Они издевались над ней. Надсмехались. Кричали, что б… и не достойна жалости. А Шура смотрел на жалкое, избитое существо под изорванным одеялом, и никак не мог понять, как же человек может опустить себя до такого скотского состояния.

– Она сама припёрлась сюда. Мы думали от дальнобойщиков, нет, оказалась, из города.

– А вы?

– А чё мы? – Большой друг Вани, красавец-брюнет, башкир Фархат, ростом под косяк любой высоченной двери, развёл руками. – Она сама.

– Фархат, ну, как сама? – Шуру всего трясло. – Ну, как сама? Она же человек.

– Да какой человек, – гнусным голосом возразил плюгавый пыльноволосый шнырь, – деньги воровала, портвейн чужой пила, в углу насс… ла.

Существо, не выбираясь из-под одеяла, напряжённо вглядывалось в Реброва.

– Воровала? – спросил её Шурка.

– Врут они! – выкрикнуло она. Синяки по всему лицу, глаза заплыли, волосы, как пакля.

Шура приехал на эту лесопильную базу к вахтовикам по наводке Ваньки. Брат предложил самим сделать кровать, в мебельных магазинах шаром покати, а у Ярослава был опыт творчества в плане мебельных дел. Опыт, конечно, так себе, но другого в наличии не имелось. И Шура приехал за двумя кубометрами сосновых досок.

– Ну хорошо. Ну украла, – произнёс Шура. – Сколько украла?

– Пятьсот рублей! – выкрикнул шнырь.

– Фархат? – Шурка повернулся к башкиру.

– Да откуда я знаю? Этот вон говорит.

Шурка покопался в карманах, достал пятисотку и положил на стол.

– В расчёте? – кивнул он шнырю.

– Стаканчик портвейна бы… – негромко прошептало существо.

– Как тебя зовут? – почти брезгливо спросил Шура.

– Катя. Екатерина, – ответило существо.

– Екатерина Великая, – заржал ещё один участник бардака. – Императрица! А вчера отсасывала, как обычная б…

– Фархат, она вам ещё что-то должна?

– Нет, Шур. Она свободна. Забирай.

Женщина заёрзала под одеялом:

– Добрый мой, хороший, – по-цыгански запричитала она, – дай им на стакан портвейна, у них есть, я знаю… А я тебе, хочешь, прям здесь дам? – С этими словами она распахнула одеяло и раздвинула ноги. Шура глянул… и комок подступил к горлу. Худющая. Кожа да кости. Титек нет. Промежность воспалённая. Как её здесь… Сколько раз…

Оглядевшись, он высмотрел её вещи и кинул ей:

– Одевайся.

Развернувшись к Фархату спросил:

– Портвейн есть?

– А то! – ответил башкир.

– Почём?

– Так тебе как другу Вани за лес и за то, что увезёшь эту, бесплатно!

– Не-е-е! Так не пойдёт, – засуетился шнырь. Но Фархат двинул локтем, и шнырь закашлялся.

Пила Катя жадно, прямо из бутылки, половину осушила в три глотка, вторую Шурка отобрал у неё.

Натянув на себя майку, трико, расправив засаленные волосы, она опохмелившимся, наглым голосом произнесла:

– А хочешь, я тебе в зад дам? Прямо здесь?

– Забирай её, – шепнул Фархат, – иначе убьют её. Прямо здесь.

Шура привёз доски и с помощью Славки и Фархата занёс домой.

– Ты чего такой? – настороженно спросил Славка, когда они остались одни.

– Бедная Лиза, говоришь? – злым голосом прошипел Шурка. – Соня Мармеладова? Всё книжки читаешь?

– Шур…

– Что «Шур»? Ну, что «Шур»? Выпьешь со мной? Портвейна? «Три семёрки»? Полбутылки осталось.

Екатерину он встретил много лет спустя, уже в начале двухтысячных, она работала репортёром в местной газете и пришла брать у него интервью. Была она всё такой же худой, но выглядела совершенно иначе. Стильная, ухоженная, с маникюром, в браслетах и кольцах. Она не узнавала его. А Шурка её разглядел сразу. Екатерина изящно курила и расспрашивала, Шурка отвечал, но его подмывало спросить: помнит ли она вкус портвейна «Три Топора»[5]? Но сдержался. Сам-то тогда лучше?