Горе горькое накрыло странного человека Алексея Журбу нежданно-негаданно.

После десятилетки, в 90-м, когда всё в стране ходило ходуном, а будущее стало непредсказуемым, Коленька задумал двинуть по стопам отца. Гуманитарий по духу, идти в «юристы-экономисты», о чём возмечтал чуть не весь малаховский выпуск того года, сын убоялся – конкурс запредельный – и выбрал непритязательный, но спокойный вариант. Семья одобрила, и он впервые самостоятельно начал ездить в Москву – сперва на разведку, а затем в приёмную комиссию педагогического.

Однажды вернулся возбуждённый, с восторгом делился, сколь необычна-непривычна перестроечная жизнь в столице. Один «Макдональдс», о котором оглушительно шумят уже полгода, чего стоит! В гигантской очереди он, правда, не толкался, нет денег на таинственные бургеры и роллы с загадочным картофелем фри. Зато в этой очереди и вокруг неё та-акое творится! Какая свобода разговоров, какие славные ребята ватагой крутятся на Пушкинской! Нет, не зря о «Маке» столько пересудов. И вообще, в Москве кругом развлекуха, мир, полный новых красок!

А спустя пару недель при педагогическом открылись краткосрочные курсы для абитуриентов, и теперь Коленька мотался в столицу ежедневно. Зоя заворачивала ему пакетик с лёгким бутербродным перекусом и давала лишний рублик, чтобы перехватил где-нибудь стаканчик бледно-коричневого молочного кофейку. Однако ещё через неделю сын от домашнего вспоможения отказался, благо подкармливать бутербродами с чаем начали на курсах. Бесплатно! Алексей, признаться, немало удивился – не те ныне времена, чтобы кто-то одаривал щедротами, – но обдумать ни странное новшество, ни словечки типа «развлекухи» в лексиконе сына не успел. Вскоре стряслось нечто ужасное: вечером Коленька домой не вернулся.

Терзаясь в страшных догадках, спать они не ложились. Что делать, если с парнем беда? Куда стучаться? Как разыскивать? Время зыбкое, жить скользко, привычный порядок бытия рушился, и Журба, приютившийся на обочине бурной перестроечной жизни, не умевший толкаться локтями, не знавший судьбоносных форс-мажоров, растерялся. Но на следующий день Коленька, спасибо тебе, Господи, объявился. Были долгие бабушкины причитания, счастливые мамины слёзы, – нашёлся! – папины расспросы с тягучими разъяснениями об опасностях, подстерегающих новое поколение в смутную пору. И в итоге клятвенное обещание сына готовиться к вступительным дома.

А ещё через два дня Коленька уехал в Москву самовольно. И откуда у него нашлись деньги на электричку?

Впоследствии Алексей никогда не вспоминал о том, что произошло дальше, словно вычеркнул те страшные дни из памяти. Перестроечный Молох, накрывший страну грязевым селем отбросов западной морали, провозгласивший, будто можно всё, что не запрещено, потребовал от набожной, скромной в притязаниях семьи Алексея Журбы жертвоприношения. И Коленька, домашний ребёнок с открытой душой и чистым сердцем, живший в любви и по истине, не читавший бесстыжих книг, заполонивших прилавки, случайно попав на перестроечную молодёжную улицу, одурманенную обещаниями «сладкой жизни», стал жертвой чужеродного Молоха.

Потом выяснилось, что никаких курсов с бесплатным питанием при педагогическом не было. Коленьку вероломно подловили на мормышку вседозволенности около бурлящего «Макдональдса», где фартовые парни в малиновых пиджаках наладили первый в Москве уличный сбыт отравы – то были ясли для завтрашних братков. Без стеснений и милицейских помех прыщавые пубертаты, прельщённые копейкой на биг маки и чикены, а ещё блатным входом в «Мак», с вызовом, напоказ, словно безотцовщина скудной послевоенной поры, до фильтра курили чинарики и по сходной цене навязывали встречным-поперечным крапалики, которыми в изобилии снабжали их кассиры-расстановщики. Эта погань, эти отпетые вурдалаки в две смены раскручивали бал Сатаны, неотлучно дежуря в соседнем дворе и за бойкую торговлю награждая шустрых сбытчиков страшными пакетиками для личного потребления. Не зная выпавшего на них коварства, припанкованные слепыши не только без запретов, но и с подначкой взрослых совратителей наперебой начинали играть в роковые жмурки.

