Через пару дней архиерей действительно принял меня. У него было моложавое, почти румяное лицо, не сочетавшееся с седым великолепием бороды, и бархатистый неспешный говорок. В общем, в нём поражали меня строгая приветливость и некоторая вальяжность. Впрочем, в епархии и в церкви всё поражало меня. И светлоокая девочка, белая, как ленок, с косою. Что-то нездешнее было в ней. Она прошла мимо меня, как светлое облако, и скрылась через массивные двери приёмной. «В ней живёт образ, – подумал я. – Да-да, забытый русский образ…»

Архиерей долго и вдумчиво расспрашивал меня о деталях гибели семьи. И я, удивляясь себе, подробно и торопясь, словно боясь что-то упустить, не выговорить, рассказывал ему.

Он ещё посидел молча над моим прошением, потом поставил крест наверху и подписал его.

– Вам нужно исповедоваться, – сказал он мне, двумя пальцами придвинул мне прошение.

– А разве я не исповедался сейчас перед вами? – удивился я.

– Исповедь – это другое, – суховато сказал он и позвонил в колоколец.

На другой день я вошёл в церковь монастыря, когда едва светало, и сёстры неслышно шелестели вокруг, зажигая лампады и свечи. «Рано припёрся», – подумал и сел на лавку к двери. Мне сразу захотелось спать, и я прикрыл утомлённые бессонной ночью глаза. Но скоро всё зашевелилось, заговорило, вошли батюшки, и началась служба, половину которой я провёл в полудрёме.

Наконец ко мне подошла монахиня и спросила:

– Вы на отпевание? Пройдёмте.

Мне вручили свечу. На каноне песочком выложили два креста. Батюшка суховатый, с правильным овалом головы, чуть схожий с ликом Николы. Я стоял один за его спиною, и грубоватый его басок вольно разносился по пустому храму. «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», – пел батюшка. «Упокой, Господи», – вторил ему хор. И я, стоявший истуканом до того, услышав родные имена, вновь был так потрясён, что заплакал. Батюшка читал молитвы, кадил вокруг канона, а меня потряхивало и трясло, словно что-то неведомое и чуждое выходило из меня. «Боже мой, упокой, прости, помилуй», – молился я. Не они виноваты, я не сохранил! Мне любви не хватило. Я виноват… Ира, прости меня. Не ходи ко мне. Я сам приду…

И тут батюшка пропел: «И будет тебе место упокоения!»

«Господи, дай им место упокоения», – горячо взмолился я и зарыдал.

После отпевания меня отвели и посадили на лавочку. Кто-то подал мне святой воды. Я долго сидел, чувствуя легкость и пустоту внутри себя. Потом подошёл к свечной лавке.

– Я должен заплатить за отпевание, – сказал я.

– Батюшка не благословил брать у вас деньги, – тихо сказала монашка.

Уже во дворе она догнала меня и протянула мне иконку в полиэтиленовом пакетике.

– Вот вам, – сказала она, – матушка Матронушка! Она поможет!..

Я уходил по промёрзшей, чёрной весенней дороге и чувствовал, что монахиня стоит и крестит меня.

В моей квартире было уже всё вымыто. На столе прикрытые салфетками стояли кастрюльки с обедом. «Есть ещё женщины на Руси, – подумал я. – Не перевелися!»

Вечером я уехал в Култук…

Филипок был у меня на огороде, писал весенний лес…

– Розовый, – восхищённо сказал я, подходя к мольберту.

– Сиреневый, – укоризненно поправил он меня. – Тупеешь, старик! Цвет перестал различать!

– Я отпел своих! – сообщил я.

– А я так и подумал, что ты там. Сегодня брату позвоню.

Теперь Филипок шастал по Култуку один. Его клоунский зонт появлялся в разных концах посёлка.

На дворе стоял апрель, и вода на холстах моего друга была тёмной и бурной.

В Култуке готовились к Пасхе.

В магазинах появились украшенные разноцветные куличи. Женщины мыли окна. Мужики подметали дворы.

Я купил кулич и поставил его на стол, приложив к нему иконку Матронушки. Аннушка принесла пучок вербочки, и от угла, где стоял стол, мне показалось, шёл особенный свет. Во всяком случае, дом преобразился. Почему мы с Ириной никогда не ставили на стол куличи на Пасху?! Может быть, и с Севой не случилось бы того, что случилось!

