Николай курил, стоя у приоткрытой кухонной форточки. За окном, сквозь мглистую снежную заверть едва пробивалось холодное мерцание неоновой вывески над торговым центром. По заметённым тротуарам, в тусклом свете фонарей, спешили домой припозднившиеся одинокие прохожие. «Март на дворе, а оно ишь как завывает, – подумал Николай, прислушиваясь к гулу в вентиляционной трубе. – Точно нечистый в кулак дует».

Николаю вспомнилось, как в детстве частенько гостили они с братом у бабули, в деревне. Прибегут, бывало, вот в такую же непогодь с улицы, скинут одежонку – и на печь: греться. А в углу – все в снежных катышах – колом стоят, взявшиеся ледяной коростой штаны с начёсом, примёрзшие к валенкам. Оттаивают.

Внуки Николая, те зимой и в хорошую-то погоду из дома носа не высунут, – сидят сиднем, в планшеты свои уткнувшись! – чего уж про мороз говорить? А они с Пашкой целыми днями в любую погоду на улице пропадали. Иной раз так загуляются, так закоченеют, что уж и ног не чуют, а домой всё одно не загонишь. То с пацанами соседскими в Царя горы хлещутся, то пещеры в сугробах возьмутся рыть. А то ещё на лыжах затеятся. По периметру огорода лыжню проложат – и давай круги наматывать. Батя покурить выйдет, подбадривает: «Олимпийскому резерву физкульт-привет!» А огород-то у бабки большущий, прям как стадион, на который они с батей за его заводскую футбольную команду болеть ходили. Сам отец из-за ранения на фронте играть не мог, а до войны классным вратарём был. Он и сыновей с детства к спорту приучал. Пашка – тот страсть как хотел знаменитым спортсменом стать! Вот и носился по огороду во все лопатки, норовя обогнать старшего брата, то и дело наступая тому на лыжи.

Набегаются, бывало так, нагуляются, промёрзнут до самых до костей, а потом на печи сидят – отогреваются. А за окном… Ну прямо как сейчас: темень, вьюга… Ветер на дворе бухает незапертой калиткой, жутковато завывает в печной трубе, деревянные ставни на железных крючьях жалобно поскуливают, точно пёс дворовый… А бабка, орудуя ухватом у печи, приговаривает: «Ишь как вьюга-то разыгралась, точно нечистый в кулак дует».

Братан трусится, жмётся к Николаю, шепчет:

– И чего это у нас бабаня чуть что – нечистого своего поминает? То он у неё в кулак дует, а то вчера, у дядьки Ивана в гостях, за столом стаканы перепутала, бражки хлебнула из дедова – и опять: «Ох! Нечистый попутал». И смеётся. А когда я капелюшечку попробовал, она мне по уху! Я ей: «Меня, бабаня, тоже нечистый попутал». А она: «Нечистому ещё у тебя поучиться надо».

Пашка обиженно шмыгал носом.

– И вообще, нам в школе говорили: нет никого. Ни бога, ни чёрта. Выдумки всё это, для таких вот тёмных старушек, как наша бабаня, – продолжал бухтеть Пашка, теснее прижимаясь к старшему брату.

Да… Сколько с тех пор прошло? Уж больше полувека. Подумать страшно. Николай докурил и, прикрыв форточку, отправился на боковую.

* * *

Ему вновь, в который уже раз, приснился родительский дом. Снилось ему, что стоит он у калитки. Промозглый, сырой ветер задувает со всех сторон. Николай поднимает воротник плаща, поёживаясь то ли от холода, то ли от неясной мучительной тревоги. Он заходит во двор, засыпанный осенней листвой. Проходит мимо ржаво поскрипывающих на ветру детских качелей. Опасливо заглядывает в окна с побитыми стеклами.

Подойдя к покосившемуся крыльцу, Николай кладёт ладонь на шершавые, растрескавшиеся от дождей и солнца деревянные перила. Шаткие ступени со скрипом прогибаются под ногами. Неожиданно резкий порыв ветра настежь распахивает перед ним входную дверь…

В доме пусто.