Запахом Зла, словно смертельным газом «Циклон» фашистских душегубок, наполняла Москву и страну гнусная лавочка «Макдональдса» на Пушкинской.

Коленька, неопытный по жизни, не понимавший, что к чему, без удержу схватился за новые развлечения и поскользнулся на первой рыночной слизи. Новичок в торгашеской ватаге, он тоже принялся баловаться – из удали. И в споре кто бойчей, в какой-то жестокий день, не в меру «задув дорожек» и нажевавшись смесей, погиб от передоза. Оказалось, его даже не пытались откачивать – в угаре проклятого перестроечного сумасшествия обалдевшая пацанская кодла не заметила потери бойца. Бал Сатаны продолжался.

Сгорел, считай, за месяц. Журба не успел понять, что происходит.

Бабушка Анастасия, для своего возраста хорошо державшая спину, вдруг превратилась в сутулую старуху со старческими причитаниями. В первые недели после трагедии она бесцельно слонялась по дому, бубня под нос загадочную фразу:

– Правильное дерево, оно первым на доски идёт, так в мире заведено…

Младший, Фера двенадцати лет, правды не узнал – ни в те жуткие дни, ни позже. Жил в уверенности, что брат трагически погиб в автокатастрофе.

Алексей с Зоей планировали его Валерием. Но Анастасия Сергеевна, с годами всё более занятая думами о бренности земной жизни и зачастившая на Ваганьково к надгробию Ферапонта Кирьяновича Меланина, слёзно умоляла наречь второго внука в честь земляка, славного великими делами. Но Ферапонт – имя по нынешним временам странное, если не сказать смешное. Родители его с ходу отвергли, даже обсуждать не стали. И мать, не добившись согласия слезой, на нерве, командным вскриком отослала Алексея в сад, уединившись с невесткой. Смысл увещеваний, пересказывала Зоя, сводился к поверью «Как корабль назовут, так он и поплывёт». А Ферапонт Кирьяныч много хорошего людям сделал, и по Божьему промыслу, твёрдо верила свекровь, его имя через век аукнется добром новорожденному Ферапонту.

И в метрике младшего Журбы записали «Ферапонт». Хотя в мальчишестве к нему сразу приклеилось наполовину женское имя Фера. Да так и осталось в домашнем обиходе.

В те трагические годы, полные растерянности, безысходной тоски и самобичевания, Журба свирепо корил себя за то, что не распознал, прозевал роковую опасность. Перестроечных главарей проклинал за дьявольский обман, ибо как историк знал: что можно, а чего нельзя, зависит от эпохи и места действия, а не от формальных юридических постулатов. Променад голых авангардистов по Арбату, о чём фанфарно писали газеты, заодно публикуя фото нудистов 20-х годов на пляже реки Москвы, оказывается, не был запрещён, к ним московская власть претензий не предъявляла… Но больше всего Журбу тяготила мысль о том, как жить дальше. Выяснилось, что только он, малаховский домосед, не слышал о незаконной суете подле «Макдональдса», откуда на всю страну расползалась вброшенная из чужа смертельная зараза. Об этом кошмаре было известно, но казённые перья из СМИ, эти цепные псы перестройки, при поощрении верхов продолжали расписывать прелести богомерзкого фастфуда на Пушкинской, а подростковая шпана безбоязненно, в открытую торговала запрещёнкой. После трагедии с сыном далёкому от политической суеты Журбе стало страшно жить, ибо в мире царюющего зла, который окружал его, никто ничего не боялся.

