В отличие от советских теневиков и цеховиков, вынужденных таиться и лицемерно скромничать, новая денежная элита России, наоборот, страстно жаждала звонко заявить о себе. Первые шальные деньги она тратила на вояжи за кордон, где по паре бутылок заказывала голубое шампанское с перламутром, а «Вдову Клико» требовала дюжинами, приводя в замешательство персонал пятизвёздочных отелей. Получив прозвище «новых русских» и обзаведясь репутацией «ослов, гружённых деньгами», насладившись безбрежной финансовой свободой, накурившись кальянов и хлебнув западных безумств для избранных, а заодно нюхнув веществ, расширяющих сознание, денежная элита в победном угаре возжелала круто показать себя и в родных пенатах.

Жили с азартом.

В Москве один за другим открывались шикарные рестораны с шумными увеселениями, пустословным флудом и невиданными ранее изысками знаменитых кухонь мира. Клиенты роскошных заведений тягались друг с другом дороговизной шикарных лимузинов, на которых их привозили, а также браслетами «Картье» и каратниками танцующих бриллиантов на пальцах и в ушах своих женщин, ощущавших себя великосветскими львицами в интерьерах, украшенных состаренными зеркалами, канделябрами и жирандолями с хрустальным убором. Реками лилось не вино, а плескались марочные коньяки, меню предлагали блюда на любой изысканный вкус, официанты, преуспевавшие на щедром «чае», словно в купеческих ресторанах царских времён, доставляли тяжёлые подносы одной рукой и на отлёте. Граждан, которые напившись, развозили по домам за счёт заведения.

Первый из таких элитных угарных ресторанов открылся по знаменательному адресу – Большая Коммунистическая, Таганка. Пребывавшую в запустении бывшую усадьбу Крестовниковых осовременили, и под её крышей закипели гастрономические страсти модного бизнес-клуба, где кутили яркие персонажи переломной эпохи, цвет нового истеблишмента. Девизом заведения «люкс-плюс» сделали крылатый слоган того времени «Ротшильды семечками не торгуют».

Владелец клуба Владимир Семаго был личностью незаурядной. Родился в Харбине, играл в команде КВН вместе с Хазановым, в академии внешней торговли учился вместе с Фрадковым, в суматохе перестройки не растерялся и занял стартовую позицию в «Интуристе». А когда пошла горбачёвская суета вокруг общечеловеческих ценностей, отряхнув с ног своих прах прошлого, вызвался обогатить советский ресторанный сервис мишленовскими звёздами – вот истинные ценности, вот великие цели наставшего демократического века. Изучать клубный опыт его послали в Англию. В Англию и только в Англию! У запевал новой эпохи замах был запредельный – возродить традиции знаменитого Английского клуба на Тверской, где при царе-батюшке гуляла русская знать. Вдобавок в политическую моду – именно политическую! – стремительно ворвалась кооперация, и «Интурист», ходивший в передовиках, выдал Семаге на обзаведение миллион долларов – сумма по тем временам необъятная. Под три процента! Три-и-и! Да ещё с трёхлетней отсрочкой платежа. Несомненно, товарищи из «Интуриста», метившие в господа, проявили недюжинную политическую зрелость, ибо кооперация была одной из движущих сил перестройки, – это утверждала не кто-нибудь, а прославленный академик Заславская. В результате в бывшей усадьбе Крестовниковых обосновался «Московский коммерческий клуб». На аглицкий клуб он, увы, не потянул, однако всё же возродил гастрономические развлечения вековой давности.

Семаго пребывал на вершине довольства. Бизнес пошёл! Жизнь сделана! Парфюм «Хьюго Босс»! Сплошное фуа-гра! Оставалось лишь рубить капусту с двух рук и – спи, земля, в сиянье голубом.

