Култук извилист, как кровеносная система человека, и потаён, как его совесть. Если смотреть на посёлок с крайней сопки серпантина, то сразу ослепит сияющая бездна Байкала. Потом глянешь на бугристую зверину Хамар-Дабана, заросший вековым сосняком его тёмный хребет, Слюдянку на дальнем берегу, укромно притулившуюся к лапчатому подножию этого древнего и могучего образа змия. И только потом нестройно и развалисто, как смертельно уставшее стадо, подвалит к сопке поселение Култука, разношерстное, разнокалиберное, с сереньким пробором бегущего в Тунку Московского тракта. Зелёным летом и златотканой осенью, когда посёлок весь не виден, он кажется небольшим, а вот как оголится зимою, разглядишь все его скачущие по сопкам и распадкам улочки и переулочки, хуторки и отдельные, заброшенные уже, домишки. И тогда увидишь его целиком. Он крупный и ладный…

Култук живёт по низинкам, в распадках, расщелинах, и потому день его короток, а ночи темны и непроглядны…

Говорят, он гораздо древнее обозначенного его более чем трёхвекового срока, но старина мало наследила на этих топких прибайкальских берегах. Может, потому, что первые его века в основном населяли кочевые тунгусы. Они останавливались в юртах ненадолго. Грудились вокруг редких русских изб и уходили по потайным, только ими знаемым тропам, оставляя за собою ребристые остовы после юрт и золу кострищ.

Старина посёлка гремит кандалами каторги, её этапами, и терпким потом неволи. В начале прошлого века здесь гнездились разбойничьи шайки… Тракт-батюшка, он всем кормилец. Он всех укроет. Тайны его выветриваются ветрами, как листва по осени… Во мхах тайги прячется… Ветра в Култуке непрерывные… Во-первых, ветряная жила надувается здесь особо после листопадов и дует всю зиму, да так, что снегу почти не остаётся. А во-вторых, лес вырубили, ветряки летят разгульно, напрягаясь до ураганов, выметая всё до промёрзлой земли, обнажая ухабистые пути и огороды, заставляя култучан топить печи с утра до вечера.

Тускло, холодно, неприютно в прибайкальском посёлке зимою, и я, считавший себя если не знатоком, то ценителем старины, не любил его. Современный Култук постсоветский… послевоенной постройки. И я не понимал своего друга Глебушку, который ещё при Советах купил дом сходу, на скорую руку, у Савки-цыгана. Купил, посмеиваясь над собою, и историю покупки, уже переплавляющуюся в легенду, знают все гости Глебушки.

Сам Глебушка, эдакий славянский детина, белесая, часто мигающая громадина. За богатырский рост я в шутку прозвал его Филипком. Детская простота его, столь редкая в наше время, сообразна его телесам, а потому народ крутится вокруг него водоворотом. Он, как берег, кто ни прихлынет – всех примет…

Дом, который купил Филипок у старого цыгана, строил кузнец Василий. Цыган Савелий, по жизни и духу, как и положено цыгану, скиталец. Цыганка его сгинула на крутых перекатах жизни ещё на заре его разбойничьей юности. Он и имени её не помнит. Попал в Култук со своим табором, возвращаясь из Монголии, где он и оставил в степной выветренной земле свою юную цыганку, которую меткий монгол подстрелил вместо зайца…

В Култуке ему понравились сквозные, беспрерывные ветра, сходные с его кочевой жизнью, и молодая бурятка Айна… Думал, останется на сезон, а там догонит табор… Но его позвали в кедрачи бить шишку, потом лущил… Продавал на тракте… Копейка по тем временам была увесистой. Он купил себе доброго хрому сапоги, бросил бурятку, которая принесла ему чистого бурятенка. Этого Савелий не стерпел, ушёл в заброшенный железнодорожный пятистенок. Из него он и ушёл на войну. Воевал с десантом на Кавказе, где и встретил крымскую татарку Загиду́, которая спасала его в заброшенном родовом зиндане. Кормила-поила, мыла раны козьим молоком, и лунной ночью вывела его на потайную горную тропу и поцеловала. Этот поцелуй сочных и горячих девичьих губ цыган помнит всю свою жизнь.