Ни мебели. Ни вещей. Только голые, ободранные стены. Сквозняк гоняет по полу обрывки обоев и старые, пожелтевшие от времени газеты. Николай подымает глаза – на стене портрет родителей. Смотрят – как живые. Строго так смотрят. Николаю хочется убежать, спрятаться, как в детстве бывало, когда нашкодит. Развернувшись, он спешит прочь и неожиданно всем своим нутром чувствует тягучий, протяжный вздох за спиной. Леденея от ужаса, Николай выскакивает из дома. И, уже подбежав к калитке, вдруг слышит негромкий, тоненький плач. Оборачивается – брат. Маленький совсем. Лет пять ему, не больше. Стоит на крыльце: штанцы короткие, пальтишко старенькое, отцовым ремнём перепоясано, шарфик, молью побитый… Стоит, носом шмыгает. Николай хочет подойти к нему, а ноги, точно ватные, не слушаются. Руки тянет, а руки, будто свинцом налиты, – не поднять. Кричит ему что-то, а голоса нет. Только чувствует – слёзы на лице. Так и проснулся.

Он включил ночник, посмотрел на часы: без четверти семь. Можно, конечно, ещё поспать, тем более что лёг он далеко за полночь, да какой теперь сон. Осторожно, чтобы не разбудить жену, поднялся и направился на кухню. На кухне включил чайник, полез в шкаф и замер, неосторожно загремев посудой. Чай уже закипал, когда из комнаты донёсся телефонный звонок. Ну вот… Брат. Больше некому. Кому ещё придёт в голову в такую рань звонить? Может, не брать?.. Трубку-то. Николай тяжело вздохнул. Да как не брать? Вдруг случилось что? А с другой стороны – чё с ним случиться может?

Тьфу ты! Чтоб тебя!..

* * *

Трезвым Павел с братом не общался. Да и когда он трезвым-то последний раз был? Ну а с пьяным какие разговоры? Одно да потому. Звонил он всякий раз, как будто нарочно, в самый что ни на есть неурочный час: то посреди ночи, когда добрые люди спят давно, то утром, чуть свет. В общем, как глаза продерёт с бодуна, так и названивает. И несмотря на то, что разговор обычно начинался тихо-мирно, как говорится – за здравие, заканчивался он всё одно за упокой. А именно – скандалом. И причиной тому была привычка Павла искать виноватых во всех своих бедах и несчастьях. Виноваты у него были все: начальство, бывшая жена, правительство, само собой… Но самым крайним в этом ряду в оконцовке всякий раз оказывался брат.

Иногда Павел заявлялся самолично: как правило, деньжат перехватить. Заявлялся уже крепко поддатый. Ещё и с собой приносил. Был он при этом болезненно оживлён, глаза лихорадочно блестели, руки тряслись от возбуждения. Бутылка в кармане не давала покоя. Николай с тоской смотрел на младшего брата, силясь разглядеть в нём хоть что-то от того, прежнего, Пашки. Того, которого он помнил с малых лет. Но… Ничего от него, от прежнего, не осталось. Ни-че-го…

Николай не раз себя спрашивал: почему у брата в жизни всё наперекосяк? Вроде и умом бог не обидел. И наружностью. Да и с людьми Павел легко сходился. С детства у всех в любимчиках ходил. К бабке в деревню приедут, так Николай в первый же день с местной пацанвой передерётся. Тех же хлебом не корми – дай городских позадирать. А Пашка… Тот, глядишь, уже со всеми задружился, уже на великах с деревенскими рассекает. И так по всей жизни. Не сказать, чтобы близкие друзья у него были, но, чего ни коснись, у Пашки на каждый случай нужный человек имелся. Достать чего, найти, договориться – тут ему равных не было. И так это легко у него получалось! В отличие от старшего брата. Пашка над тем только посмеивался: дескать, не умеешь ты, Колька, жить – ни украсть, ни покараулить.

