Первый процесс по вредительству был организован в 1928 г. В это время в стране процветала бесхозяйственность. На предприятиях увеличилось число крупных аварий и пожаров. Необходимо было налаживать хозяйственную жизнь. Усилия партии в этом направлении оказались безрезультатными. Свертывание нэпа еще более осложнило обстановку, и здесь появились материалы о вредительстве в угольной промышленности на Донбассе. Представилась возможность свалить свои промахи на врагов рабочего класса, которые вдобавок были еще якобы связаны с бывшими хозяевами этих предприятий и с зарубежными разведками.

В дальнейшем этот способ сваливать свои просчеты на «дядю Ваню» не раз еще будет с успехом применяться, но в то время это была первая фабрикация такого масштаба. Отсюда такое пристальное внимание к нему со стороны высшего партийного руководства.

Первые аресты по так называемому «Шахтинскому делу» были произведены сотрудниками Шахтинско-Донецкого окружного отдела полномочного представительства ОГПУ по Северо-Кавказскому краю 14 июня 1927 г. Первоначально число обвиняемых составляло 6 человек, включая:

«1. Бывшего зав. шахтой имени Воровского Гавришенко Николая Андреевича, 37 лет, из мещан, русского. По профессии штейгера, получившего образование на деньги углепромышленников, привлекавшегося к суду два раза за контрреволюционную деятельность, уроженца Славяно-Сербского уезда, женатого. В бытность белых в 1918–19 гг. выдававшего контрреволюционерам рабочих-большевиков.

2. Машиниста той же шахты Литовченко Якова Трофимовича – уроженца г. Шахты, из мещан-торговцев, 33-х лет, женатого, русского. По профессии счетовода, бывшего белого партизана-карателя, предавшего красный шахтинский фронт, привлекавшегося один раз к суду за контрреволюционные действия и один раз за уголовные преступления.

3. Участкового техника шахты «Пролетарская революция» Васильева Федора Тимофеевича – 44 лет, уроженца г. Бахмута, русского, из рабочих, бывшего меньшевика, участника в 1920 г. в политической банде Кучума, судившегося за участие в заговоре по восстанию против советской власти, женатого.

4. Завхоза Рудоуправления Котлярова Гавриила Ивановича, 45 лет, уроженца г. Калач, женатого, определенной профессии не имеет, русского, бывшего коннозаводчика, привлекавшегося два раза за уголовные преступления.

5. Зав. стройотделом техника Усанова Александра Ивановича, русский, женатый, 45-ти лет, из дворян, сын чиновника-генерала, бывший белый военный чиновник.

6. Участковый техник шахты «Октябрьская революция» Колодуб Константин Емельянович, уроженец г. Шахты, 32-х лет, женат, русский, по образованию горный инженер, сын углепромышленника, бывший кадровый и белый офицер, привлекавшийся два раза к ответственности за контрреволюционные действия»[96].

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР определял двухмесячный срок проведения следственных действий со дня предъявления обвинения. Так как в установленный законом срок следствие не было закончено, руководство Шахтинско-Донецкого окружного отдела ходатайствовало перед ВЦИК о продлении содержания обвиняемых под стражей на месяц, до конца сентября 1927 г.

В это время было принято решение передать ведения следствия по этому делу в Экономическое управление ПП ОГПУ по СКК. При проведении следственных действий в этом управлении количество арестованных по делу стало возрастать.

Время для окончания следствия вновь не хватало. В связи с этим, 16 января 1928 г. с соответствующим ходатайством в Президиум ЦИК СССР вынуждена была обратиться уже Коллегия ОГПУ. ЦИК СССР поддержал это ходатайство и продлил срок ареста до 20 февраля 1928 г.

Обвиняемые во «вредительстве» инженеры и техники, участники предстоящего судебного процесса, арестовывались на протяжении длительного времени. С 14 июня 1927 по 25 февраля 1928 г. было арестовано 16 человек. Остальных 37 из 53 человек, выведенных на процесс, арестовали позже. Из этого следует, что, обращаясь к высшему руководству страны за санкцией на перевод следственного дела в громкий судебный политический процесс, заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода еще до конца не представлял масштабов и длительности следственных действий[97].

Несмотря на то что многие арестованные отрицали какую-либо вредительскую работу или о ней вообще ничего не знали, тем не менее 9 февраля 1928 г. Ягода доложил председателю СНК А. И. Рыкову о выявлении контрреволюционной организации, которая в течение ряда лет занималась систематическим разрушением Донугольного хозяйства. Деятельность организации, по его словам, направлялась из Польши и Германии. Задания получали инженеры «Донугля», командируемые за границу, и передавались инженерам германских фирм, приезжающим в СССР. Были указаны Майер, Отто, Вегнер от фирмы АЕГ; Геслер от фирмы Ф. Зейферт; Костер и Байштыбер – от Кнаппа[98].

«В материалах предварительного следствия по «Шахтинскому делу» есть свидетельство одного из обвиняемых, А. И. Казаринова, о том, что 5 февраля в Харькове председатель правления «Донугля» Г. И. Ломов сообщил управленческому аппарату треста о том, что он ознакомился в Ростове с материалами следствия в отношении арестованных служащих ДГРУ. Ломов считал, что надо довести следствие по этому делу до конца, сам же он по приезде в Москву должен был встретиться с Рыковым и Томским. Таким образом, что еще до встречи с Ягодой А. И. Рыков был проинформирован Ломовым о расследовании ростовских чекистов, и он мог, проявляя осторожность, перепроверить у Г. Г. Ягоды «шахтинскую» информацию (миссия Г. И. Ломова) и выждать некоторое время»[99].

В Политбюро ЦК ВКП(б) первые материалы по «Шахтинскому делу» из ОГПУ поступили 28 февраля 1928 г. К этому времени уже полгода велось следствие по делу большой группы специалистов, которые кроме подготовки срыва производства угля к моменту интервенции в течение ряда лет осуществляли саботаж и вредительство. Была установлена их связь с заграницей. Реакция Политбюро была однозначной: продолжать следствие для более тщательной проработки. Для доклада по данному делу из Ростова-на-Дону в Москву выехал полномочный представитель ОГПУ Е. Г. Евдокимов[100].

В этот же день Политбюро ЦК ВКП(б) решает послать в Ростов на Дону А. А. Андрееву следующую телеграмму: «Считаем необходимым разбирательство дела шахтинских специалистов в судебном порядке, о чем дадим в ближайшие дни конкретные указания»[101]. В. В. Куйбышев посчитал нецелесообразным посылать такую телеграмму. Он считал преждевременной передачу этого дела в руки судебных органов, так как в этом деле нити вели в «Донуголь», «а с передачей дела в руки судебных органов мы много не сумеем узнать». Он предложил оставить ведение дела в ГПУ, чтобы расследовать все до конца. Его предложение принимается[102].

2 марта 1928 г. Ягода доложил Сталину, что полномочным представительством ОГПУ СКК вскрыта мощная организация, действовавшая многие годы в «Донугле». Деятельность этой организации велась на средства, получаемые из Польши и Германии.

Организация ставила перед собой задачи по нанесения прямого вреда советской власти посредством приобретения ненужного имущества за границей, нерационального вкладывания капитала, понижения качества продукции, повышения ее себестоимости.

Программа организации увязывалась с возможностью интервенции в СССР. Планировалось проведение актов вредительства: выведения из действия основных установок, котельных, турбин для снижения темпов добычи угля. Причем вред, наносимый рудникам, должен был быть таким, чтобы шахты можно было в перспективе восстановить.

В осуществление поставленных задач организация провела ряд действий, нанесших большой ущерб. Так, на крупные суммы денег за границей производились закупки ненужного оборудования. Неправильно использовалась работа врубовых машин, их использование не давало полного экономического эффекта. Инженеры, входящие в организацию, занимались непосредственной порчей машин и мн. др.

Стимулы, побуждавшие специалистов выполнять приказания и поручения своих бывших хозяев, были как идеологического, так и материального порядка. Инженеры и техники, состоявшие в организации, почти регулярно получали ежемесячное дополнительное вознаграждение, обычно равнявшееся месячному окладу жалования, и, кроме того, получали единовременно суммы денег за выполнение отдельных поручений[103].

2 марта 1928 г. В. М. Молотов и И. В. Сталин направили членам Политбюро ЦК ВКП(б) свои предложения по организации комиссии по «Шахтинскому делу». Поводом для этого послужили сообщения Г. Г. Ягоды, Е. Г. Евдокимова и К. И. Зонова о спецах-контрреволюционерах Шахтинского района. Согласно прозвучавшим сообщениям, существовала группа из бывших шахтовладельцев и их служащих-специалистов, которая ставила себе целью разрушение строительной работы по линии Донугля. Эта группа была связана с русскими контрреволюционерами в эмиграции, с немецкими капиталистами и польскими контрреволюционерами. Со слов сотрудников ОГПУ, показания арестованных не оставили никаких сомнений в серьезности этого дела. Для полного его раскрытия необходим был арест ряда инженеров как в Москве, где имелся центр контрреволюционеров, так и в Харькове.

Дело могло принять интересный оборот, если организовать соответствующее судебное разбирательство к моменту выборов в Германии. Ввиду срочности дела предлагалось необходимым для решения некоторых, не терпящих отлагательства вопросов организовать комиссию Политбюро в составе: А. И. Рыкова, Г. К. Орджоникидзе, И. В. Сталина, В. М. Молотова и В. В. Куйбышева. При этом Комиссии предоставлялось право окончательного решения срочных вопросов от имени Политбюро с последующим докладом[104]. Члены Политбюро единогласно санкционировали создание такой комиссии. 13 марта в состав Комиссии вводят К. Е. Ворошилова[105].

Необходимо отметить, что в Политбюро в это время существовала Комиссия по политическим делам, но значение «Шахтинского дела», по-видимому, было несколько выше, в связи с чем и была создана эта особая комиссия.

В Политбюро ЦК ВКП(б) возникали сомнения в существовании такой организации. Так, в записке М. П. Томскому от 2 февраля 1928 г. К. Е. Ворошилов писал: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытии суда в Шахтинском деле. Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ». На что Томский ответил: «По Шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет. Это картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое отношение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»[106].

