Весна в тот год оказалась ранней. В середине апреля сошёл весь снег, а на майские установилась сумасшедшая жара – аж плюс двадцать пять! – что для тех широт в это время года дело почти невозможное.

Северная растительность удивляться не стала и решила рискнуть – зашевелилась, заколосилась, зацвела…

Неожиданным потеплением решили воспользоваться и аэрокосмогеологи. Возле нового здания с южной стороны распростёрся небольшой огород – десять на пятьдесят. Если честно, был это никакой не огород, а захламлённая остатками строительного мусора ничейная земля. Но космогеологи провели субботник, вычистили её, засыпали торфом и сапропелем на штык лопаты, разрыхлили и перекопали, облагородили эту «терра нова», превратив ничейную землю в «партейный огород». Памятуя о горьком опыте коллективных хозяйств (в девяностые всё «советское» подвергалось жесточайшей критике), они не пошли по пути обобществления и разделили посевную площадь на всех желающих поровну. Получилось по двадцать пять квадратных метров «на брата». «На брата» для Ребровых было в буквальном смысле. Шурка, который сначала участвовал в дележе, в последний момент отказался от своей доли в пользу старшего, но тут же договорился, что примкнёт к тому в его сельскохозяйственной деятельности… если захочет. Молодой ещё был Шурка, шебутной: шёл ему всего тридцатый.

В тот аномально тёплый майский выходной к Шурке в вычислительный центр заглянул старший и, как благородный идальго, предложил разделить сельский труд, а заодно и бутылку благородного вина, которую он держал в руке уже открытой. Славка надумал засадить доставшиеся ему квадратные метры культурными растениями.

– Всё потом поровну! – поставил условие Шурка.

– А как же! – согласился благородный брат и налил по стакану вина (на поверку благородное вино оказалась банальным молдавским хересом).

Переодевшись и испив ещё по стакану креплёного, братья вооружились садовым инвентарём и пошли сажать всякую чепуху вроде укропа и петрушки с зелёным луком. Они же отдавали себе отчёт, что большего от северной земли ожидать не приходится. Земля там, даже облагороженная торфом, остаётся скудной, а лето – холодным. Отчасти выручало большое количество света – на Севере начиная с конца мая вовсю цветут белые ночи. Поэтому «зелёнка» и ещё раз «зелёнка»!

Развив бурную деятельность на пятидесяти квадратных метрах, братья всё ещё раз перекопали, выпили, разрыхлили, выпили, разметили, выпили… Когда Ребровы приступили к посадке, они были уже порядком навеселе, а потому… пели!

Братья вообще много и хорошо пели на голоса. Славка играл на семиструнной гитаре и пел профессионально поставленным первым голосом, Шурка подпевал вторым. Могли они запросто обходиться и без гитары… Как в этот раз.

выводили они, —

Или ещё:

По воспоминаниям слушателей, к моменту окончания работ Ребровы исполнили весь свой обширный репертуар и даже начали заново. По свидетельству тех же слушателей, повторно они уже путали очерёдность куплетов – сказывалось количество бокалов благородного вина. (Вы же, наверное, подумали, что бутылка у старшего была всего одна? Эт вы плохо знаете Шуркиного брата!) Но, что характерно, качество песенного исполнения, не считая некоторой путаницы, не терялось. Годы спевки!

Делянку они засеяли. Что посадили, Шурка помнил слабо, да и не в этом дело – погода уж больно была хороша!

Была…

Но Север не был бы Севером – про погоду выше уже писа́лось – к пятнадцатому мая ударили морозы до минус пяти, и даже десяти, и выпал снег. Потом-то, конечно, всё растаяло, но заморозок сделал своё чёрное дело, убив нежные, только что вылупившиеся листочки и прибив на корню всё, что попыталось вырасти. Глядя на эту разруху, братья горестно махнули рукой: не будет толку от их посадок, даже северная берёза стоит словно мёртвая, с чёрными листьями и не подаёт признаков жизни.

Но полмесяца спустя природа отогрелась, ожила… и вновь заколосилась. Сильная штука – жизнь, трудно её добить окончательно.

Однако огород Ребровых по-прежнему стоял мёртвым. С этим они и уехали в отпуска. Северные отпуска длинные: на человека приходилось до пятидесяти рабочих дней. И брались они в аэрокосмогеологии разом. Всё равно полевикам на Севере летом делать нечего. Болота оттаивали – ходить по ним невозможно, а мошка́, комар и слепень жрали всё теплокровное заживо. И в тот год младшие Ребровы вернулись домой только к сентябрю: Владу пора было в школу.

Начало сентября на Севере – удивительное время. Я готов поспорить, что нет ничего более красивого, чем короткая северная осень.

Как думаете, какого цвета бывает осина? Жёлтого? Красного? Оранжевого?

Любого!

Красного, жёлтого, оранжевого, зелёного, даже фиолетового. Осина – первая скрипка в квартете северной осени. Вторая – рябина.