Но элитная гонка шла на бешеных скоростях, и уже через год Семаго понял, что миллионный кредит не стал для него пожизненным абонементом на процветание, возникла угроза перекочевать на задворки ресторанного бизнеса – пошёл отток клиентов. Новоявленные сливки общества по части роскошных кабаков оказались очень капризными. Но пардон муа, Семаго не из тех, кто не знает, на каком берегу сесть с удочкой, чтобы выловить жирного леща. Научился кое-чему в Европах, его по диагонали не разложишь. В «Интурист» пристроился загодя, и, настало время, стал женихом на кооперативной свадьбе. А в 92 году, когда конкуренты деньгами и шумовыми эффектами в СМИ обхаживали великого рыночника Гайдара и выдающегося демократизатора Ельцина, Семаго снова сумел окинуть мыслью политическую круговерть транзитных лет и снова замариновал шашлык вовремя. Он потряс новоиспечённое великосветское «обчество», переметнувшись в стан коммунистов.

Понятно, высокодоходные друзья сочли, что у мужика поехала крыша. А он, со своей стороны, считал их «одноколейниками», умеющими гонять только по прямой. И следствием его природного нежелания ходить в ногу в общем строю стал неожиданный жизненный зигзаг: Зюганов включил Семаго в состав своей команды на процессе по делу КПСС в Конституционном суде, что сделало ресторатора знаменитым.

И мало того, своевременно прикинув, что к чему, удачливый, но средней руки ресторатор Владимир Семаго попал в Большую историю. На процессе по делу КПСС завязался новый сюжет его жизни, позволивший перелицевать обычное коммерческое заведение, каких много наплодилось к тому времени, в широко известный «Интеллектуально-деловой клуб», слава о котором докатилась аж до Белого дома на Пенсильвания-авеню. На этой площадке волею судеб и всплыли интригующие подробности советской драмы. На всё воля Божья.

Впрочем, непосредственно к судебному процессу они никакого отношения не имели. Но в тесных залах и узких коридорах Конституционного суда полгода собиралась такая пёстрая, разнокалиберная и языкатая, изощрённая в словоблудии публика, что в этом коловращении людей и идей не могло не начаться «перекрёстное опыление». Перерывы между заседаниями были перенасыщены бесконечными дебатами, в которых завязывались взаимовыгодные знакомства. Это было время метаний и прощания с прошлым, время порушенных связей и лихорадочного поиска новых жизненных возможностей. Хватались за каждый шанс, главенствовал метод проб и ошибок. На руинах разорванного в клочья советского общества возникали политические, культурные, деловые, сословные группы и группки интересантов, которые кучковались только в своём кругу, не соприкасаясь с представителями других кругов. В Конституционном суде они пересеклись. И один из остроумцев того места и времени метко уподобил кулуары судебного процесса по делу КПСС миксеру, на пробу смешавшему разрозненные и разнородные частицы первобытного общества новой России.

Микс получился. Без мёртвого осадка.

Именно там Владимир Семаго сошёлся с Михаилом Ивановичем Кодиным – в прошлом зампредом Центральной Контрольной комиссии КПСС, заместителем Пуго. Ещё недавно солидный партийный чиновник, он стал компанейским, не чуждым дружеских застолий, разговорчивым Михал Иванычем, который мог зло посмеяться над «марксоедом» Ципко, над академиком Заславской, а при случае без стеснений крыл Зорькина:

– Да не вызовет он Горбачёва никогда! Десять раз клялся, ну и что? Договорняк! Я в ЦКК такие материалы читал, что ой-ёй-ёй! Для Горбачёва выступить свидетелем – первый шаг в тюрягу. Мы ему таких вопросов накидаем… Руку на отсечение, он звонил Ельцину, угрожал: если вызовут, повешу на тебя глухой компромат. Из Кремля Зорькину и моргнули. Вот он и тянет время, отказать в нашем требовании не вправе, на обещаниях едет. Ссылки «на потом» – это же его авторский судейский стиль. Не вызовет он пятнистого ни в жисть, вот те крест. Забыл евангельскую заповедь «Не криви судом». Я коммунист, а «Благую весть» от Матфея изучал. Зорькин репутационных потерь не гнушается.