Для того чтобы показать связь вредителей, проходивших по «Шахтинскому делу», с немецкими капиталистами, нужно было найти какую-то конкретную связь. Учитывая то обстоятельство, что на шахтах работали иностранцы, 5 марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило замешанных в «Шахтинском деле» немцев арестовать. Англичан решили не трогать (по-видимому, в связи с тем, что выборы в английский парламент не планировались, а отношения с Англией и без того были непростыми) и после допросов освободить[107].

6 марта 1928 г. нарком по иностранным делам СССР Г. В. Чичерин сообщил заместителю председателя ОГПУ М. А. Трилиссеру о содержании беседы с послом Германии в СССР У. Брокдорфом-Ранцау в ходе которой он предупредил его, что расследуется большое дело, касающееся безопасности государства. По делу проходят многие обвиняемые, среди них имеются несколько германских граждан. При этом какие-либо германские официальные учреждения не замешаны, речь идет только об отдельных гражданах Германии. Дело будет идти судебным порядком, с соблюдением гласности. При этом Чичерин договорился с послом, что они будут заботиться о том, чтобы отношения между странами ни в малейшей мере не омрачались. Ранцау поблагодарил за полученную им информацию, так как это предупреждение имело для него большое значение[108].

8 марта 1928 г. Политбюро приняло предложенный И. В. Сталиным, Н. И. Бухариным и В. М. Молотовым проект обращения ЦК ко всем организациям ВКП(б), коммунистам-хозяйственникам, ответственным работникам промышленности и профессорам, ответственным работникам РКИ и ОГПУ «Об экономической контрреволюции в южных районах углепромышленности»

ЦК сообщал, что обнаруженный заговор в области экономического строительства вскрыл новые формы и методы борьбы контрреволюции. В угольной промышленности бывшие шахтовладельцы и их антисоветские друзья из спецов поставили своей целью срыв нашей строительной работы. Эту цель они проводили в жизнь в течение 5–6 лет путем порчи машин, поджогов, затопления шахт, приведения в негодное состояние заводов и рудников, преступного и бесхозяйственного «применения» оборудования, провокационного обращения с рабочими и злостного использования практики социалистической рационализации во вред интересам рабочего класса. В этой работе ряд спецов был связан не только с бывшими шахтовладельцами, но и с военной агентурой капиталистических государств. В этих кругах шла подготовка к интервенции и войне против СССР. Документы говорят о фактах контрреволюционного вредительства в Шахтинском районе прежде всего и потом в некоторых других районах Донбасса.

Был сделан пророческий вывод, что весьма вероятно, что факты такого вредительства имелись и в других отраслях промышленности, а также о поджогах, организованных на Сормовском заводе, в Ленинграде, в Брянске, в Баку и т. д.

Констатировалось, что курс партии должен быть курсом на замену чуждых пролетарскому делу элементов из среды буржуазных спецов красными пролетарскими спецами. Обращалось внимание на быстрейшую подготовку пролетарских техников и инженеров через вузы и на техническое обучение хозяйственников-администраторов.

Отмечая заслуги полномочного представительства ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимова и начальника ЭКУ Зонова в деле раскрытия заговора, ЦК отметил, что органы ОГПУ запоздали с его раскрытием.

«ЦК извещает, что он назначил особую комиссию по выработке практических мероприятий по всем отраслям нашей строительной работы, долженствующих ликвидировать упомянутые недостатки. ЦК извещает, что шахтинское дело будет подлежать судебному разбирательству, что процесс будет иметь широкое общественное и политическое значение и что его необходимо будет использовать:

а) для прямого втягивания миллионных рабочих масс в дело социалистического строительства,

б) для расслоения технической интеллигенции и закрепления за советской властью всех надежных элементов этой интеллигенции,

в) для мобилизации широких рабочих масс против врагов советской власти и разрушителей социалистического строительства, для мобилизации внимания всех коммунистов в целях охраны наших заводов и шахт от покушений со стороны врагов рабочего класса,

г) для уничтожения недостатков нашей работы, вскрытых шахтинским делом, наконец,

д) для заострения внимания всей партии и рабочего класса на деле выработки надежных кадров красных специалистов»[109].

Принятие этого обращения объясняет многое. Прежде всего стало совершенно ясно, что это была попытка борьбы с бесхозяйственностью и наведения элементарного порядка в экономике государства. При этом экономические методы в условиях «строительства социализма» в годы первой пятилетки оказались неэффективными, в связи с этим Политбюро решило применить репрессивные методы.

«Шахтинский процесс» был первым масштабным мероприятием по борьбе с вредительством. В этом и есть основная причина повышенного внимания Политбюро к этому делу. Данный процесс должен был через страх мобилизовать работников угольной промышленности на выполнение утвержденных планов первой пятилетки, инициатором которых выступил Сталин.

9 марта 1928 г. комиссия Политбюро по «Шахтинскому делу» поручила просмотр проекта извещения прокурора в подкомиссии в составе Н. М. Янсона, В. М. Молотова, И. В. Сталина, В. В. Куйбышева и Н. И. Бухарина. Проект извещения был переработан основательно, весь испещрен пометками, часть текста вычеркнута. Это еще раз подтверждает то, что процессу уделялось большое внимание. Не имелось еще достаточного опыта организации таких гласных, показательных процессов. Необходимо было, по возможности не опускаясь до конкретики, найти лаконичные фразы, показывающие суть дела, т. к. оставались опасения, что сведения, не соответствующие действительности, могли вызвать недоверие к этому мероприятию.

Так, были вычеркнуты фразы о времени образования организации (1919–1920), о предстоящем кризисе угольной промышленности в 1930 г. и др. 10 марта 1928 г. данное сообщение Прокурора Верховного суда СССР было опубликовано на страницах газеты «Правда»[110].

В это время полномочный представитель ОГПУ в СКК Е. Г. Евдокимов из Ростова-на-Дону сообщил о подготовке для процесса 31 гражданина СССР и пяти немцев. Каким образом велась эта подготовка, можно только предполагать. Сообщалось также о том, кто и какие показания дал, кто еще не сознался. Так, удалось выяснить, что Отто Эрнестон, бывший социал-демократ, два года состоял членом Дрезденской организации «Стальной шлем»[111], из которой он вышел перед отъездом в СССР. Тем не менее этот факт стал отягчающим его вину обстоятельством.

После проведенного ареста немецких специалистов 12 марта М. М. Литвинов из Берлина проинформировал И. В. Сталина и Г. В. Чичерина о том, что сведения в газетах об арестах в СССР немецких инженеров вызвали всеобщее возбуждение: «Повсюду в публичных местах идут разговоры об этом. Не говорю уже о сильном озлоблении в промышленных кругах». Причем тягчайшие последствия для отношений предсказывались им не только с Германией, но и с американским промышленным миром.

По-видимому, в связи с возникающими сомнениями в объективности следствия Литвинов предложил создать авторитетную комиссию для определения вины арестованных немцев, гарантируя присутствие при допросах представителя Народного комиссариата иностранных дел[112].

Вечером того же дня Г. В. Чичерин сообщил И. В. Сталину об обострении реакции на аресты немецких специалистов в связи с публикацией сообщения прокурора при Верховном суде СССР. Полученные им шифровки из Берлина и Парижа показывали, что отклики на «Шахтинское дело» стали очень бурными. Эти настроения охватили не только германские, но и французские круги и могут охватить американские круги. Положение внезапно обострилось. В связи с этим Литвинов предлагает создание особой комиссии с участием представителя НКИД для рассмотрения вопроса о иностранных инженерах[113].

15 марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в целях ускорения подготовки «Донбасского дела» для судебного разбирательства предложило Крыленко, ввиду возложения на него обязанностей обвинителя, ознакомиться со всеми имевшимися следственными материалами. Менжинскому, Янсону и Куйбышеву поручалось в недельный срок ознакомиться со списком всех арестованных инженеров в Донбассе. Предлагалось разбить их на категории по степени виновности и установить возможность освобождения тех из них, по отношению к которым не было достаточных улик[114].

После ознакомления со списком арестованных вышеуказанные товарищи 23 марта решили на своем заседании освободить некоторых обвиняемых инженеров, которые требовались для работы на шахтах. О чем были проинформированы Сталин и Рыков[115].

21 марта комиссия по «Шахтинскому делу» решила всячески ускорить его передачу в Верховный суд СССР для слушания дела в Москве. Крыленко обязали выехать в Ростов для составления следственного материала и окончить его подготовку в месячный срок.

ГПУ Ростова и Харькова обязали содействовать Крыленко в его работе. Органам безопасности предлагалось представить точный список лиц, арестованных по «Шахтинскому делу», и места их заключения. Освобождение этих лиц могло производиться только с согласия комиссии Политбюро. Согласно договору с германским правительством в случае настаивания с их стороны было разрешено свидание с арестованными немцами[116].

Через неделю, 28 марта 1928 г., Евдокимов из Ростова-на-Дону сообщил, что приехавшие из Москвы пять сотрудников приступили к работе. Трое по указанию Крыленко оформляли дела, а двое вели допросы. Было доложено, что уже отпечатаны девять томов дела и проведены очные ставки, которые прошли «хорошо»[117].

Решением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1928 г. дело о «шахтинских» рудниках передали для заслушивания в специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. Было предложено поручить Прокурору Верховного суда СССР принять вытекающие из настоящего постановления меры[118].

30 марта 1928 г. состоялся пленум Северо-Кавказского комитета ВКП(б). Основным докладчиком на нем был полномочный представитель ОГПУ по СКК Евдокимов. В докладе он коснулся вопроса о разрыве в 1927 г. отношений с Англией, связав этот факт с участившимися случаями поджогов, вредительством и другими подобными действиями, которые с подачи ГПУ стали называть «диверсии». Органы ГПУ, отмечал Евдокимов, начали суммировать, подбирать, квалифицировать и анализировать информацию по фактам диверсий. В результате было установлено, что наибольшее число серьезных случаев вредительства и аварий происходило на участках производства, которыми руководили лица, по выражению докладчика, наиболее энергично вспоминающие «Боже, Царя храни».

Отмечалось, что при сборе фактов об авариях в течение двух месяцев опросили более 600 рабочих. Был установлен умысел во всех авариях. Вредителями оказались, по мнению ГПУ, бывшие шахтовладельцы. Установили, что члены этой организации в прошлом имели связь с царской контрразведкой. На протяжении всей службы они не верили в перспективы развития отрасли при советской власти, предполагая вести в дальнейшем борьбу с ней.