Вернулся он в Култук… Табор его война раскидала, как колокольный трезвон стаю голубей со звонницы. Несподручно стало ему скитаться одному. В Култуке Савелий пристроился к конюшне, пока был колхоз… Жил там же, на отшибе старого железнодорожного полустанка. Бабёнки иногда водились, но всё студёные какие-то… Безбытные… А он всё думал о Загиде́… Ещё в колхозе Савелий сошёлся в застольной дружбе с кузнецом Василием. Тот жил со своей старухой в самом конце глухого распадка. Как и большинство послевоенных домов, это был самострой, с «голландкой» на «стаканах», то есть громадных чурках из листвяка. Огород Василий корчевал сам, сам сладил себе шитик, смолевал его на берегу Байкала и рыбачил ночами, а утром выносил свежий улов на тракт, где рыба сбывалась мгновенно. На добытое он пил и гонял свою статную красавицу-супругу со странным именем Ариадна… Соседи звали её Аришкой и очень удивлялись, отчего эта черноокая, красивая, как картинка, не бросит этого полудикого сыча Василия. Детей у них не было, но какая-то тайна цементировала их брак…

Савелий сам любил кузнечное дело, и они попивали с Василием, бывало, неделями… Благо что колхоз в Култуке порешили… С ним и конюшню, и кузницу. Пенсии у них были военными, фронтовиковыми…

Бедная Ариадна померла от бесприютной своей жизни, унеся свою страшную тайну в могилу. Савелий переселился к другу… Теперь все попойки оснащались воспоминаниями о возлюбленных друзей. Выяснилось, что Василий любил Ариадну без памяти, а старый цыган хранил верную память о своей ласковой татарке Загиде́…

Через год после смерти жены истосковавшийся по ней Василий ни с того ни с сего попёрся в тайгу зимою и пропал…

Савелий нашёл его под самой Чайной присевшим на корточки и скрестившим руки на груди… Нашёл он его у той самой сосны, которую не велел рубить никогда. Сосна мрачная, старая, вся в шершавых наплывах… На неё никто бы и не позарился…

После похорон, бесслёзных и немноголюдных, к Савелию зачастил сосед Казимир, завистливый и жадный лях. Весь в пухлых ямочках, Казимир всё всплёскивал сдобными оладушками ладошек и намекал старому цыгану, что тот на дом прав не имеет и дом должен отойти ему, Казимиру, как соседу. Савелий выбросил во двор уже было начатую бутылку култукского суррогата, за бутылкой, потирая шею, вылетел сам мягкий пончик соседа…

Обозлённый Казимир грозил судом и милицией, тогда Савелий и вынул из-под клеёнки на кухонном столе лист клетчатой странички из школьной тетрадки, где пьяными каракулями кузнец Василий дарил дом Савелию…

Эту бумажку в одной из пьянок расчувствовавшийся Василий торжественно преподнёс другу. Цыган унёс эту бумагу в поссовет, и там без проволочек оформили дом на фронтовика Савелия. Выморочные усадьбы – большая головная боль для посёлка. Да ещё на краю глухого распадка. Пожары, шпана, подростки, беглые каторжники… Кто только ни угнездится в брошенном в глухоте доме… Дарственную оформили сразу. Цыган преподнёс к чуткому носу ляха чёрную свою костистую дулю и впервые за всю свою жизнь вошёл в собственное жилище. Первый год он был очень доволен этим обстоятельством.

Целый год Савелий что-то колотил, мазал и подкрашивал в доме. Даже дрова выписал, сложил их в дровянике… Завёл курочек, хотел было кроликов завести. В кладовых у кузнеца ещё оставался прессованный жмых после зверопромхоза… Тогда все песцов держали и всякую всячину… Но цыганская кровь взыграла… Затосковал он по Загиде́, по просторам… Кибитки снились, пыль донецкая, куры в пыли купаются… Хотел было дом продать, да кто ж его купит? Какой дурак… Так что денег на дорогу не то что до Крыма, до Иркутска не было.