Непомерность жертвы потрясла Алексея. Он чувствовал, что после трагедии погрузился в трясину щемящей хандры и потух, даже не желая спасаться от деграданса, охватившего страну. Батарейка села, отныне предстояло влачить свои дни вполнакала, бытийствовать не с целью, а бесцельно. Провалился он и профессионально: исчезло стремление противостоять погрому русской истории. Журбу одолела душевная хворь, явилось суемыслие, его теснили мелочи жизни, которых раньше не замечал. Вдобавок начал он опасаться, как бы не спиться, ибо без рюмки уже не обедал. Всё шло наперекосяк, всё было не так, как надо, в хмельном полузабытьи ему казалось, что он катит квадратное и волоком тащит круглое.

Дома стало искрить.

Как ни странно, как ни удивительно, в подлые 90-е его выручил – и вылечил! – компьютер.

В конце 80-х в России начался компьютерный бум, и странный человек Журба, далёкий от карьерных помыслов, воспринял его как дар Божий. Великий домосед, он сразу понял, какие возможности откроет перед ним изобретение века, заторопился в Научную библиотеку, чтобы подробнее разузнать о чудесах новейшего времени. И ни грамма не смысля в технике, до боли в висках озаботился главным для него, но дурацким для спецов вопросом: компьютер придумали на латинице, – а как с русским языком?

И первым, на чём споткнулся, была та самая злосчастная буква «ё», за которую он ратовал, однажды даже послав своё мнение в «Литгазету». Оказывается, для специалистов «перевести» компьютер на русский язык – плёвое дело, вопрос уже решён. А горячий спор вспыхнул именно из-за буквы «ё».

С изумлением обнаружил Журба, что русский алфавит из 32 букв очень удобен для программистов, ибо 32 – это двойка в пятой степени. Что сие удобство означает, он, разумеется, знать не знал, однако мигом ухватил суть: тридцать третья по счёту буква «ё» путает программистам все карты, а потому на клавиатуре персональных компьютеров лучше бы от неё избавиться. Наткнувшись на эти премудрости, сначала не смог сдержать улыбку. Кино! Знаменитая комедия 60-х годов «Тридцать третий зуб»! Вся страна в ту пору хохотала от «зубастого» Евгения Леонова. Вообще, как же это он прозевал магическую цифру 32? Выходит, в алфавите нашем по одной буковке на каждый зуб! Кстати, в президентской присяге 33 слова… Чудеса!

Но вчитался внимательнее, и стало ясно, что сейчас-то не до смеху: изначально верх брали противники «ё». И, как прикинул опытный на этот счёт Журба, за деловыми соображениями явственно маячили лингвистические мотивы: спор-то давний и жаркий! Теперь изъять «ё» из русского алфавита пытаются «по техническим причинам», не мытьём, так катаньем. Однако в драку неожиданно вмешались военные, заявившие, что без «ё» работать на компьютерах не смогут. По этому поводу записные острословы, коих среди программистов пруд пруди, разразились обвинениями тупых вояк в том, что буква «ё» нужна солдафонам лишь для сквернословия, ибо у них что ни шаг, то мат. Судя по статьям, этот «шаг и мат» стал у лабораторных хохмачей чуть ли не мемом.

В общем, в тот раз чтение научных журналов превратилось для Журбы в увлекательное занятие, хотя и связанное с тревожными мыслями: время было непростое, перестройщики рушили авторитет армии, крушили оборонку, демпресса глумилась над боевой историей. Отсюда – и тупые вояки, солдафоны…

Но так или иначе, а ещё в 89-м Алексей нацелился купить компьютер – тот год историк Журба, неравнодушный к памятным датам, пометил для себя столетием строительства в Москве храма Христа Спасителя, а в Париже – Эйфелевой башни. В то время тысячи прогрессистов, не без личной выгоды вставших под перестроечные знамёна, шастали за границу, особенно в Америку, откуда каждый уважающий себя новоявленный демократ привозил «персоналку». За океаном «пи-си» стоил недорого, и в пересчёте на рубли его можно было загнать с десятикратной маржой; при громадном спросе это был увлекательный бизнес. И едва Алексей обмолвился кому-то из малаховских, что подумывает о компьютере, через день объявился продавец с новеньким «Макинтошом». Но цену задрал такую, что Журба с тяжёлым вздохом отступился и ещё три года маялся мечтами о компе.