Евдокимов доложил, что первые аресты прошли в августе (на самом деле в июле. – О.М.), но, по его словам, только в январе «удалось развязать языки ряда специалистов», т. е. только через пять месяцев. После того как о материалах предварительного следствия стало известно в Москве, были произведены дополнительные аресты «в целях перестраховки, без предварительной проработки». В результате некоторые арестованные начали сознаваться во вредительской деятельности, которая проводилась по идеологическим соображениям. По словам докладчика, работа в пользу старых хозяев привела к тому, что специалисты сами пришли к выводу о неэффективности экономической политики Советского государства.

Евдокимов довольно подробно обрисовал ведение «Шахтинского дела», в заключение сделав выводы, согласно которым вредительство было бы локализовано в том случае, если бы хозяйственники не находились в плену у специалистов, учились бы быстрее и самостоятельно работать, были бы близки к рабочим и партийным органам.

Другие выступавшие говорили об антисоветской деятельности специалистов, высказав опасение, что это касалось не только «Шахтинского дела», но и в целом руководства хозяйством. Ведь в большинстве случаев хозяйственники осуществляли общее руководство, не обладая необходимыми знаниями.

В прениях некоторые выступавшие хвалили сотрудников ГПУ за работу («К нашему счастью, мы еще имеем чекистов») и заявляли: «В последнее время курс взят на смягчение репрессий… надо будет взять противоположный курс, и сейчас надо сказать прямо, что, не расстрелявши несколько лиц, которые допустили грубейшие промахи, крупные растраты и бесхозяйственность, мы не достигнем соответствующих результатов в их искоренении»[119].

Другие высказывали мысль, что «Шахтинское дело» принимает характер кампании. Почему… на каждом предприятии стараетесь найти «Шахтинское дело». «Может быть, действительно стараются найти выдумать, но надо посмотреть вокруг, и если не контрреволюционные, то отдельные головотяпства выправлять нужно»[120].

Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома партии А. А. Андреев поддержал это: «Одними своими руками построить социализм мы не можем, надо использовать специалистов… Я думаю, что есть у нас, у хозяйственников, внутреннее недоверие к нашим органам ГПУ, что, дескать, они увлекаются своими исканиями преступлений, перебирают и т. д. Такое недоверие есть. Я думаю, что это недоверие должно быть изжито. Это недоверие после того, какие успехи ГПУ имеет в деле раскрытия экономического контрреволюционного заговора, должно быть изжито и заменено большим вниманием ко всем указаниям этих наших организаций»[121].

30 марта 1928 г. по распоряжению крайкома от 23 марта состоялся объединенный Пленум Шахтинско-Донецкого окружкома ВКП(б) и окружной Контрольной комиссии первого созыва 17-й окружной партконференции, где слушали доклад Д. А. Булатова о решении краевого партийного комитета по «Шахтинскому делу». На пленуме присутствовали 600–700 человек, выступили в прениях около 20 человек. Было высказано мнение о неспособности бюро наладить правильное внутрипартийное руководство и руководство хозяйственной деятельностью. Многие выступающие в прениях недоумевали, почему крайком не снимает с работы первых лиц окружкома. Были проведены перевыборы бюро окружкома.

31 марта 1928 г. комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по «Шахтинскому делу» рассматривала вопрос об освобождении части арестованных и подготовке Пленума ЦК ВКП(б). Было высказано предложение о приглашении на Пленум ЦК с совещательным голосом по вопросу о «Шахтинском деле» сотрудников ОГПУ В. А. Балицкого, Е. Г. Евдокимова, Г. Е. Прокофьева и о создании подкомиссии в составе М. П. Томского, Е. М. Ярославского, В. М. Молотова, В. В. Куйбышева, С. В. Косиора для выработки проекта постановления Пленума ЦК[122].

Германское посольство 9 апреля 1928 г. обратилось в Наркомат по иностранным делам СССР с просьбой о предоставлении свидания с арестованными германскими подданными, находящимися в заключении в Москве, Отто, Майером и Бадштибером[123]. По-видимому, это было связано с тем, что у Майера произошел апоплексический удар, следствием которого стал паралич руки. Чичерин считал необходимым предоставить ему врачебную помощь и перевести в лазарет, так как если Майер умрет в тюрьме, будет очень большой скандал. По согласованию с инстанциями такое свидание немцам было предоставлено.

11 апреля 1928 г. комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по «Шахтинскому делу» приняла предложение Крыленко, согласованное с Ягодой о сроках проведения процесса и публикации обвинительного заключения.

Данные предложения сводились к следующему:

«1) Ввиду непосредственной связи дела Донугля (Харьков) с Шахтинским делом, которое по отношению к делу Донугля является лишь эпизодом.

Ввиду того, что связь с польской миссией и бывшими акционерами явственно и конкретно устанавливается лишь по делу Донугля, в то время как по Шахтинскому делу устанавливается лишь наличие этой связи без точного установления, кто, когда и где имел эту связь.

Ввиду, наконец, того, что только лишь по делу Донугля можно установить факты, компрометирующие Москву (Рабиновича и др.) – во изменение прежнего решения объединить оба дела в один процесс, ограничившись привлечением по делу верхушки Донугля и Щербиновским рудоуправлением.

2) В связи с предыдущим решением: отсрочить постановку процесса на две недели, т. е. до 15 мая, считая 10 дней, необходимых обвиняемым для ознакомления с делом после вручения им обвинительного акта 5 мая вместо 21 апреля, согласно постановлению Политбюро.

3) Предложить в связи с этим ОГПУ к 20 апреля направить в Москву арестованных и материалы по Донуглю.

4) В связи с заключением следствия по Шахтинскому делу разрешить прокуратуре производить освобождение тех из арестованных, дела о коих не будут направлены в суд, направляя дела об отдельных лицах по согласованию с ОГПУ на доследование, на высылку и т. д. во внесудебном порядке.

5) Обсудить вопрос о целесообразности привлечения по делу еще двух немецких инженеров – Вегенера и Зебальда, в отношении которых имеются указания о вредительской работе. Лично полагал бы, несмотря на наличие прямых указаний об этой работе со стороны обвиняемых Башкина и др., не привлекать их, дабы не осложнять процесса, ограничившись высылкой из пределов СССР»[124].

Предваряя решения судебных органов, итоги «Шахтинского дела» рассмотрел объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). В принятой единогласно 11 апреля резолюции по докладу А. И. Рыкова «Шахтинское дело и практические задачи в деле борьбы с недостатками хозяйственного строительства» указывалось, что «Шахтинское дело» приобрело общесоюзное значение, так как вскрыло новые формы и методы борьбы буржуазной контрреволюции против пролетарского государства. Обнаружение заговора свидетельствовало о том, какие трудности приходится преодолевать в деле строительства социализма.

Рыков констатировал, что бо́льшая часть технической интеллигенции перешла к искреннему сотрудничеству с советской властью. Вместе с тем вскрываются недостатки и ошибки в хозяйственной работе, отрыв руководящих органов массовых организаций, профессиональных и партийных, от повседневных нужд и запросов рабочих? и слабость партийного руководства хозяйственным строительством.

Приток красных специалистов был совершенно недостаточен. Они нередко встречали враждебное к себе отношение со стороны старых спецов. Привлечение иностранных специалистов и иностранной технической помощи происходило без надлежащего руководства и контроля.

Отмечалась крайне слабая работа органов НКТруда и профсоюзов к охране труда и борьбы с травматизмом. Отсутствовало систематическое привлечение виновных за упущения, ведущие к несчастным случаям.

При подборе работников, как правило, отсутствовала серьезная проверка прошлой работы. При назначении на ответственную работу сказывалась «семейственность», «дружеские связи» и т. п.

Проводя беспощадную борьбу с злостным саботажем и вредительством, предлагалось улучшить условия работы подавляющей массы честных и преданных своему делу специалистов.

Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) постановил:

1. Предложить ВСНХ и подчиненным ему хозяйственным органам сосредоточить в ближайшие месяцы особое внимание на проверке личного состава специалистов, начиная с наиболее важных промышленных предприятий, а также в отношении специалистов на транспорте, в плановых органах и др.

2. Осуществить меры по обеспечению условий для плодотворного развития научно-технической мысли, открытого обсуждения их как в специальных организациях ученых и техников, так и на съездах, совещаниях и общественных собраниях.

3. Поручить фракции ВЦСПС развернуть работу профсоюзов среди специалистов и добиться создания благоприятных условий для поднятия их технической квалификации.

4. Организовать систематическое привлечение иностранных специалистов для работы на предприятиях и привлечение иностранной технической помощи по отдельным заданиям с установлением правильного руководства ими и надлежащих форм контроля.

5. Расширить и улучшить дело систематического командирования специалистов за границу для усвоения достижений новейшей техники, в том числе наиболее отличившихся молодых специалистов и студентов втузов.

6. Обеспечить влияние ВСНХ вместе с профсоюзами в деле набора и распределения студентов втузов и техникумов и контроль в деле постановки обучения в них. Обеспечив при этом преобладание в них рабочих.

7. Укрепить и расширить Промакадемию при ВСНХ СССР, а также расширить курсы красных директоров.

8. Предложить ВСНХ расширить и укрепить сеть краткосрочных курсов по подготовке и переподготовке кадров низших и средних звеньев хозяйственного управления из рабочих.

9. В деле создания новых кадров красных специалистов, усиления квалификации рабочих-выдвиженцев обеспечить максимально широкое и активное участие профессиональных организаций.

Кроме того, предлагалось выдвигать красных пролетарских спецов на замену чуждых социалистическому строительству элементов из среды буржуазных специалистов. Выдвигать рабочих на административно-техническую работу, связав это с возможностью учебы по специальности на курсах и техникумах. Сообщать рабочим информацию о производственных планах, о их выполнении, добиваясь улучшения трудовой дисциплины и поднятия производительности труда.

В отдельный пункт был выделен вопрос об улучшении труда и быта рабочих в Донбассе, где предлагалось немедленно устранить имевшиеся нарушения Кодекса об условиях труда в отношении проведения сокращенного рабочего дня в предпраздничные дни, недопущения работы в установленные дни отдыха, недопуска женщин на подземные работы и др. Разработать вопрос об улучшении водоснабжения и благоустройства рабочих поселков в Донбассе. Обеспечить в течение 6 месяцев полное осуществление шестичасового рабочего дня на подземных работах.