Что вытворяет рябина… Помните у Розенбаума?

А берёзы в золотых листьях на фоне умопомрачительной синевы неба? А само небо с низкими кучевыми облаками? А болота! А изобилие грибов и ягод! А озёра, полные отъевшихся уток, жирующих окуней, щук и карасей… Ей-богу, брошу всё и уеду на Север! На неделю. Или даже на полторы. В сентябре. В начале.

Но вернёмся к ребровскому огороду.

К удивлению Шурки, огород выглядел вполне себе прилично. Укроп зонтиками поднялся чуть не в пояс, ниже стелилась ещё совсем зелёная петрушка, лук давно миновал все стадии «зелёнки» и завязался некрупными, но уверенными луковицами.

Но более всего поражали воображение пять высоченных кустов неизвестной видовой принадлежности. Шурка ходил вокруг, чмокал, чесал затылок, пытаясь идентифицировать, и… не идентифицировал. Единственное, что они напоминали, – готовящиеся к цветению георгины. Но откуда они взяли георгины? Шурка даже представить себе не мог. И спросить не у кого. Славка ещё не вернулся, а народ в партии только пожимал плечами и разводил руками.

У народа тоже на грядках что-то выросло. Но было всё хилым и болезненным, как и положено на Севере. Один ребровский участок выделялся неестественным здоровьем и упитанностью.

Славка появился в середине сентября вместе с первыми заморозками.

Заморозки сменила оттепель с затяжными осенними дождями, а ещё через неделю потянулись на юг клинья уток и гусей. Надвигалась полугодовая северная зима.

В один из более-менее сухих дней старший переоделся в полевую форму, взял лопату, ведро и ушёл на огород. Тем временем Шурка сидел у себя в кабинете за компьютером и задумчиво перебирал: какие бы такие параметры фильтра установить, чтобы вытянуть сигналы: в безнадёжной борьбе между братьями и проводящей средой суглинков – суглинки пока побеждали. Он так увлёкся, что не заметил, как рядом вновь оказался Славка.

– Мешок есть? – заговорщицки спросил брат.

– Чего? – не понял Шурка – мозг отказывался переключаться.

– Мешок!

– Какой, нахрен, мешок? Для чего?

– Для картошки!

Увидев, что Шурка не включается, Славка махнул и, убегая, крикнул:

– Одевайся, я мешок поищу!

– Прикалываешься, да?! – крикнул уже в пустоту Шурка.

Совсем не хотелось отвлекаться Шурке. Он только-только нащупал алгоритм, и тут на те! Но Славка взаправду был чем-то сильно взволнован, и младший, повздыхав и произнеся необходимое число нецензурных слов, пошёл переодеваться. Надо же посмотреть, чего там стряслось!

В огороде Славка на корточках что-то собирал с земли. Младший подошёл ближе и с изумлением увидел россыпь крупной, величиной с кулак, белой картошки. Клубней двадцать, не меньше.

– Видал? – поднял голову Славка. – В первом кусте было столько же!

– Ни фига себе! Давай, я копну.

– Копай!

Шурка копнул. Результат был столь же ошеломляющий.

Нет, Шурка, конечно, видел урожаи и получше – в родной Самаре картошка вырастает будь здоров. Но то средняя полоса, Поволжье – а тут Север!

– Ничего не понимаю… – Шурка перебирал руками крупные белые клубни.

– Я тоже! Собирай, я копну.

С пяти кустов они собрали верных полмешка. При такой урожайности можно было смело выращивать картошку на Севере в промышленных масштабах.

Братья притащили мешок в партию, и народ обалдел. Они тоже сажали, но результаты их были очень скромные. Мелкая, плюгавая, их картошка целиком шла на варку без предварительной чистки. Её так и ели – «в мундире»: замотаешься горох этот чистить…

Начальник партии Нестор Полищук долго курил в задумчивости, разглядывая картошку, высыпанную на пол для просушки, а потом изрёк:

– Ну, вы, братья, даёте!.. Слышишь, Колганов? – обратился он к Кольке, который сидел тут же рядом на корточках и тоже пускал дым. – Ты тоже бываешь… но таких результатов… – он покачал головой.

– Э! Дык чё ж удивительного? – Колька поднялся. – Помнишь, как они пели? С такими песнями… да в таком исполнении… да в бессознательном состоянии… Они были, аки младенцы, безгрешны! Едины с природой. Да что там с природой! Со Вселенной! – Колганов выпятил нижнюю губу и развёл руками, потом развернулся и пошёл от Ребровых, но вдруг остановился, повернулся и, подняв палец вверх, добавил: – Волшебная сила искусства! Загадочная и непонятная…

– Понял? – толкнул в бок старший младшего. – А ты: нажрались, нажрались… Волшебная сила!

– Угу, – кивнул Шурка. – Главное, часто не повторять. А то быстро израсходуется. – И ушёл заниматься фильтрацией.