Но что Бог ни делает, всё к лучшему. Компьютеры стремительно обновлялись, вдобавок в 92-м на рынке США пошла ценовая война, и в России «персоналки», которые контейнерами завозили фирмы-перекупщики, тоже упали в цене. К тому же на рынке засветились дешёвые компы «красной», то бишь нашей, сборки. Но въедливый Журба докопался до причин их дешевизны: собирают-то «с мира по нитке», из деталей разных производителей, что аукается низкой надёжностью.

И в 93-м, слегка поднапрягшись, купил свой первый «Интел».

С того дня в доме на Дачном проезде началась новая эпоха. Журба, распахнув окно во вселенную, став запойным интернетчиком, быстро разобрался в причудах сетевого мира, где хватало отборной чуши и где условные блогеры-эскимосы учили жить африканцев. Алексей был «при деле» и снова обрёл счастье повседневного домашнего бытия: тоска, окутавшая сердце, отступила, так уж создан человек, что скорбь, сколь бы ни была глубока, с годами переплавляется в светлую грусть-память. Но вернулся в полнокровную жизнь Журба уже не странным субъектом, удивлявшим равнодушием к обыденным житейским соблазнам, а человеком виртуальной толпы, рядовым фейсбукером.

Шестьдесят пять ему отмерило на шестой год нового тысячелетия – профессиональный историк, он со студенческих лет шутливо отсчитывал время, вернее сказать, времена, вековыми интервалами. В столь почтенном возрасте он гораздо лучше понимал материнские думы вслух о бренности земного бытия и по её напоминаниям исправно навещал Ваганьково, кланяясь праху Ферапонта Кирьяновича, – Анастасии Сергеевне путешествия в Москву были уже невподъём.

Но в быту она не сдала, и с её непрестанными наставлениями Зоя в юбилейный день учинила знатный семейный обед из овощей и мясных деликатесов с рынка, который, по Божьему промыслу, получился с вишенкой на торте. На том пиршестве мама открыла новую тему повседневных домашних разговоров.

– А я сижу и мечтаю, как моё Батурино поживает, откуда Ферапонт Кирьянович детишек на московское обучение требовал? Живо ли? Может, в войну спалили? До Твери вроде бы война дошла. Я тоже хороша – как уехала, так и позабыла, ни единого разика родовое село не навестила. А теперь совесть жжёт, от горечи сна нет. Надо бы тебе, Лёша, Батурино разыскать, оттуда наш корень идёт. Зря ли внука Ферапонтом назвали? – Прижалась худым плечиком к сидевшему рядом Фере. – Душа ноет за своё беспамятство. Надо, надо тебе, Лёшенька, Батурино отыскать да туда съездить. С Ферой, обязательно с ним… Только сейчас подумала: как же так, ты ни разу сына на Ваганьково не брал! Ай-яй-яй, моя оплошность! Не подсказала…

Ну, маме под девяносто, если уж начнёт раскачивать тему, не устанет. К тому же Алексей не очень-то и противился, более того, идея спустя век привезти возмужавшего Ферапонта – двадцать восемь парню! – на родину достославного предка, чьё имя он носит, начала выглядеть привлекательной и по-своему символичной.

Кстати, обед-то завершился вишенкой на торте именно благодаря Ферапонту. Накануне сын ездил в Москву и вернулся с большим пакетом, чуть ли не мешком, который молча отнёс в свою комнату. А когда подходило к завершению тёплое семейное торжество и Зоя готовилась подать чай с пирожными, Фера наставительно погрозил указательным пальцем и с наигранной строгостью сказал:

– Минуточку! Прошу не торопиться.