В другой раз Миша с громким смехом рассказывал про свои «переговоры» с Буковским:

– Ишь, какой демонический персонаж! По галоперидолу соскучился, прилетел старые счёты сводить, чужой задницей гвозди дёргать. Не диссидент, а Богова ошибка. Никого не знает, ничего в теперешней жизни не понимает. Сел на стороне истца, не зная, кто рядом, балагурит с соседом от души. Аж пристав их урезонивал, чтобы утихли. Ну, я в перерыве подхожу, спрашиваю: а вы знаете, кто рядом с вами, с кем вы лясы точите? Он – с кем? Да ведь это милицейский генерал из Питера, раньше особо отличался гонениями на диссидентов, перевёртыш из перевёртышей. Буковский глаза вылупил и от меня брысь. После перерыва смотрю, он на пять рядов отсел.

Семаго тоже был личностью затейливой, как говорят психологи, демонстративного типа. Порой он стрелял у знакомых по нескольку рублей, показывая, что его бумажник набит исключительно долларами, которые он не успел поменять. Кроме того, он любил внушать окружающим, что лет через пятнадцать станет президентом России. И однажды, когда Семаго и Кодин сообща копались в куче секретных документов ЦК КПСС, которые вываливали для просмотра на большой стол в одной из совещательных комнат, они разговорились на темы, от повестки судебного процесса весьма далёкие.

Ресторатор поведал о планах преобразовать коммерческое заведение в интеллектуально-деловой клуб, во главе которого встала бы крупная научная или политическая фигура с громким именем. Но планы есть, а идей нет – кого позвать на княжение, в голову нейдёт, к тому же время такое, что не каждый и согласится. Пробросы кое-кому он уже делал, и ясно, что нечто прокоммунистическое, да вдобавок на Коммунистической улице, сейчас не катит.

Отставной партийный функционер, который раньше контролировал «честь, ум и совесть эпохи» и в чьё поле зрения попадали даже иные небожители из Политбюро, ни засором, ни запором мыслей не страдал, как он сам потом говорил, «включил Штирлица» и, задумчиво вращая зрачками, поинтересничал относительно интеллектуально-делового замысла, попросив подробностей о клубе-ресторане. Причём желательно получить разъяснения непосредственно на месте, как он пошутил, будущих застольных преступлений против собственной личности. Разумеется, не затягивая, – на часах у живущих секунду нет минутной стрелки. Можно и в субботу, поскольку он не относит себя к соблюдающим шаббат иудеям.

И на собеседовании за хорошо накрытым столом после серии заздравных тостов Михал Иваныч, активно трудясь над стейком рибай, – новинка тех лет! – как бы между прочим сказал:

– Володя, а если я предложу стать президентом клуба Николаю Ивановичу Рыжкову, как ты на это посмотришь?

– Что значит «предложу»?

– Да вот то и значит: достучусь до него и предложу.

По кандидатуре в недавнем прошлом Председателя Совмина СССР Семаго поморщился; играя лицом, скорчил лёгкую гримасу. Но не потому, что Рыжков его не устраивал, а по той причине, что не счёл разговор серьёзным, он не любил иллюзорные псевдоидеи после пятой рюмки. О Рыжкове Семаго мог только мечтать, его реальные запросы не достигали столь высокого уровня.

Но с Кодиным он чокался впервые и не знал, на какие подвиги, не теряя ясности мысли, способен этот крупный мужчина. Между тем Михал Иваныч не оплошал и на сей раз. Он проницательно засёк, что при фамилии Рыжков Семаго поморщился не в отказной форме, а недоверчиво. И мудро не посчитал нужным вполпьяна кичиться своими возможностями на сей счёт. Зато для себя твёрдо решил, что берётся за это интересное дело.

Разыскать телефон Рыжкова и дозвониться до него было нетрудно. Николай Иванович, став изгоем ельцинского режима, почти безвылазно жил на даче в Петрово-Дальнем, в политическом забытье, не участвуя в общественных дискурсах и тихо радуясь тому, что на процессе по делу КПСС его не поминают. И когда Кодин вкратце изложил суть дела, без лишних оговорок пригласил его на дачу, чтобы выяснить подробности.