Тут Казимир-лях опять подсоседился. Принёс дорогущую водку… мяконькую. Вначале всё подбивал отдать дом задаром. На дрова, мол, разберу… А то пожар бомжи устроят… Потом сулил пятьсот рублей… Цыган упорствовал. Упирался: «Нет. Пусть сгорит. Может, и не сгорит». Казимир всплеснул пухленькими оладьями рук и пошёл к своей Сарочке за деньгою…

Казимириха – баба прижимистая, и долго раздумывала, поить ли соседа. В другое время она бы и не подумала раскошелиться на ненавистного цыгана, но она уже размечталась устроить в усадьбе соседа небольшую свиноферму или птичник… Очень получалось выгодно… Поэтому Сара Ефимовна залезла в свой загашник и выдала румяному супругу требуемую сумму.

Савелий мало-помалу уже готов был отдать дом за «Гжелку» и билет до Москвы поездом, но тут подвернулись мы… Вернее, Филипок с мольбертом…

Очень ему понравилась полузаброшенная усадьба. Банька, крытая ещё дранкой, чёрное бревно амбарчика… Пока Филипок устраивался, раскладывая краски, я вошёл в дом как бы попить водички, услышал переговоры стариков за «Гжелкой». Цыган, глянув в окно, пристал к художнику, как банный лист к заднице: «Чего его рисовать… Ты его купи… Дёшево отдам… почти бесплатно!..» Он сам раза два сбегал за «Гжелкой», и Филипок, сам того не ведая как, оказался хозяином дома.

Цыган исчез в тот же день, как его чёрная длань зашуршала купюрами. Казимира хватил удар, а Филипок уселся на лавочку у бани и ухмыльнулся. «Сбылась мечта идиота», – сказал он и тяжело вздохнул…

Цыган появился через месяц. Без копейки денег, ободранный, заросший, с шерстяной пегой растительностью на лице. Страшный, как чёрт…

Савелий сам по себе цыган цыганом. Кудлатый, черноглазый, костистый, с жилистыми ухватистыми руками. Вообще-то, он не без приятности, но имеет привычку прищуривать левый глаз в шнурок при добром здравии и широко открывать его, когда теряет спокойствие. И тогда становится зловеще страшным… Хотя у него круглые глаза, почти приятные.

«Савельюшка! – с ядовитой ласкою тянул, встречая его, завидущий Казимир. – Тебе, поди, жаль дома своего! Потеря немалая!»

– А я ниче не потерял! Чё жалеть? Всё при мне! Счас вот с Глебушкой пузырёк раздавим за твоё здоровье… Казик! Огород мой… Где хошь, чё хошь сади! Чего жалеть. Это тебе жалко, что халявного свинарника не досталось!

– Ах, божечко ты мой! – Казимир всплескивал пухлыми, изнеженными ручками. – А мне это надо?! Морока одна от твоего дома: пыль да грязища. От вас одуванчики к нам летят и тараканы ползут!

– Тараканы! Да ты сам таракан… Рыжий вон, как таракан! Лях он есть лях!

– Я тебя посажу!.. За разжигание национальной розни!

– Здрасьте-мордасте! Лях цыгана посадит… Да я свистну, от твоего кособокого дома гвоздя не останется.

– Ой, божечко дорогой! Сара, за что нам такое испытание! Нам, видишь ли, его дом нужен!..

Сара, как правило, давно стояла у ворот и, подперев постные свои бока тёмными руками, молча наблюдала за мужиками.

– Казик, иди домой. Ему ничего не докажешь. Он же цыган! Нужен нам его дом!

– А чё ж вас так кособочит? Ишь как перекосило. Рожа-то у тебя вон нараскоряку пошла! – Савелий навздевал рюкзак на жилистую свою согбенную уже спину и, тряхнув буйными ещё кудлами, раскрывал левый глаз. Казимир отскакивал от соседа, а его тёмная, как подошва, супруга поджимала холодные губы и уходила в свою ограду.