Предлагалось улучшить и партийное руководство, при этом было одобрено решение Севкавкрайкома от 22 марта о роспуске бюро Шахтинского окружкома. ЦК и ЦКК КП(б) У поручалось провести проверку работу партийных органов Донбасса, где необходимо было ликвидировать ошибки исключений из партии и остатки «семейственности» в подборе кадров. В обязанность парторганизациям вменялась проверка работы специалистов.

Наряду с этим Политбюро поручалось разработать проект для борьбы с засорением советского и хозяйственного аппаратов негодными элементами и выдвижения новых, более способных и более связанных с массами кадров.

«В целях усиления борьбы с недостатками местной работы, а также для улучшения практики руководства центральных органов Объединенный Пленум ЦК и ЦКК постановляет, что члены ЦК, члены президиума ЦКК, наркомы и их заместители, члены президиумов ВЦСПС и ЦК союзов не меньше, чем полтора-два месяца в году, должны проводить на местной работе»[125].

В связи с завершением следствия по «Шахтинскому делу» 17 апреля 1928 г. Политбюро ликвидировало созданную ранее комиссию. Для разрешения вопросов, связанных с дальнейшей борьбой ОГПУ против вредительских организаций, а также с процессом Донбасса был утвержден другой состав комиссии, куда вошли: А. И. Рыков, В. М. Молотов, Г. К. Орджоникидзе[126].

26 апреля 1928 г. Л. М. Каганович из ЦК КП(б) У писал И. В. Сталину об окончании следствия по «Шахтинскому делу». В частности, что организация существовала и в Москве, распространив влияние на Сибирь, Кавказ и Центральный район СССР. Кроме того, она была связана с польским и французским посольствами в Москве, польским генеральным консульством в Харькове, французским военным министерством, бюро политической полиции в Берлине. Поляки, по его словам, щедро субсидировали организацию, используя ее для шпионской и диверсионной работы.

Далее Каганович отметил: «Мне кажется, тов. Сталин, что нельзя ограничиваться только той резолюцией, какая была принята на пленуме ЦК. Резолюция совершенно и абсолютно правильная, но сейчас необходимо более глубоко и конкретно изучить все условия работы наших трестов и хозяйственных организаций и провести такую реорганизацию не только структуры, но и самой работы хозяйственных учреждений, которая бы обеспечила нас от повторения подобных историй.

В частности, мне кажется, необходимо усилить роль ГПУ, примерно так, чтобы в крупных трестах были бы крупные работники, уполномоченные ГПУ, как вроде транспортных органов ГПУ. Эту реорганизацию надо провести под наблюдением и непосредственным руководством руководящих работников ЦК и ЦКК, иначе, я боюсь, как бы у нас на деле в смысле структуры и методов работы не осталось по-старому». В заключение Лазарь Моисеевич подчеркнул, что «выводы тов. Сталина в его докладе на Пленуме ЦК в отношении новых форм работы контрреволюции и подготовки интервенции получают фактическое подтверждение в материалах этого дела»[127].

Таким образом, прослеживается взаимовлияние на политические решения в стране партийных органов и органов безопасности. Стоило Сталину сделать выводы о новых формах работы контрреволюции, как тут же органы ОГПУ находили подтверждение этому. Вместе с тем Сталин не сделал бы таких выводов до прочтения отправленных органами госбезопасности на его имя докладных записок о контрреволюционной деятельности в СССР.

26 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило протокол заседания комиссии по «Шахтинскому делу», согласно которому предлагалось оставить срок вручения и опубликования обвинительного акта 5 мая. Состав суда предлагалось расширить до 5 человек, включив туда двух рабочих (одного шахтера из Донбасса и одного рабочего из Москвы), а также Антонова-Саратовского и Южина-Васильева. В дополнение к ранее принятому решению привлечь к суду Московский центр с тем условием, чтобы центральным и основным моментом процесса были вредительство в Донбассе. Дальнейших арестов немецких подданных не производить, привлечь их в качестве свидетелей или обвиняемых. За границу не выпускать.

Только один пункт протокола заседания комиссии не был утвержден, он касался председателя суда. Секретариату ЦК поручалось в двухдневный срок подыскать кандидата в председатели суда исключив из кандидатов членов ЦК, ЦКК и правительства[128].

3 мая 1928 г. Политбюро назначило председателем суда А. Я. Вышинского. На время отсутствия в комиссии по «Шахтинскому делу» Рыкова и Орджоникидзе, они были заменены Рудзутаком и Янсоном[129].

Президиум ЦИК СССР 3 мая своим постановлением для рассмотрения «Шахтинского дела» образовал специальное судебное присутствие Верховного суда Союза ССР в составе: председательствующего и четырех членов[130].

Еще задолго до завершения следствия и начала суда развернулась пропагандистская подготовка показательного процесса. В передовых статьях «Правды» и «Известий», в выступлении Сталина на собрании партактива Москвы факт существования «контрреволюционной организации», «тайной группы буржуазных спецов» преподносился как доказанный. Сами же сообщения об этом воспринимались в качестве директивы[131].

5 мая комиссия по «Шахтинскому делу» включила в состав суда: Н. А. Киселева, Соколова, Еремина и В. П. Курченко. Разрешила Крыленко в качестве помощника пригласить Г. К. Рогинского. Согласились с предложением ВЦСПС о выступлении С. Д. Шеина в качестве общественного обвинителя. Посчитали необходимым вызвать в качестве свидетелей на суде рабочих из шахт и др.

В этот же день Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об отсрочке публикации обвинительного акта по «Шахтинскому делу» до 8 мая.

7 мая комиссия постановила во вступительной части обвинительного заключения указать, что вредительские организации опирались на инженерские верхушки, частью состоявшие из бывших акционеров шахт. Вышинскому и Крыленко поручалось ознакомиться с содержанием технической экспертизы и, в случае отсутствия в ней достаточных конкретных данных, исключить ссылки на нее из обвинительного акта. Исключить из обвинительного заключения также упоминание о каких-либо других, кроме Донугля, предприятиях, организациях и работавших в них лицах, участвовавших во вредительской организации. Исключить места, характеризующие вредительскую организацию как крупную общественную силу и др.

В качестве общественных обвинителей решено было привлечь: А. Н. Баха, С. Д. Шейна, М. Н. Покровского, Г. Ф. Гринько, Годоева, И. М. Губкина и Г. И. Крумина[132].

Обвинительное заключение по делу «Об экономической контрреволюции в Донбассе» получилось солидным. Формула обвинения отражала официальное сообщение Прокурора Верховного суда СССР от 12 марта 1928 г, опубликованное в № 60 «Известий ЦИК и ВЦИК», где было указано, что на Северном Кавказе в Шахтинском районе Донбасса органами ОГПУ раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности района. Руководящий центр этой организации находился за границей и состоял из бывших собственников и акционеров каменноугольных предприятий Донецкого бассейна, имеющих связи с агентами германских промышленных фирм и Польской контрразведкой.

Работа этой организации выражалась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольного хозяйства различными методами. Задача злоумышленников в случае интервенции, на которую они рассчитывали, состояла в том, чтобы организовать срыв работы всей промышленности, понизить обороноспособность страны и тем самым помочь интервентам одолеть сопротивление Красной армии. Следствием установлено, что участники организации финансировались заграничным белогвардейским центром.

Сообщение ОГПУ о раскрытом заговоре, ставившей своей целью борьбу с советской властью путем экономического вредительства в каменноугольной промышленности, было основано на своевременно направленных в прокуратуру Верховного суда СССР сведений. Было установлено, что организация представляла собой гораздо более сильную и сплоченную группу лиц, центр которой лежал отнюдь не только в пределах Шахтинского района Донбасса. Она имела своих сторонников и активных членов среди высшего руководящего технического персонала каменноугольной промышленности в Москве и связана с такими же организациями в других отраслях промышленности. Связана с органами и деятелями иностранных держав, не имеющими никакого отношения к каменноугольной промышленности. Организация ставила своей задачей не только экономическое вредительство, но и прямое оказание помощи неприятелю в момент грядущей подготовляемой капиталистическим миром интервенции.

Обвинительное заключение состояло из нескольких глав, где отражались исторические причины, толкнувшие верхушку инженерства на путь контрреволюции, описывалась история возникновения контрреволюционной организации вредителей и вредительские действия на местах. Образование Харьковского центра и его деятельность, роль немецких инженеров во вредительстве и связь контрреволюционной организации с торгово-промышленными и политическими кругами за границей, работа Московского центра.

В качестве обвиняемых было привлечены 53 человека. Они обвинялись в том, что состояли членами вредительской контрреволюционной организации, действовавшей с 1920 по 1928 г., разновременно вступив в нее и поставив своей целью подрыв советской каменноугольной промышленности, для достижения чего производили:

«1. Разрушение и срыв производства на местах.

2. Срыв работы организационного центра каменноугольной промышленности Донбасса – Донуголь.

3. Срыв работы центральных органов, руководивших каменноугольной промышленностью»[133].

10 мая 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б), рассматривая вопрос о «Шахтинском деле», приняло решение разрешить немецкому послу Ранцау свидание с обвиняемыми немцами.

Бухарину при этом поручалось созвать совещание делегатов иностранных компартий с тем, чтобы они сделали выборку наиболее одиозных мест обвинительного акта в отношении связи с этим делом соответствующих иностранных держав и посольств. После чего они должны были составить статьи с цитатами и ссылками на обвинительный акт и послать их в свои газеты.

В. М. Молотов, Г. В. Чичерин и Н. В. Крыленко должны были еще раз пересмотреть публикуемый обвинительный акт в сторону максимального сокращения тех мест, которые касались деятельности иностранных посольств.

При этом Политбюро удовлетворило просьбу защиты об отсрочке начала процесса на три дня[134].

11 мая Оргбюро ЦК ВКП(б) принимает решение об издании обвинительного заключения по «Шахтинскому делу» тиражом в 3000 экземпляров как закрытый материал для членов ВКП(б) за счет местных организаций[135].