Поднялся из-за стола, шагнул в свою комнату и вынес большую, разрисованную яркими цветами коробку. Когда открыли, ахнули – огромный бисквитный торт с именным шоколадным поздравлением юбиляру.

– Отец, родной! От всей души!

Получился не юбилей, а юбилеище! Вишенка оказалась целым тортом.

Что ж, Фера мог себе позволить шикарный подарок: парень крепко стоит на ногах, ведает всей малаховской теплотехникой. Но отца в те трогательные минуты словно током ударило. Вспомнилось, как наутро после выпускного вечера, завтракая за этим же столом, Фера объявил, что намерен идти по стопам отца, поедет в Москву, подаст в педагогический. И внезапно с Журбой впервые в жизни случилась истерика. Да какая! Чуть ли не падучая. Размахивая руками, с гримасой ужаса он, аки зверь, метался по горнице, в полный голос истошно вопил: «Не-ет! Нееет! Не пущу! Не отдам! Только не педагогический! Доколе, Господи?» Потом, пытаясь разобраться в самом себе, Алексей пришёл к выводу, что сработало подсознание: в глубинах души таился безумный страх потерять второго сына, который слово в слово повторил то, что говорил когда-то Коленька. Опять в Москву, опять по стопам отца, опять педагогический! Видимо, причудилось, что его семью преследует злой рок, требующий новой жертвы.

Напуганная, ничего не понимающая Зоя бросилась звонить девочкам по вызову, как она называла своих приятельниц из «скорой помощи», но справилась сама и дала отбой. Тёплым словом и лаской уложила Алексея на кушетку, бережно накрыла пледом – его знобило, – померила давление и дала полтаблетки капотена – слава богу, в доме есть свой доктор, пусть и без диплома.

Назавтра, очухавшись, вернувшись в рациональный режим мышления, он заставил себя беседовать с сыном спокойно, по душам. Обстоятельно, доводами о смутных фейковых временах, нынешней эрозии нравов и непонятностях завтрашней жизни, убедил его, что желание идти в педагогический, скорее всего, продиктовано именно «стопами отца», а не осознанным личным выбором.

Алексей оказался прав: сыну было всё равно, где учиться – вместо педагогического Фера подал документы в политехнический. И окончил его не бакалавром, а дипломированным специалистом, через шесть лет, по семейной традиции, обосновавшись в Малаховке, где на теплотехников был великий спрос. Муниципалы сразу схватили его начальником смены, а через год назначили ведущим инженером по теплоснабжению. Пошла карьера, пошла зарплата, а расход, известное дело, по приходу – вот и порадовал отца в юбилей. Хорошо парень начал, одно только беспокоит – уже под тридцать, но всё ещё холостой.

А насчёт того, чтобы отправиться с сыном в Батурино, на чём настаивает мама, ссылаясь на какие-то голоса, упрекающие её во сне… Что ж, почему бы не прислушаться к её вещим снам?

Но сначала они поехали на Ваганьково.

Детская память Алексея до преклонных лет сохранила подробности первой поездки в Москву, и на Ваганьковском кладбище он чуть ли не дословно повторил рассказ мамы о деревенской детворе, которую Ферапонт Кирьянович Меланин увозил в город и тщаниями своими давал кров, хлеб, обучал ходовым мастеровым ремёслам, да и праведной жизни тоже. Про древесную шерсть, конечно, не забыл. Разумеется, Фера по домашним разговорам знал-слышал о знаменитом Ферапонте, однако, увидев надгробие, прочитав эпитафию и услышав сагу о его гражданском подвиге, порывисто обнял отца за плечи, горячо шепнул, что в Батурино надо ехать обязательно и тянуть с этим незачем.