А вообще-то, соседи жили мирно, и Казимира тянуло в усадьбу Филипка, особенно когда там появилась Элька Копилка…

Савелий очень даже пригодился Филипку. Дом топил, гостей, коих посылал Глеб на Байкал, встречал. Дрова как фронтовик выписывал бесплатно. И фронтовой его паёк как нельзя кстати съедался во всех наших застольях… Но цыган есть цыган – птица перелётная. Он измотался, сидючи в усадьбе, как на каторге, и в один прекрасный день, обязательно сообщив Глебу, что сбегает за сигаретами, исчезал надолго… Раскрыв свой страшнючий глаз…

С раскрытым наотмашь глазом он и возвращался – худой, чёрный, весь в коростах и ссадинах. Долго мылся в большом тазу прямо на улице. Потом он долго врал нам с Филипком о своих мытарствах в поисках Загиды́, любовь с которой обрастала всё новыми подробностями. И мы слушали, а когда он утомлял нас, то, сбегав за «Гжелкой», направлялся к ненавистному ему ляху, с кем, вообще-то, сроднился не менее, чем с нами. С Казиком он пил на покосе, за огородом, якобы втайне от Сары, которая зорко следила из кухонного окошка за собутыльниками.

– Пустоголовый, – вздыхала она о цыгане, – с его пенсией давно бы купил домишко в Култуке! Ему и пайка бы хватило на прожитье…

Иной раз, видя бесшабашное мотовство цыгана, она и сожалела, что в своё время, сразу после войны, не завлекла цыгана – стройного, молодого красавца… Но тогда у него, кроме красоты и гармошки, ничего не было. А Казик всегда был серенький, но руковит, прижимист, имел дом и бондарничал, зарабатывая этим копеечку на сытную жизнь… Со сладкой присыпочкой. А цыгана… его не переделаешь!

Однажды Савелий вернулся из своих скитаний с женщиной. Кучерявая подруга, бойко шествовавшая за цыганом, знаменитая на всю округу Элька Копилка. Многие принимают её за дурочку. Диагноз у неё, скорее всего, имеется, но иногда я думаю, что той же Сары, которая очень любит поиздеваться над нею, Элька будет помудрее. Её прозвали Копилкой потому, что она всегда ходит с аляповато раскрашенной гипсовой копилкой, изображающей кота. В широкую прорезь копилки хорошо бросают на вокзалах и базарах. А когда копилка наполняется, Элька идёт на почту, торжественно разбивает её и всё до копеечки переводит сыну в колонию, где он отсиживает второй свой срок. Если кто спросит, за что сидит её ненаглядный сыночек, Элька ответит немедля: «Ни за что… Места там много! Я сама видала. Вот и набирают с народу… Вон они, алигаторы, мильоны у их! Это ж сколько воровать надо за такие деньжици. День и ночь воруют, а потом милицию покупают… Я сама видела! А у наших денег нету, они за копейку сидят. Счас за мильоны не садят… За копейки всё больше…»

Вид пришелицы вызывал у нас симпатию. Лицо у неё мягкое, широкое по-бурятски. От матери-бурятки. А глаза красивые с синевою, от отца – беглого серба. Кудри свои, чуть с проседью. Савелий встретил её на вокзале, бросил красивую бумажку в прорезь копилки и глянул в глаза разулыбавшейся женщины…

– Конечно, это не Загида́, – заметил Филипок, – но объект очень интересный.

Он помахал в знак приветствия паре рыжей своей громадной дланью и пошёл в дом готовить новый холст.

Надо сказать, что присутствие женщины внесло в нашу холостяцкую усадьбу весомое разнообразие. Во-первых, Эльвира преобразила баню, выскоблив ее до блеска, заставив Савелия купить постельное бельё, и набросала на всё возможное множество салфеточек и занавесок, которые она привезла с собою.

