамой?

Опять короткая пауза.

– Почему с мамой? Нет, деда, не с ней. Понимаешь, в субботу у меня с одним человеком будут дела в районе Арбата, и мы зайдём вместе, не бросать же его на улице. Часа в четыре, с лагом в пятнадцать минут. Ненадолго, по-рабочему.

Кондрат понимал, что Алёна на ходу обдумывает ситуацию, потому что возникла возможность показать ухажёру престижную квартиру деда на Старом Арбате. Попутно отметил для себя: «Ишь, как излагает – «с лагом». Ну, с кем поведёшься…». Но так или иначе, а простенькое, казалось изначально, дедово наставление внучке перерастало в решение довольно сложной задачи. Монетка встала на ребро! Кондрат любил такие головоломки и снова отправился побродить по вечерним переулкам, чтобы обдумать предстоящую встречу. Если не спешишь, на ходу думается лучше, это он усвоил на прошловековых прогулках по целебным маршрутам санатория «Барвиха».

Шёл по одному из староарбатских переулков, и вспомнилось, как в начале 90-х он разминулся здесь с бывшим ректором Высшей партшколы, «авторитетом» из банды прорабов перестройки Шестаковским, политическим пройдохой, вокруг которого кружил хоровод прихлебателей. Летящей походкой бежал он за водкой – в трениках с пузырями, с авоськой пустых бутылок. Значительное, шумное лицо при Горбачёве, после тайных похорон перестройки он стал ненужным, вихрем истории его снесло в придорожную канаву. Спившийся забулдыга, которого Кондрат когда-то оформлял на высокую должность, давно исчез с общественных горизонтов. Жив ли? Спросить не у кого, да и зачем спрашивать? Но символ, однако! Ректор партшколы стал шантрапой. Да, разные они были, люди потерянного прошлого…

Домой он вернулся с вариантами «А» и «Б» – в зависимости от того, какое впечатление произведёт загадочный Трофимыч. Если он ничто, в ход пойдёт вариант «А» – прямодушный, верняковый, дежурный; однако к нему Алёна может отнестись с прохладцей и не дожать Варю. А если Трофимыч – это нечто, есть вариант «Б»: форсаж, усиление, двойной бодрящий кофе, который не позволит Алёне прохлаждаться.

Что ж, как сказал однажды товарищ по землячеству Иннокентий Смоктуновский, ноты расписаны, партитура готова. Оставалось дождаться субботы.