Через компьютер найти пути-дороги в укромную тверскую деревеньку было несложно. И великий домосед Журба начал готовиться к первому в жизни путешествию, приурочив его к отпуску, – «гуманитарному» доценту Малаховского Инфизкульта, на зависть коллегам-тренерам, давали отпуск летом, в самую спортивную пору. Да, когда-то они с Зоей летали в Прагу, но то было не путешествие, а перемещение в пространстве: погрузились в самолёт и через три часа выгрузились, здесь их проводили, там встретили. Но добраться до глухой деревни за Плещеевым озером не так-то просто, Алексей несколько часов потратил на то, чтобы согласовать расписание электричек и автобусных пересадок. Попутно выяснил, что за один день им никак не обернуться, предстоит ночлег неизвестно где, и потому к путешествию надо готовиться основательно, в том числе по части провианта и дорожной «оснастки». Эти заботы взяла на себя Зоя, а глава семейства беспокоился о вариантах ночлега. Дай бог примоститься у кого-то в Батурино. Да как бы не пришлось пешком тащиться пять кэмэ до междугородной трассы, чтобы доехать до Переславля-Залесского и заночевать там – в деревню-то автобус ходит через день, сегодня приедем, послезавтра уедем.

В стареньком павловском автобусе-полумерке вместе с ними тряслась заезжая продавщица местного магазинчика Алевтина, щекастая, полнотелая – груди арбузные, – аппетитная женщина середовых лет. На пустых сиденьях громоздилось с десяток ящиков повседневной снеди, а ещё и «кое-что интересное». Эти сведения, сразу положив взгляд на плечистого Ферапонта и представившись явно в его адрес, разговорчивая Алевтина охотно изложила попутчикам, заодно объяснив, почему числит себя заезжей. Живёт-то в Переславле, а в Батурино торгует вахтовым методом – распродаст продукты и через день убывает. Ночевать пристроилась бесплатно, у местных, которых и снабжает «кое-чем интересным». Это «кое-что» она везёт, считай, для них, и его приходится выпрашивать на базе.

– Мне что главное? – болтала Алевтина. – Главное молнией затащить ящики в подсобку. Этот карась, – кивнула в сторону водителя, – ждёт всего-то минут десять, всегда торопится. – С надеждой глянула на Ферапонта. – Ты, парень, может, подсобишь, а? Магаз-то, считай, рядом. Я распакуюсь мигом, уже через два часа, если надобно, можешь приходить, без очереди приму. Никто не пикнет, в магазе я главнокомандующий. А этот карась никогда не поможет, сидит, словно в тину забился, как наши, озёрные, да ещё насмехается… Знаю, чего ему нужно, а не даю. Вот он и наказывает, считай, измором взять хочет. – Повысила голос, чтобы шофёр услышал наверняка. – Одна его уже на крючок подцепила, а ему, считай, всё неймётся…

Словцо «считай» у заезжей продавщицы с языка не сходило. Торговля, однако.

Пока Ферапонт таскал ящики, Журба огляделся и с удивлением узрел за деревьями обшарпанную, без креста, безголосую колокольню с полуразрушенным куполом церкви. Тут и сообразил, что Батурино-то в прежние годы было не дальней глухой деревенькой, а полнокровным селом.

Но дальше – больше. На пустыре за околицей углядели они остов кирпичного двухэтажного здания, зияющего провалами пустых окон. Подошли ближе и на старой поблекшей табличке у бывших дверей прочитали, а лучше бы сказать, угадали надпись: «Бутуринская средняя школа».

Столицей деревень было Батурино! Вот тебе и глухая деревня в три двора…

Однако ни одного встречного! И без признаков жизни за шаткими косыми заборами. Словно вымерли все.

– Интересно, – рассуждал Ферапонт, поражённый безлюдьем, – удастся хотя бы одного Меланина отыскать или умерла фамилия? Бабуля говорит, что других фамилий не помнит, здесь сплошь были Меланины. Хотя не кровная родня, не вырожденческая.