Процесс по «Шахтинскому делу» не был пущен на самотек. 17 мая 1928 г. Политбюро одобрило решение комиссии о тактике в связи с поведением защитников по данному делу. Ягоде и Крыленко поручили наметить лицо для ведения этих переговоров и доложить комиссии.

Артемовскому округу Политбюро разрешило выставить еще двух общественных обвинителей, но не допускать их на процесс до предварительного ознакомления с ними членов комиссии[136].

Заседания специального судебного присутствия Верховного суда СССР по «Шахтинскому делу» проходили в Колонном зале Дома союзов с 18 мая по 6 июля 1928 г. под председательством А. Я. Вышинского. Кроме государственных обвинителей (Н. В. Крыленко и Г. К. Рогинского), в них принимали участие 42 общественных обвинителя. Подсудимых защищали 15 адвокатов. В зале присутствовали делегации трудящихся. Процесс сопровождался демонстрациями с лозунгами, требовавшими сурового наказания преступников.

6 июля 1928 г. газета «Правда» сообщала о завершении Шахтинского судебного процесса. Она писала, что с утра 5 июля у Дома союзов установилась в ожидании пропуска в Колонный зал живая очередь в несколько сот человек. К концу дня толпа достигла численности в несколько тысяч человек. Для охраны порядка были установлены наряды пешей и конной милиции.

В 9 часов вечера раскрылись двери Колонного зала, который в течение получаса наполнился. Заняты были не только все места, но и проходы за колоннами и за трибуной суда. Полностью заполнилась ложа дипломатического корпуса, иностранная печать была представлена еще более полно, чем в первый день процесса.

В 10 час. вечера заняли свои места представители государственного обвинения, позже появились представители общественного обвинения и защита в полном составе. Через 15 минут в зал ввели подсудимых.

В 12 час. ночи, после 52-часового совещания, выходит Специальное присутствие Верховного суда. Вышинский объявил приговор, чтение его продолжалось 1 час 20 минут.

Суд признал доказанным, что антисоветские настроения части технической интеллигенции в первые годы существования советской власти привели к установлению связи этой части инженеров и техников с бывшими собственниками, получению от них директив и денег и передаче им сведений о состоянии рудников и об общем положении в Донецком бассейне. Приговор отметил постепенное объединение бывших собственников, эмигрировавших за границу и образовавших там свои центры в Польше и во Франции, которые вошли в связь с иностранными официальными учреждениями и организациями.

Вредительские действия в Донбассе в первый период носили неорганизованный характер. К концу 1923 и началу 1924 г. относится оформление организации, получившее свое завершение в образовании харьковской центральной группы, обосновавшейся в Донугле. Организация имела свою программу, которая была направлена не только на непосредственное экономическое вредительство, но и ставила себе политические цели.

В приговоре отмечалось, что вредители стремились вызвать в определенный период времени кризис каменноугольной промышленности. Подробно характеризуются вредительские действия, проводившиеся по линии нового капитального шахтного строительства.

Приговор характеризует сношения организации с заграничными группировками и указывает на те каналы, через которые к ней притекали денежные суммы, останавливается на образовании московской группы вредительской организации.

На основании ст. 326, части 1 УПК РСФСР специальное присутствие Верховного суда СССР приговорило:

1) Потемкина Г. П., 2) Штельбринга В. Э., 3) Отто Э. Э., 4) Майера М. К. – считать по суду оправданными;

5) Овчарек М. А. – к лишению свободы на 1 год со строгой изоляцией без поражения в правах и, за силой ст. 57 УК РСФСР, приговор считать условным сроком на 3 года;

6) Бадштибера В. И. – к лишению свободы на один год без строгой изоляции и без поражения в правах и, за силой ст. 53 УК РСФСР, приговор считать условным сроком на один год. По обвинению того же Бадштибера, В.И., по ст. 17 и 58 – считать по суду оправданным;

7) Никишина М. E., на основании ст. 58–12 – к 2 годам лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах и на основании ст. 117, ч. 1 – к одному году лишения свободы без строгой изоляции, а за силой ст. 49 УК РСФСР – к 2 годам лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах, и за силой ст. 53 УК РСФСР приговор считать условным на 3 года;

8) Горлова И. Г. – на основании ст. 58–12 – к 2 годам лишения свободы со строгой изоляцией и без поражения в правах и за силою ст. 57 УК приговор считать условным на три года;

9) Файерман П. М. – на основании ст. 58–12 УК – к 1 году лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах;

10) Именитова С. Г. – на основании 58–12 УК – к 1 году 6 мес. лишения свободы со строгой изоляцией и без поражения в правах;

11) Кузьму Л. Б. – на основании ст. 17, 58–7 и 58–11 УК – к 3 годам лишения свободы со строгой изоляцией, без поражения в правах, с конфискацией одной пятой части его имущества;

12) Беленко Б. И. – на основании ст. 58–7 и 58–11 УК – к 3 годам лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах, с конфискацией одной пятой части его имущества;

13) Калнина П. Э. – на основании ст. 58–12 УК – к 3 годам лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах;

14) Элиадзе А. Я. – на основании ст. 58–12 УК – к 3 годам лишения свободы со строгой изоляцией и без поражения в правах;

15) Семенченко П. И., 16) Люри В. В., 17) Ржепецкого В. С., 18) Владимирского В. В. – на основании ст. 58–7 и 58–11 УК – на 3 года лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах каждого и с конфискацией одной пятой имущества каждого;

19) Одрова В. К. и 20) Некрасова Ивана – на основании ст. 58–7 и 58–11 УК – на 4 года со строгой изоляцией без поражения в правах и с конфискацией одной пятой имущества каждого из них;

21) Бабенко С. А., 22) Чернокнижникова C. E., 23) Петрова В. Ф., 24) Васильева Ф. Т., 25) Кувалдина В. М., 26) Стояновского И. К., 27) Соколова В. О., 28) Валиковского А. К., 29) Самойлова В. Н. – на основании ст. 58–7 и 58–11 УК – к 5 годам лишения свободы со строгой изоляцией без поражения в правах и с конфискацией одной трети имущества каждого;

30) Колодуба Емельяна – на основании ст. 17, 587 и 5811 УК – к 5 годам лишения свободы со строгой изоляцией с поражением в правах, предусмотренных п. «а», «б», «в», «г» ст. 31 УК, сроком на 3 года и с конфискацией одной трети его имущества;

31) Мешкова Л. H., 32) Чинокала Н. А., 33) Антонова П. И., 34) Нашивочникова В. Н. – на основании ст. 587 и 5811 УК – к 6 годам лишения свободы, со строгой изоляцией с поражением в правах, предусмотренных п. «а», «б», «в», «г», ст. 31 УК сроком на 3 года и с конфискацией одной трети имущества каждого;

35) Рабиновича Л. Г. – на основании ст. 17, 587 и 5811 УК – к 6 годам лишения свободы со строгой изоляцией, с поражением в правах, предусмотренных п. «а», «б», «в» и «г» ст. 31 УК, сроком на 3 года с конфискацией его имущества.

36) Колодуба Андрея, 37) Некрасова Александра, 38) Калганова H. E., 39) Башкина А. Б., – на основании ст. 587 и 58 ИУК – к 8 годам лишения свободы со строгой изоляцией, с поражением в правах, предусмотренных в п. «а», «б», «в» и «г» ст. 37 УК, сроком на 5 лет и с конфискацией половины имущества каждого.

40) Скорутто Н. И., на основании ст. 583, 587 УК – к 10 годам лишения свободы со строгой изоляцией, с поражением в правах на 5 лет и с конфискацией всего имущества.

41) Детер А. В. и 42) Сущевского Д. М., на основании ст. 587 и 511 УК – к 10 годам лишения свободы со строгой изоляцией, с поражением в правах сроком на 5 лет и с конфискацией всего имущества каждого.

43) Горлецкого H. H., 44) Березовского H. H., 45) Шадлуна Г. А., 46) Казаринова А. И., 47) Бояршинова Н. П. – на основании ст. 587, 5811 УК, 48) Матова Ю. H., 49) Братановского С. П., 50) Бояринова Н. А., 51) Кржижановского, Н.К., 52) Юсевича А. Я. и 53) Будного С. 3. – на основании ст. 583, 587, 5811 – к высшей мере социальной защиты – расстрелу с конфискацией всего имущества каждого.

Вместе с тем специальное присутствие ВС СССР посчитало необходимым представить на усмотрение президиума ЦИК СССР тот факт, что большинство осужденных к высшей мере наказания еще в стадии предварительного следствия и затем на судебном следствии не только признали свою вину, но и стремились раскрыть перед ним все обстоятельства совершенных ими тяжких преступлений. Учитывая это обстоятельство, а также и то, что большинство осужденных представляет собой квалифицированную техническую силу, которую возможно использовать на практической работе, специальное присутствие ВС СССР в отношении Березовского, Казаринова, Матова, Братановского, Шадлуна и Бояршинова ходатайствует о замене им расстрела иной мерой социальной защиты.

После оглашения приговора председательствующий предложил коменданту освободить из-под стражи подсудимых Потемкина, Штельбринга, Отто и Майера, а в отношении остальных принять соответствующие меры охраны. В 1 ч. 20 м. ночи заседание суда объявляется закрытым[137].

11 июля газета «Правда» писала, что Президиум ЦИК СССР постановил гражданам H. Н. Березовскому, А. И. Казаринову, Ю. Н. Матову, С. П. Братановскому, Г. А. Шадлуну и Н. П. Бояршинову высшую меру социальной защиты заменить 10 годами лишения свободы со строгой изоляцией, с поражением в правах на 5 лет и конфискацией всего имущества.

В отношении H. Н. Горлецкого, Н. К. Кржижановского, А. Я. Юсевича, С. 3. Будного и Н. А. Бояринова приговор ВС СССР утвердить. 9 июля приговор в отношении этих лиц был приведен в исполнение[138].

Интересно отношение к кампании по борьбе с вредительством лиц, живших в то время. Так, работавший в 1928 г. в «Коксобензоле» инженер Борис Сысоев покончил жизнь самоубийством, но перед этим 9 июня написал предсмертное письмо, которое В. Я. Чубарь переслал Сталину 29 июня. В наложенной резолюции Сталин попросил разослать данное письмо членам и кандидатам в члены Политбюро.