Со стороны Рублёвки к двум бревенчатым госдачам послевоенной постройки, спрятанным в глубине леса, вела узкая длинная асфальтовая лента. Кто обитал в соседнем особняке, Михал Иваныч не знал, но с первого взгляда было видно, что этот кто-то, в отличие от Рыжкова, сегодня состоит на службе, ибо участок ухожен. Досталась ли госдача Николаю Ивановичу в наследство от советских времён или же его сюда переселили, Кодин тоже не знал. Но дом производил приятное впечатление. Из просторной двусветной горницы вела лестница на балкон второго этажа, заполненный книжными шкафами. Солидная домашняя библиотека была гордостью Рыжкова, и он показал гостю несколько интересных изданий.

Потом пили чай, и Николай Иванович с усмешкой кивнул на мелочность Ельцина. Дал интервью какой-то газете, позволив себе кое-что покритиковать, так на следующий же день начались осложнения с персональной машиной. А без машины в этой лесной глуши невозможно.

«Не в лесную глушь его заточили, а в политическую, – думал Кодин, выслушивая житейские жалобы Рыжкова. – Согласится, как пить дать, согласится на Семагу! В бескормицу и горбушка лакомка».

И верно, у Николая Ивановича и Людмилы Сергеевны вопросов почти не было. Только – где, когда, кто рулит и вообще, что за публика будет собираться? Михал Иваныч толком ответить не мог, сам в этом деле плавал. Но получив принципиальное согласие, на свой страх и риск сообщил, что хозяин заведения приглашает будущего президента Интеллектуально-делового клуба на ознакомительную беседу за бокальчиком шампанского в кругу организаторов клуба, где и расставят все точки над «и». Дата встречи будет согласована позднее.

Возвращаясь в Москву, Кодин гадал, какой эффект он произведёт на Семагу, сообщив о согласии Рыжкова. Но, конечно, не предполагал, что ресторатора постигнет минутное онемение. Володя, вытаращив глаза, слова не мог вымолвить от удивления и восторга. Рад был без памяти. А когда пришёл в себя, завопил:

– Какая беседа под бокальчик шампанского! Михал Иваныч, ты спятил! У меня не бакалейная лавка, не трактир с плясунами, а хит-ресторан. Договаривайся на любой день, хоть на завтра. Я такой обед закачу, какой Рыжков с его Политбюро никогда не видывали.

Обед действительно вышел знатный. В сторонке от ресторанного зала, в уютном кабинете для застольных переговоров, Семаго накрыл стол на десятерых, собрав, говоря его словами, концептуалистов, способных оплодотворить идею Интеллектуально-делового клуба. Рыжкову предстояло стать знаменем, клуб будет носить его имя. Михал Иваныч Кодин становился главным организатором регулярных заседаний, которые, само собой, должны завершаться обильными чревоугодиями. Членов Клуба тоже будет подбирать Кодин, процесс это непростой, спешка не нужна, главное, по мнению Рыжкова, – «качественный состав».

На четвёртой смене блюд без споров и разногласий обговорили конкретные детали и базовые правила «интересной задумки» – это снова Рыжков. Решили, что не будет ни входивших в моду шоу фриков, ни заумных танцев эрудитов. Философов и вовсе окрестили «интеллектуальным спецназом», вызывать который преждевременно. Само собой, никаких семечек и никаких Ротшильдов. С пятой перемены тосты пошли заздравные, полные надежд на процветание рождённого детища. И по ходу душевных возлияний выяснилось, что в этом благородном занятии Николай Иванович почти не отстаёт от Михал Иваныча, хотя к концу длительного заседания всё-таки изрядно захмелел и с опаской, заплетаясь, жаловался, как бы за свои вольности не получить изрядную взбучку от Людмилы Сергеевны.

Когда Рыжкова увезли, Кодин, пребывавший в прекрасном расположении духа, напомнил Семаге свои слова о застольных преступлениях против собственной личности и подначил:

– А шутка-то в руку вышла, Володя!