В пасхальную ночь пришли Филипок с Миней. Принесли кулич и яйца. Миня суетился, прыгал, как заяц, но я был рад видеть его и испытал истинное счастье оттого, что и у меня в доме праздник.

Потом пришла Аннушка, села дремать на пенёк у порога.

– Какая ночь! – воскликнул я. – Особенная!

В нашем хуторочке было темно и глухо, но клочок неба на редкость был звёздным, ясным и говорящим. С востока летел верховик. Он набирал силу с каждой минутой, словно тёмная взлетевшая птица. Но его громада шумела весною, молодыми волнующими запахами.

– Слышите? – насторожился Филипок.

– Не-ет, – неуверенно возразил я. – Неужели?

– Да-да! Это колокола… Христос воскресе, мужики!

– Воистину воскресе! – закричал я, не в силах справиться с той радостью, которая переполняла меня.

«Как много я потерял, – думал я, подымая кружку. – Чего там… Жизнь потерял!»

Миня опьянел сразу, стал крикливым и агрессивным.

– Вот ты нас не любишь! – вызывающе наскакивал он на меня. – А мы миру четыре религии дали.

– Это какие же?!

– Иудаизм – раз, мусульманство – два, католичество – три и, наконец… Христос Воскресе!

– Вы его распяли. И кровь его на детях ваших. – Я не отступал, напирая грудью на гостя.

– А вы где?! Нету вас! Нету! Что есть у вас своего? Где ваша культура?! Нету и не было никогда!

– Боже мой, да что же это такое! – Филипок стукнул своим громадным кулаком о столешницу. – Вы даже праздновать не умеете! Радость-то где?! Старики!

– Вай-вай-вай, – качала головою старая бурятка. – Христос всех любил… Аай-яй-яй…

– Правда должна звучать всегда! – с вызовом декларировал я. – А в эту ночь особенно! Потому что ложью мы продаем Христа…

– Христос воскресе! – взвыл Филипок. Выпил полную свою кружку, закусил куличом. – Слышишь, ты, прародитель всех религий? Он воскрес! Навеки! До конца времён! Да будут прокляты умники! Фарисеи и интеллигенция!

– А ты кто?! – холодно спросил я.

– Ай-яй-яй, – Аннушка поднялась, воткнула в жёлтый рот трубку и ушла…

На Радуницу я поехал в Иркутск навестить своих покойников. Кладбище пестрело и радовалось, как живое дитя, и мне так легко было класть на родные могилы крашеные яйца и цветы. Я даже запел… Потом, испугавшись, оглянулся. Вдруг тёща застанет меня? Она не поймёт моей радости… Год назад и я бы не понял своего облегчения!

Ночью я собрал сумку. В неё я положил портреты Севы, Ириши и своей матери. Томики Тютчева и Пушкина! Подумав, решил, что пора перечитать Достоевского… Не всё же читать Кала́ша!

Утро выдалось холодное. Весна капризничала, били заморозки, трава мерцала от морозной паутинки. Город спал, но я решил пересечь соседний двор, чтобы сократить путь к автобусной остановке. Я шёл споро, но у мусорки встал, как вкопанный. Железный контейнер для мусора был доверху завален книгами. Они кучами лежали на бетонированной площадке для отходов. Выброшена большая библиотека прошлого века.

Подле меня остановился прохожий.

– Это из нашего подъезда. Умер старик Авдеев… Он всю жизнь собирал эту библиотеку, – с поминальной грустью пояснил он. – Профессором был. Сам книжки писал.

– Пропадут! – печально предрёк я. – К вечеру задождит, и всё! Вы бы забрали книги себе.

– У меня своего хламу хватает, – махнул рукою тот, и я глянул на него внимательно.

Передо мной стоял мужчина, лысенький, утлый, и в его стёртом лице мне показались отблески металла. «Как робот», – подумал я.

Потом он, быстро пружиня на коротких кривоватых ногах, рванул вперёд и скрылся между шлакоблочными пятиэтажками.

«Нет, – подумал я. – Вряд ли у роботов могут быть кривые ноги!»

Я снял кепку и склонил голову перед выброшенной на гибель человеческой мудростью. Потом выбрал сверху книги Распутина и Булгакова, самых знаковых писателей прошлого века, и сунул их в сумку. Подумал и взял ещё томик японской поэзии… Все библиотеки нашего времени были одинаковы! Моя такая же…

В электричке я встретил Миню. Он приветственно помахал мне рукою.