Алексей, конечно, знал об идущей не от родственных связей, а от лексики и географии однофамильной особости иных старорусских деревень и, как историк, просветил на этот счёт сына. Однако тот стоял на своём:

– Но деревня-то Батурино, отчего же здесь все были Меланины?

Вспоминая Ферапонта Кирьяновича и рассказы бабули, выискивая среди строений, полускрытых сиреневым или рябино-калиновым подростом жилой дом, они неторопливо дошли до другой околицы, до высокого безлесого бугра, откуда открывался просторный вид на ближнюю рощицу в долине и дальние, за широким полем, тёмные леса. И здесь, в самом конце уличного ряда, увидел Журба женщину, копошившуюся на грядках, рядом ребёнок лет пяти-семи. Окликнул:

– Уважаемая, можно к вам с вопросом? Мы заезжие, вроде как путешествующие…

Она подошла к низкому дырявому плетню на жердях, закрывавшему прорехи в изгороди из старого, сто лет не крашеного штакетника, и Алексей зело удивился. В рваных джинсах, в застиранной мужской ковбойке, а лицо освежено румянцем, губы в лёгкой помаде, глаза подведены. В голове снова мелькнуло: «Вот тебе и глухая деревня Батурино». А женщина острым взглядом прощупала старшего, потом молодого с большой котомкой за плечами, усмехнулась:

– Путешествующих я здесь ещё не видела, смотреть здесь не на что. А вопрос-то какой?

Она как бы завязала разговор, и Журба не стал торопиться, уцепился за первую фразу:

– Так мы вроде как путешествующие. Вроде! На деле-то с целью прибыли.

– Неужто дом присмотреть?

– Не-ет, уважаемая, нас исторические изыскания интересуют.

– Исторические? С какого же боку? Сколько мне известно, ничем достославным Батурино в истории не отмечено.

– Дело в том, глубокоуважаемая, что у нас личный интерес.

Женщина удивилась:

– Личный?.. Если я верно понимаю, что-то родословное ищете? Для нынешних времён дело достохвальное. Но в этом случае – не ко мне. Вы заезжие-наезжие, а мы приезжие, вы пришлые, а мы… – запнулась, – прошлые. Зато ушлые, так что не по адресу обратились. – Видно было, что она играет словами профессионально.

Журба понял, что на свой интерес придётся заходить издалека, сначала надо её разговорить. Показал глазами в сторону грядок.

– Картошка у вас подходит знатная. Картошка – второй хлеб. Может быть, слышали, в годы войны в цирке был клоун по прозвищу Карандаш. Так он вытащил на арену мешок картошки и сел на него. Ковёрный спрашивает: «Чего на картошке сидишь?» А Карандаш отвечает: «Сейчас вся Москва на картошке сидит…» Рассказывают, его наказали.

Женщина повела бровью, обозначая, что оценила шутку, и Журба счёл возможным перейти к делу:

– Мы, уважаемая, автобусом прибыли, а обратный рейс, как вы знаете, послезавтра. Потому озабочены ночлегом. Постельным бельём запаслись. – Похлопал по рюкзаку за спиной Ферапонта.

Поднятые брови показали, что она поняла повисший в воздухе вопрос.

– Увы, тоже не по адресу, завтра к нам могут гости пожаловать. – И предвосхищая следующий, уже прямой вопрос, добавила: – Вообще говоря, здесь с ночлегом непросто, местных, кто за копейку пустит, негусто, а приезжих, вроде нас, так и вовсе раз-два и обчёлся. К тому же смотря на кого нарвёшься, как карта ляжет. Тут и шутовство есть. – И после паузы: – Через три дома от нас, в четвёртом, постоянно живут. Но с улицы до них не докричишься, впереди сад. Вы не улицей идите, а вот этой тропкой, задами, вдоль тыловой изгороди. Идите, идите, там заколоченные калитки, а потом фазенда, живое жильё откроется. У Меланиных огороды и вся домашняя суета на задворках, лицом к полю живут.