Сысоев, в частности, писал, что Ратайчик обозвал его контрреволюционером, шахтинцем и хотел отдать под суд:

«Но я знаю, что при желании можно обвинить и невинного – сейчас момент такой. Я не хочу позора, не хочу безвинно страдать и оправдываться, предпочитаю смерть позору и страданиям. Я безгранично страдаю за будущее, неужели дело Ленина погубят?

Судить меня – это рубить тот последний сук, на котором все держится.

Прощайте товарищи.

Да здравствует коммунизм. Берегите его. Будьте вдумчивы. Ведь мы работаем для трудящихся всего мира. Прощайте.

Вдумайтесь – я умираю для коммунизма. Может быть, моя смерть образумит безумцев.

Нет Ильича.

Из моих бумаг вы увидите, что я прав.

Проверка всего вам докажет, что я своей смертью заставлю поверить всех близоруких и неверящих.

Прощайте – мою смерть обратите на пользу строительства мирового социализма.

Берегите людей, особенно инженеров – без них погибель.

Я умираю спокойно.

Я жертвую собой для блага.

Так будет польза, а если меня опозорят тюрьмой и судом – моя жертва будет ничем.

Это письмо не скрывайте.

Других, которых Ратайчик обвинил, Суслова и Пенькова – они невинны ни в чем, я это знаю.

Нельзя так оскорблять, за мелочь, житейский пустяковый промах всаживать нож в сердце.

Пусть задумаются Ратайчаки, Воропаевы, Голышевы. Нужно все делать глубже»[139].

К моменту окончания «Шахтинского процесса», на пленуме ЦК ВКП(б), проходившем 4–12 июля 1928 г., Сталин впервые изложил тезис об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма.

«Не ясно ли, что все наше продвижение вперед, каждый наш сколько-нибудь серьезный успех в области социалистического строительства является выражением и результатом классовой борьбы в нашей стране?

Но из всего этого вытекает, что по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства.

Нельзя представлять дело так, что социалистические формы будут развиваться, вытесняя врагов рабочего класса, а враги будут отступать молча, уступая дорогу нашему продвижению, что затем мы вновь будем продвигаться вперед, а они – вновь отступать назад, а потом «неожиданно» все без исключения социальные группы, как кулаки, так и беднота, как рабочие, так и капиталисты, окажутся «вдруг», «незаметно», без борьбы и треволнений, в лоне социалистического общества. Таких сказок не бывает и не может быть вообще, в обстановке диктатуры пролетариата – в особенности.

Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление. Не бывало и не будет того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы.

Вот почему нельзя усыплять рабочий класс разговорами о второстепенной роли классовой борьбы»[140].

17 июля 1928 г. В. Р. Менжинский направил в Политбюро ЦК ВКП(б) ходатайство о награждении 15 сотрудников ОГПУ за расследование «Шахтинского дела». Он полагал, что с раскрытием контрреволюционных организаций и вредительских групп в Донбассе выявился ряд работников органов ОГПУ, достойных награждения высшей боевой наградой орденом «Красное знамя» – за активнейшее участие в непосредственном раскрытии указанных организаций, а также и проведение дела до конца, проявление при этом максимума энергии, инициативы и понимания всей серьезности обстановки и возложенных задач.

На данное обращение никакой реакции не было.

Позже А. А. Андреев, Г. К. Орджоникидзе и А. И. Микоян обратились в Политбюро ЦК ВКП(б) о награждении Евдокимова и Зонова орденами Красного знамени. Политбюро ЦК ВКП(б) 19 июля решило отложить награждение сотрудников ОГПУ. 26 июля было сделано уточнение: отложить до приезда Орджоникидзе, а 4 октября Политбюро решило это предложение передать на разрешение «в советском порядке»[141].

На этом дело не закончилось, 9 января 1929 г. Президиум ЦИК СССР отклонил предложение о награждении орденом Красного Знамени: Е. Г. Евдокимова, В. А. Балицкого, А. А. Слуцкого, А. Б. Инсарова, В. И. Антоновича, Л. С. Аррова, 3. М. Ушакова, А. Б. Розанова, И. М. Блат, Е. П. Еленевича, М. Д. Яхонтова, П. Я. Медведева, Ю. Л. Зверева, К. И. Зонова и Г. Е. Прокофьева. По-видимому, это было связано с явно неудавшимся процессом. Судебное заседание выявило огрехи в следствии, а виновность обвиняемых оказалась сомнительной.

18 июля 1928 г. нарком по иностранным делам СССР Г. В. Чичерин обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) с просьбой о прекращения без суда дела в отношении Зеебольда. Он писал, что решение по его делу будет иметь большое значение для наших дальнейших отношений с Германией. Чичерин цитирует посла СССР в Германии Крестинского: «Если мы властью ЦИКа прекратим дело и вышлем Зеебольда, то это будет достаточным для него наказанием за дачу взяток; зато мы не будем иметь продолжения той напряженности в наших отношениях с Германией, которую имеем пять с лишком месяцев». 19 июля Политбюро обязало ЦИК принять решение о ликвидации дела Зебальда и высылки его из СССР как нежелательного иностранца[142].

В 2000 г. Генеральная прокуратура РФ опротестовала решение Специального присутствия Верховного суда СССР по «Шахтинскому процессу» и подготовила заключение о реабилитации лиц, проходящих по т. н. «Шахтинскому делу».

В процессе проверки материалов дела было установлено, что 23 ноября 1920 г. председатель СНК В. И. Ульянов (Ленин) и Управляющий делами СНК В. Д. Бонч-Бруевич подписали декрет СНК об общих экономических и юридических условиях концессий, в котором, в частности, отмечалось, что Советское правительство располагало целым рядом конкретных предложений о предоставлении концессий как по разработке лесных и земельных богатств России, так и по организации отдельных предприятий промышленности. В целях широкого применения этого способа восстановления и усиления производительных сил Республики СНК постановил опубликовать следующие общие экономические и юридические условия концессий, а также перечесть объекты концессий, которые могли быть заключены с заслуживающими доверие иностранными промышленными организациями.

В пояснительной записке «К вопросу о концессиях в Донбассе» приводился список бывших предприятий Донбасса, подлежащих сдаче в концессию, в том числе по Енакиевскому району – пять, по Озовскому району – шесть, по Алмазному району – семь, по Гришенскому району – два, по Семелкинскому району – шесть, по Должано-Калитвенскому углю – четыре, по Бахмутскому району – три, по Должано-Калитвенскому району – десять, по Криндачевскому району – двадцать семь, по Ал-Грушевскому району – два.

Таким образом 72 предприятия каменноугольной промышленности Донбасса, согласно указанному декрету, были намечены к сдаче в концессии иностранному капиталу.

Из материалов уголовного дела следует, что определенное количество специалистов, работавших на предприятиях каменноугольной промышленности при царском строе, не скрывали своего негативного отношения к проводимой после революции политике партий и правительства в области каменноугольной промышленности, темпам и методам индустриализации страны. В результате нарушения технологических процессов производства, правил техники безопасности, на шахтах и рудниках происходили аварии, снижалась добыча угля. Многие из подсудимых не отрицали свои связи с бывшими шахтовладельцами, эмигрировавшими после революции за границу, однако категорически отрицали вредительство, якобы проводимое в их интересах и передачу шпионских сведений.

Компетентные органы сведениями о принадлежности отдельных обвиняемых к спецслужбам иностранных государств не располагали.

Учитывая то, что в это время стали поступать документы о сдаче в концессию отдельных предприятий угольной промышленности Донбасса, стала вестись переписка с бывшими владельцами шахт, она носила не шпионский характер, а содержала условия наиболее выгодного получения концессий. В период с 1918 по 1923 гг. шахты Донецкого бассейна находились в запущенном состоянии – одни разорены, другие затоплены, многие выработаны.

В обвинительном заключении указано, что в 1922–23 гг. отдельные буржуазные специалисты создали контрреволюционную вредительскую организацию в Шахтинском районе, тесно связанную с бывшими шахтовладельцами Донбасса, причем с 1925 г. она действовала под непосредственным руководством так называемого «Парижского центра», срывая строительство новых шахт, затопление рентабельных шахт, ухудшение условий труда рабочих с целью вызвать их недовольство и сорвать производство и строительство предприятий каменноугольной промышленности.

Многие из подсудимых виновными себя не признали, заявляя о необъективном ведении следствия и оговоре. Показания о признании своей вины и оговорах были отмечены и в выступлениях защитников обвиняемых, показавших, что «показания и оговор» других обвиняемых со стороны Н. Н. Березовского, А. М. Казаринова, Ю. М. Матова, С. П. Братановского, Г. А. Шадлуна, Н. П. Бояршинова появились после длительного их пребывания под следствием в ГПУ и содержания под стражей в одиночных камерах. Так, подсудимый Ржепецкий заявил: «Ужас, как в одиночной камере, так и здесь преследуют меня, не знаю, чем себя оправдать», а Юсевич утверждал: «Я подписал признание по принуждению. Давно нахожусь в невменяемом состоянии».

Впервые рабочие волнения в Александровск-Грушевске (Шахтинском округе) произошли в ноябре 1923 г., когда шахтеры Власовско-Парамоновского рудника попытались поставить перед властью ряд проблем с целью незамедлительного их решения. Положение в каменноугольной промышленности после Гражданской войны было чрезвычайно тяжелым. Не хватало материальных и финансовых средств. На производстве и особенно в управляющих органах утвердился бюрократический стиль управления, расходившийся с официально заявляемыми лозунгами о диктатуре пролетариата. Шахтерский пролетариат заявил о своих правах и выдвинул требования: улучшение условий труда, повышение заработной платы, соблюдение правил техники безопасности, удаление бюрократов, развитие рабочего самоуправления.

Однако прибывшие в город представители Всероссийского союза горнорабочих организовали общее собрание с чтением доклада о сложном международном положении страны, делавшим невозможным немедленное удовлетворение требований рабочих.

В первые годы индустриализации производительность труда в Шахтинском районе значительно отставала по темпам роста от заработной платы, т. к. в шахтах было в значительной мере изношенное оборудование, низкий уровень организации труда, недостаток квалифицированной рабочей силы. В 1925/26 хозяйственном году рост заработной платы рабочих каменноугольной промышленности в Шахтинском округе обогнал рост производительности труда на 19,1 %, поэтому необходимо было обеспечить рост производительности труда и создать накопления для проведения рационализации производства. Это было связано с политикой снижения цен на промышленную продукцию за счет снижения себестоимости товаров, экономии ресурсов и повышения производительности труда.