Во-вторых, она каждый день пекла блины, ажурные, как её салфетки, и розовыми стопками приносила их в дом, к неистовому восторгу полуголодной нашей братии.

В-третьих, по её указу Филипок прибрал двор и подметал его нещадно по утрам…

Цыган и тот привёл в порядок дикие кущи своей бороды и умывался на ручье каждое утро.

Ко всему прочему, завершая полноту усадебного быта, ко двору прибился рыжий приблудный кот с отмороженным ухом. Наглый и неотвязный, как все рыжие, очень похожий на Филипка, который тут же назвал его Мартыном.

Жизнь в усадьбе забурлила кипящим котлом. С самого утра по двору раздавались Элькины гласы, и пахло печевом. Котяра вздымался на навершии ворот, цыган садился на скамеечку и крутил свою самокрутку. Наконец, в ожидании блинов, зевая и покашливая, на крыльце появлялась гостевая братия Филипка, ныряла в сортир, потом вяло шествовала на ручей…

Чай пили подолгу под черёмухой. Эльвира была главным украшением застолья и хорошо понимала это…

– Нет, старик, что ни говори, а женщина – это вещь! – приговаривал Филипок, поедая очередной блин.

– Если это женщина, – ухмылялся я, намекая на длинную череду «подруг художника», опоясывающую усадьбу летом… Они приезжали без предупреждения, сразу раздевались, пеклись часами под солнцем, много пили и требовали их писать…

Эльвира кормила нас сытно, по-деревенски, и с удовольствием.

Казимир всё норовил попасть на наши застолья, его суровая Сара бдила зорко, да и цыган не любил соседа.

Всё бы ничего, но Эльвиру с Савелием разобщала одна страсть. Это одержимость скитаниями. В один прекрасный день Элька прижимала копилку к груди, отправляясь на вокзал, и не возвращалась. Она шла вокруг Байкала. Однажды обогнула его пешком до Горячинска. За ней исчезал цыган, предупредив, что сбегает за сигаретами. Двор осиротел… Филипок водружал свой мольберт на плечо и шатуном шатался до закатов по окраинам посёлка. Кот Мартын ложился посреди проезжей дороги у дома в ожидании хозяев, а в дом почти не заходил. Я топил печи и варил супы. По закатам выходил на дорогу к Мартыну и ждал Филипка, глядя на Байкал.

Озеро иной раз менялось поминутно. К осени оно как бы обретало покой и разверстывалось перед небесами доверчиво и спокойно. Иногда мне казалось, что я слышу звуки их беседы. Только разобрать, о чём они говорят, я не мог. В последнее время мне показалось, что я улавливаю связь между человеческими событиями и состоянием Байкала. Впервые я подумал об этом, когда Филипок только купил дом, и в один из первых своих приездов к другу я застал в посёлке похороны целой семьи после кровавой драмы, разыгравшейся накануне. Филипка дома не было, он шатался по пленерам, а я пошел к Байкалу. День был жаркий, осень горела листопадом. Я слушал едва доносящиеся до берега озера звуки похоронного марша и плачи, присел на брёвнышко и глянул на Байкал. Озеро было чёрным. Ещё час назад, когда я сошёл с электрички, озеро было алмазным, блистало на солнце безмятежно, как ребенок. Оно было синим…

Вообще-то, по сути, я горожанин… Урбанист. Дитя своего времени. Средней, как мы тогда острили, паршивости. Учительский сыночек, зубрило. Вышколенный до бледности. Читающий по ночам под одеялом запрещённые книги… О любви…

Потом студент, остряк, балагур. Течение жизни казалось бурным, и я легко и весело поддавался ему. Как-то меня сразу взяли в молодежную газету, на страницах которой я довольно часто размещал свои опусы. Кэвээнил без продыху. В общем, парился как золотомолодёжный, хотя достаток моих родителей был не более чем скромным. Девиц было много… Поначалу я гренадёрил, позже донжуанил… Таких, как я, было много по тем советским, безмятежным, временам.