– Падай! – крикнул он, показывая рядом место в своем купе.

В вагоне он сидел один, и сидеть в разных углах вагона я посчитал неприличным.

– А мы знакомы?! – всё же попытался поставить его на место я.

– Познакомимся! – Он привстал и подал мне руку. – Миней Пушков. Фотограф! В прошлом. Ныне – вольный художник. Кстати, я из старообрядцев!

«Все вы из старообрядцев», – подумал я.

Всю дорогу Миня наизусть шпарил мне японцев, увидев томик в кармане моей куртки…

– Как мощно ты ориентируешься в пространстве, – с завистью заметил я. – Я двух строк не запомнил… А вроде много читал японцев.

– Мы умеем вовремя принять форму сосуда, – так мне говорил мой отец, – вдруг сказал Миня. – Главное – вовремя!

– Гениально! – холодно ответил я и отвернулся от него.

– Мы припылим к тебе… Вечерочком! – пообещал Миня. – Ты там закусочки приготовь!

Култук встретил нас шумом тракторов. В посёлке пахали огороды. Шёлковый тёплый ветер ласкал лицо. Пахло черёмухой, и солнце сияло на молодой, нежно стелющейся траве…

В моём доме хозяйничала бурятка. Она варила мне свой жирный бурятский чай.

– А как ты узнала, что я сегодня буду?!

– Дак сколь можно! Шишок обидится. Уйдёт.

– Господи! – воскликнул я. – Култук – это счастье! Дом – это счастье! Анюта, ты – сплошное счастье!

Старуха не обратила никакого внимания на мои слова, она прошлась по избе с плошкой чая, побрызгала углы и села у порога.

Я наелся-напился её супу-чаю в одной чашке, залёг на топчан и дрых до вечера.

К сумеркам подоспели гости.

– Вчера в Слюдянке был, – сообщил Филипок, разливая водку. – Видел Кала́ша. Танька его едва под поезд не попала. Сломала бедро и обе ноги… Лежит в Иркутске.

– Бог есть! – задумчиво сказал я.

– Да, особенно если учесть, что она запнулась и упала на том самом месте, где бросилась под поезд жена Кала́ша!

– А как они сюда попали? – спросил я.

– По черемшу пошли… Кала́ш ведь все места здесь знает… Да, брат ты мой, за всё надо платить! Отомстила покойница!

На другой день я нашёл в сарае у Кала́ша лопату. Острую и добротную, как всё, что он мне оставил, и вышел в огород. Земля лежала готовая. Горячая, коричневая, с островками уже проросшей травы. Она манила к себе, как женщина, но приступать к ней было страшно. Как первый раз к женщине… Да я и не копал никогда землю. Разве что баловались в стройотрядах. А это была своя земля, и отношение к ней было другое.

– Иди, иди! Не бойся, – услышал я сзади трескучий голос соседки. – У Кала́ша земля, как пух. Он её сам копал.

Я перекрестился и воткнул лопату в землю. Работа шла споро, в охотку. И пахло от земли сытно, вкусно, как от хлеба.

К обеду припекло. Я спустился к ручью смыть с себя солёный трудовой пот. Вода поднялась в ручье, билась о прибрежный валун, сыпала алмазной капелью в руки. Я окатил себя ведром воды, ухнул и огляделся. Всё дышало весною вокруг. Силою, пробуждением, жизнью. Вокруг незримо, но ощутимо шла могучая работа природы! Во всём… В птичьем хлопотании, в жуках земляных, в берёзовом сладковатом соке, стекавшем в бутылку, которую вчера подвесил для меня Филипок. А главное, в ветрах. Они беспрерывно перемещали воздушные массы из края в край, из тучи в тучу. И на всём этом крутилось Солнце. Одно!

«Все на свете источники жизни одни, – подумал я. – Бог, солнце, родина, душа… И любовь… Вот что. И жизнь даётся один раз!»

И я стоял, как думал, в самой её середине, переживший её крах, горечь и отчаянье. И я впервые встретился с землёю, как со смертью. С её суровым, но хлебным духом, и были ли в этом надежда или крах, жизнь ещё или её конец, я не знал.

Над бирюзою Байкала заклубились тёмные иссиня-чёрные тучи и их внезапное пришествие предвещало скорую майскую грозу…

И оттуда, издалека, слабо, но внятно доносился до меня колокольный звон, призывающий к повечерию.

Июнь 2020 г.