Все это должно было произойти за счет максимальной эксплуатации устаревшего оборудования при сохранении низких расценок оплаты труда, стимуляции энтузиазма рабочего класса, что, в свою очередь, сопровождалось ростом травматизма и аварийности, вызывавших брожение и недовольство в шахтерской среде.

На первых допросах следователи, искусно манипулируя сведениями о политическом прошлом арестованных, о фактах аварий, затоплений на шахтах, об антисоветских высказываниях отдельных инженеров, добились от некоторых специалистов признания о существовании контрреволюционной вредительской организации. На основе этих признаний были арестованы 58 специалистов, из показаний которых следовало, что в Донецко-Грушевском, Несветаевском, Власовском, Щербиновском и Горловском рудоуправлениях, в правлении треста «Донуголь» и в ВСНХ СССР существовали контрреволюционные вредительские группы, руководимые из-за границы бывшими акционерами угольной промышленности.

Участники организации своими действиями якобы толкали рабочих на выступления против советской власти, вызывая волнения и забастовки, умышленно разрушали вентиляцию в шахтах, неправильно устанавливали расценки, плохо вели ремонт и новое строительство, нарушали правила техники безопасности, закупали за границей ненужное или некачественное оборудование.

Так, Бабенко и Самойлов пустили в эксплуатацию ряд нерентабельных шахт, одну затопили, другую пытались взорвать. Березовский подтвердил получение денег из-за границы за проведение вредительской работы, направленной ни много ни мало как на развал каменноугольной промышленности СССР. Петров обвинялся в том, что задержал проходку центрального уклона, организовал ремонт ненужного копра, занизил расценки работ, вызвав недовольство рабочих, и увеличил продолжительность рабочего дня.

Харьковский центр контрреволюционной вредительской организации, главным штабом которого, по мнению следственных органов, было Управление нового строительства Донбасса, состоял из дирекции треста «Донуголь». Центральной фигурой мифической организации, по мнению следователей, являлся А. И. Казаринов, работавший в местных рудоуправлениях, а затем в берлинском представительстве «Донугля». Выезжая за границу по служебной необходимости, он связывался там с организацией бывших шахтовладельцев, получал директивы по проведению вредительской работы, денежные суммы для покрытия расходов и выплаты вознаграждений участникам организации.

На допросе 16 января 1928 г. он подробно рассказал о своем вступлении в организацию в 1925 г. с помощью инженера Бахтиярова, который действовал по заданию директора треста «Новое строительство» в Харькове – Матова. Участники организации толкали своими действиями рабочих на выступления против советской власти, вызывали волнения и забастовки, умышленно разрушали вентиляцию в шахтах, неправильно устанавливали расценки, замеры сделанных работ, плохо вели ремонт и новое строительство, нарушали правила техники безопасности, закупали на крупные суммы за границей ненужное или некачественное оборудование, умышленно неправильно использовали это оборудование, проводили работы, приносящие вред всему угольному хозяйству.

Бабенко, Самойлов и др. пустили в эксплуатацию ряд нерентабельных шахт, затопили шахту «Ново-Азовскую», пытались взорвать шахту им. Боровского, затопили большое количество наиболее мощных пластов угля.

Члены организации почти ежемесячно получали денежное вознаграждение за выполнение отдельных получений. Березовский показал, что передал Калганову, Кузьме около 200 тысяч рублей. Обвиняемый Башкин показал, что от Горлецкого, Березовского, Калганова, Кузьмы в разное время за выполнение отдельных вредительских поручений получил 16–17 тысяч рублей.

Березовский в своих показаниях подтвердил получение денег за проведение вредительской работы, направленной на развал каменноугольной промышленности СССР, заключавшейся в срыве проходок наиболее рентабельных шахт, разработке пластов худшего качества, остановке в 1921 г. Новоазовского рудника – наилучшего в районе, имевшего собственную электростанцию, рубовые машины и обладавшего большим запасом угля. Однако ни на предварительном следствии, на в судебном заседании не отмечено, что затопление Новоазовского рудника было произведено согласно указаниям треста, поскольку не хватало сил и финансовых и технических возможностей в условиях разрухи восстанавливать все шахты одновременно. За свою вредительскую работу Березовский якобы получил 180 тысяч рублей.

Калганов показал о намеренном срыве добычи угля с тем, чтобы для старых шахтовладельцев сохранить нетронутой разработку наиболее богатых угольных пластов на шахте «Пролетарская диктатура», затягивании проходки шахты им. Воровского, откачки воды из шахты «Берсегеньевки». По его указанию врубовые машины сознательно ставились на слишком твердые для них пласты с целью их быстрейшего износа. Участники вредительской организации руководствовались надеждами на передачу части шахт в концессию бывшим владельцам.

Самойлов в своих показаниях раскрывал вредительскую деятельность руководящего состава рудоуправления, которая заключалась в знакомстве с Березовским, Горлецким, Бояршиновым, Шалдуном, порче механизмов на рудниках, ухудшении качества вырабатываемой продукции путем плохой сортировки, задержке в производстве горных работ, задержке в производстве кипятильных труб без использования, аварии турбины, неправильном хранении динамита и неисправном содержании вентиляции.

Бабенко, в частности, показал, что его признательные показания получены после годичного заключения, когда он едва понимал, что подписывал. По словам Бабенко, он, согласившись с Березовским, по его просьбе затопил в 1921 г. шахту «Ново-Азовскую», а также занимался сокрытием «целиков», разработкой худших пластов, затоплением проходок, неправильным распределением врубовых машин и пр. Однако, рабочие-свидетели могли подтвердить показания Бабенко только о том, что он грубо относился к рабочим, а о его вредительской деятельности никто не мог ничего показать.

Петров показал, что причиной конфликтов с шахтерами была неуравновешенность его психики, что не помешало ему осуществить бесцельную проходку хода № 19 и бремсберга № 19 на шахте «Октябрьская революция», задержать проходку центрального уклона, организовать ремонт совершенно ненужного копра, занижать расценки работ, вызывая недовольство рабочих, увеличивать продолжительность рабочего дня, нарушая тем самым условия коллективных договоров, что и подтвердилось показаниями рабочих. Однако следует отметить, что в конце 20-х годов по всей стране прошла волна забастовок рабочих всех отраслей промышленности, связанная с нарушением условий коллективных договоров.

Чернокнижников показал, что никаких актов вредительства в отношении турбин и механизмов не совершал, а их порча была вызвана «разрушительным влиянием времени». Обвинение в попытке взорвать компрессор, поджечь шахты, запутать канаты подъемника Чернокнижников категорически отрицал.

Инструктор по врубовым машинам Донецко-Грушевского рудоуправления Никишин, по мнению ОГПУ, был основным исполнителем вредительских планов, заключавшихся в том, что на шахты посылались врубовые машины в большем количестве, чем требовалось, за что Никишин якобы получил деньги, лошадь и квартиру. Во вредительских целях доставлялись машины, оказавшиеся непригодными для работы на твердых пластах. Они быстро изнашивались и приходили в негодность, и в этом случае инженеры-вредители почему-то не стремились сохранять оборудование для старых хозяев.

Колодуб А. и на предварительном следствии, и в судебном заседании заявил, что о вредительской организации ничего не знал, никаких денег от Калганова не брал и не понимает, почему Калганов лжет. Категорически отрицал, что разрабатывал проекты эксплуатации нерентабельных шахт, задерживал работы по установке котла для водоотлива из шахт. Аналогичным образом вел себя в суде и его брат Е. Колодуб. В качестве доказательств контрреволюционной деятельности братьев Колодуб было их негативное отношение к советской власти в годы Гражданской войны, а также их деятельность в революции 1905 г. Хотя эти сведения и не имели никакого отношения к вредительской деятельности 20-х годов, тем не менее они сыграли определенную роль для характеристики братьев как контрреволюционеров.

Нашивочников категорически отрицал свою вину и показания свидетелей о плохой установке вентиляции, об игнорировании им врубовых машин советского производства, получении за свою вредительскую деятельность денежного вознаграждения. Аналогичным образом поступил и подсудимый Бебенко, заявляя, что никакого сокрытия Берсегеневской проходки не было, о ней знали все на шахте.

Инспектор горного надзора Антонов показал, что все, что ему приписывается, совершено не является вредительством, и необходима экспертная комиссия для выяснения полезности тех или иных мероприятий. Признавая допущенную ошибку при проходке уклона, наличие на шахте несчастных случаев, нарушение правил техники безопасности при хранении взрывчатых веществ он отметил, что все это было обычным делом при добыче угля, и он обращал на это внимание. Однако ему было поставлено в вину, что он сознательно не привлекал к ответственности административно-технический персонал, сознательно не обращал внимание на несчастные случаи.

В судебном заседании Элиадзе не признал себя виновным во вредительстве, заявляя, что работа проводилась без энтузиазма, без добросовестного отношения к труду. Главным доказательством его вредительской деятельности был эпизод с Куркиным, которого он устроил в 1925 г. на работу в шахту, что и было признано преступлением, поскольку Куркин в прошлом был террористом.

Главный механик Власовского рудоуправления Башкин и на предварительном следствии, и в судебном заседании признался виновным во вредительской деятельности даже в то время, когда вредительской организации как таковой еще не существовало. По его признаниям, вредительство заключалось в оборудовании котельной несоответствующими котлами, установке турбины несоответствующей мощности, связях с белогвардейцами, плохом отношении к рабочим, связях с некоторыми инженерами и, в первую очередь, с главным инженером шахты им. Артема – Кузьмой.

Главный инженер Кузьма, по мнению следственных органов, так механизировал все производство на шахте, что в судебном заседании это было отмечено как «вакханалия механизации», которая наносила вред за счет повышения себестоимости продукции, а это уже было вредительство. Как на предварительном следствии, так и в судебном заседании Кузьма категорически отрицал все обвинения. Не признал он себя виновным в расхищении оборудования фенолового и подковного заводов, а приемку врубовых машин «Кнаппа», непригодных для работы на твердых пластах, он объяснил не вредительством, а невозможностью отправки их обратно. Вредительской деятельности на шахтах, по его мнению, вообще не было, а были отдельные проявления халатности и нарушения правил техники безопасности.

Овчарек категорически отрицал обвинение во вредительстве, а также показания Горлова и Башкина о непригодности введения им системы «ВМ», вызвавшей большое число несчастных случаев в области механизации, перегрузок электровозов, считая их технически безграмотными.

Инженер Калнин на предварительном следствии признал получение денег, однако отрицал вредительскую работу, якобы проводимую им на Есветаевском и Щербиновском рудоуправлениях.

Некрасов также категорически отрицал свою вредительскую деятельность на Несветаевском рудоуправлении, однако ему в вину вменили сотрудничество с белогвардейцами и плохое отношение к рабочим.

Кувалдин отрицал свое участи в организации, о существовании которой не знал, со старыми хозяевами связи не поддерживал, однако не скрывал своего критического отношения к советской власти и проводимой партией и правительством политике восстановления народного хозяйства.

В 1925 г. в Щербиновском рудоуправлении при закладке рядом со старыми разработками мелких шахт в результате аварии пять из них были затоплены, что и было, по мнению следственных органов, вредительством со стороны инженеров Люри, Одрова и Стояновского. Им же было вменено как вредительство самовозгорание угольных пластов. Кроме того, при закладке новой шахты на поверхности земли над ней построили дома для рабочих, которые при разработке угольного пласта просели, в результате чего проходку прекратили. Это было расценено как вредительство, проводимое директором шахты Сущевским по указанию бывшего шахтовладельца Дворжанчика.

Харьковский центр контрреволюционной вредительской организации, главным штабом которого, по мнению следственных органов, явилось Управление нового строительства Донбасса, состоял из дирекции треста «Донуголь» в составе Бахтиарова, Матова, Мешкова, Березовского, Детера, Шадлуна, Потемкина. В 1925 г. в библиотеке треста «Донуголь» в связи с перепроизводством добычи угля состоялось совещание дирекции треста о состоянии каменноугольной промышленности, которое и было расценено как заседание контрреволюционной вредительской организации, проводящей в жизнь директивы бывших шахтовладельцев.

Допрошенный на предварительном следствии Братановский сообщил о составе, структуре, задачах и тактике организации, главной целью которой было содействие в сдаче рудников в концессию бывшим шахтовладельцам, возбуждение недовольства советской властью рабочих, а на случай интервенции – остановка жизни на рудниках. Средства организация якобы получала от бывших шахтовладельцев из Франции и Польши и была связана с «Парижским центром». Однако многие из обвиняемых не подтвердили эти показания Братановского.

Так, инженер Шадлун, признав получение денег и переписку с заграницей, имеющую деловой характер, отрицал вредительскую деятельность по порче механизмов. Ржепецкий признал свое знакомство с Дворжанчиком и переписку с ним на личной почве. Файерман вообще отрицал какую-либо вредительскую работу, т. к. вообще о ней ничего не знал. Владимирский показал, что вообще не имел никакой связи ни с какими организациями, выступал в печати против постоянных изменений в структуре треста «Донуголь».

Юсевич отказался от данных на предварительном следствии показаний, утверждая, что даны они было под принуждением и обострением болезни.

Кржижановский также отрицал свою причастность к вредительской организации и проводимой ею вредительской деятельности, однако на суде признал связь с английскими концессионерами, нерациональную работу по проектированию и проходке шахт.

Заместитель заведующего отделом механизации Чинокал искренне заявил о своей преданности советской власти.

Горлецкий, являвшийся, по мнению следственных органов, руководителем вредительских организаций в масштабе всей страны, категорически заявил о непричастности к вредительской деятельности.

Казаринов под давлением следственных органов признал свое участие в установке не соответствующих сечению штреков компрессоров, приобретению не нужных Донбассу врубовых машин и т. п.

Немецкие специалисты Майер и Отто категорически отвергли все обвинения по организации аварий на производстве, что подтвердили и свидетели рабочие, положительно отзываясь о их работе.

В Московском центре главными фигурами, по мнению следствия, были Матов, Скорутто, Рабинович и Именитов, давшие противоречивые показания как на предварительном следствии, так и в судебном заседании.

Так, Матов признал свою связь с заграницей, получение денег и передачу шпионских сведений, а также вербовку в 1925 г. во вредительскую организацию всего руководящего ядра во главе с Бояршиновым, признавшим существование вредительской организации и свою связь с бывшим шахтовладельцем Дворжанчиком, но категорически отказался от обвинения в проведении вредительской деятельности. Именитов, как представитель треста «Донуголь» в Москве отрицал свое участие в какой-либо вредительской организации, связь с эмигрантскими кругами и получение денег.

Скорутто в судебном заседании вначале объявил показания предварительного следствия лживыми, данными в болезненном состоянии, заявил о своей невиновности и показал, что под грубым нажимом следователей ОГПУ оклеветал своих товарищей, однако после объявленного перерыва вновь признался в предъявленном обвинении.

Бывший владелец шахт до революции Рабинович категорически отрицал свое участие в какой-либо вредительской организации и даже не допускал существование таковой. Свидетели по делу подчеркивали, что Рабинович к работе относился добросовестно и ответственно, добиваясь улучшения работы треста «Донуголь». На очной ставке со Скорутто он отрицал показания последнего о якобы проводимой им вредительской деятельности и в судебном заседании заявил: «И что вы лжете? Кто вас научил так лгать?»

На процессе «Шахтинского дела» выступило много свидетелей шахтеров, показавших о тяжелых условиях труда, неправильном начислении заработной платы, бюрократизме инженерно-технического персонала, нерациональном использовании трудовых ресурсов, несоблюдении трудового законодательства, нарушении правил техники безопасности. Кроме того, отдельные случаи затопления шахт, аварий, порчи механизмов отдаленно напоминали акты вредительства, однако не всегда инженерно-технический персонал проявлял энтузиазм в преодолении негативных последствий бесхозяйственности и неразберихи, имевших место на шахтах Донбасса.

Кроме того, ряд подсудимых Бояринов, Братановский, Горлецкий, Казаринов и другие искренне заявили о непринятии ими советской власти, неверии в восстановление промышленности после Гражданской войны. Проявляли насмешливое отношение ко всему, что происходило, что расценили как вредительство.

Необходимо учитывать, что в период с 1918 по 1923 гг. шахты Донецкого бассейна находились в запущенном состоянии. Часть из них была разорена, часть затоплена, многие выработаны, нескольким большим шахтам грозило затопление, поскольку водоотливы были слабые, не хватало электроэнергии. Кроме того, значительных работ по восстановлению рудников не проводилось из-за нестабильности фронта и недостатка средств.

Таким образом, нельзя считать доказанным обвинение участников т. н. «Шахтинского дела» в том, что они противодействовали деятельности шахт путем сдерживания добычи угля, сбережения недр в интересах бывших шахтовладельцев. Равноценно и то, что эти действия осуществлялись и в интересах советской власти и не были направлены на подрыв каменноугольной промышленности СССР.

На предварительном следствии и в судебном заседании некоторые участники «Шахтинского дела» и, в частности, Березовский признал получение от Шадлуна денег для раздачи должностным лицам, якобы проводящим вредительскую деятельность. Он признал получение от Горлецкого письма с директивными указаниями о вредительстве. Однако Горлецкий не мог в указанный период времени совершать эти действия, поскольку он в Донугле тогда не работал, а с 1920 по 1923 гг. работал в качестве преподавателя в Горном техникуме, а затем в тресте «Югосталь». Как на предварительном следствии, так и в судебном заседании он виновным себя не признал и полностью отрицал предъявленное обвинение.

Правдоподобность показаний Шадлуна также вызывает сомнение, поскольку, находясь в камере, он заявил, что его показания не соответствуют действительности и даны в результате недозволенных методов ведения следствия. Ему не давали спать по 10 суток, заставляли признаться во всем, что было выгодно следователям.

Само существование контрреволюционной вредительской организации вызывает сомнение, поскольку каждый из обвиняемых давал о ней самые противоречивые показания. Так, Березовский показал, что она возникла в конце 1922, начале 1923 г., а затем заявил, что еще в 1919 г. перед ним якобы была поставлена задача сохранять рудники в интересах бывших шахтовладельцев[143].

Борьба с вредительством в каменноугольной промышленности продолжалась до конца 40-х годов. Так, 19 августа 1930 г. Политбюро ЦК, рассматривая вопрос об угольной промышленности, предложило ОГПУ принять решительные меры против контрреволюционных элементов, затесавшихся в рабочую среду[144]. 30 сентября 1931 г. оно поддержало предложение ОГПУ о применении высшей меры наказания к 6 вредителям из «Дантока»[145]. 26 сентября 1933 г. разрешило Донобкому организовать показательные процессы в шахтах Щеглова и Юнхоме над виновниками умышленной приписки угледобычи и применением к ним закона от 7 августа 1932 г.[146]

В период массовых репрессий, 25 октября 1937 г., Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение заслушать дело о вредительстве диверсионной шпионской организации в тресте «Будденуголь» в открытом судебном заседании в г. Сталино. Виновных предлагалось приговорить к расстрелу, опубликовав об этом в местной печати.

Необходимо отметить, что в каменноугольной промышленности в связи с низкой дисциплиной рабочих, их технической отсталостью, большим количеством прогулов, гонкой за выполнением и перевыполнением планов и норм в ущерб безопасности труда почти постоянно отмечались крупные аварии и пожары, которые сваливали на вредителей.

* * *

Анализ материалов «шахтинского дела» дает основание для вывода о том, что в деле нет достаточных доказательств в подрыве обвиняемыми каменноугольной промышленности, совершенных в контрреволюционных целях в интересах бывших собственников или иных заинтересованных зарубежных организаций, передаче за границу каких-либо шпионских сведений, а равно получение за указанные действия денежного вознаграждения, а также организационной деятельности, направленной к подготовке или совершению террористических актов или иных вредительских действий, а равно участия во вредительской организации.

Не вызывает сомнений, что данный процесс был инициирован Политбюро как показательное репрессивное мероприятие для наведения порядка в отрасли. Отчасти это удалось. «Шахтинский процесс» явился первой ласточкой последовавших процессов над вредителями в других отраслях промышленности. Страх укоренился в советском обществе. Понятия «шахтинец», «вредитель» стали нарицательными и широко бытовали как в идеологии, так и в обычной жизни.