И руки у Павла тоже откуда надо росли. Ещё пацаном в технике лучше иного взрослого разбирался. Хоть мопед свой починить, хоть матери – швейную машинку. Раз даже батин транзистор реанимировал – тот его уже выбросить собирался. «Иди, сынка, в техникум, – говорил ему отец. – Хорошее дело. С такими-то руками и головой – самое оно». «Да ну! – отмахивался тот. – Охота была в железяках копаться».

Не о такой жизни мечтал Павел. Нет, не о такой. Душа просила жизни красивой! Вот лётчиком – это да! Или моряком. Ну или спортсменом, на худой конец, как когда-то в детстве мечталось. В общем, подумал-подумал Павел и подался после школы в лётное училище. На оханья и причитанья матери – мол, это же опасно – только посмеивался, напевая: «Лётчик высоко летает, много денег получает, мама, я лётчика люблю…»

– Ты же высоты всю жизнь боялся! – удивился его выбору брат. – Ты как летать-то собираешься?

– А как другие летают? Там видно будет. Нет! Ты только представь, братан! – хватая Николая за рукав, закатывал глаза Пашка. – Брат у тебя – лётчик-истребитель. Офицер! Золотые погоны! Ну, или… Как тебе такая картина? Лётное поле. Ту–134. И я! Весь из себя: синяя форма, белый шарф, фурага… Красаве́ц! А вокруг меня – стюардессы, стюардессы… И все сплошь как Елена Проклова в «Мимино»! А я такой: «Чито-грито, чито маргарито…»

– Шёл бы ты лучше в техникум, «Мимино». Правильно батя тебе говорит.

– Ничего ты не понимаешь в красивой жизни, брат. Это ж скукота – техникумы ваши, институты. Не… Жизнь надо так прожить, чтобы… Как там у классика? – морщил лоб Пашка. – Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Во!

В общем, Пашка твёрдо решил поступать в Оренбургское высшее военное авиационное Краснознамённое училище.

– А почему именно в Оренбургское? Можно и поближе найти, – опять удивился Николай.

– Да ты чё, братан! Там же Гагарин учился! Вот увидишь, будут и про меня песни петь: «Знаете, каким он парнем был…»

– Эва, ты куда замахнулся! – присвистнул Николай. – Ну-ну… Только вот песню эту, между прочим, написали уже после того, как он разбился. Ну это так, если что…

Сам Николай выбрал профессию вполне себе обыкновенную, земную. Закончил строительный институт, работал в местном СМУ и к выбору брата относился скептически. Нет, дело-то, конечно, благородное… У него в классе тоже парень был, который после школы в лётное пошёл. Ну так тот и в секцию парашютную ходил при аэроклубе, и солнышко на турнике каждый день крутил. А этот ни с того ни с сего – и в лётчики. На тебе! Да ещё и приятеля своего Лёху на это дело подбил.

До Оренбурга они долетели на самолёте, а от аэропорта до училища решили шикануть и доехать на такси. Шофёр сходу просёк: лопухи молодые, первый раз от мамкиной юбки оторвались – ну и повёз самой длинной дорогой. По пути к ним подсели двое. Ехать долго, скучно. Тут попутчики эти и предложили в картишки перекинуться. Сначала так, на интерес, потом решили по рублю на кон ставить. А чего не поставить? Карта сама так и идёт в руки. Ну а дальше… Известно, что дальше: обобрали их с Лёхой. Вчистую! У Пашки рублей триста с собой было и у Лёхи не меньше – всё до копеечки продули. Думали отыграться, да один из мазуриков этих попросил водителя тормознуть у магазина: минералки купить. Вышел – и с концами. Сунулись к товарищу его, а тот: да вы чё, парни, я его в первый раз вижу. И тоже – ходу. Те к водителю: дескать, в милицию давай. А тот их на смех поднял. Мол, какая милиция? Кто там, в этой милиции, такой ерундой заниматься станет? И вообще, сами виноваты: никто силком играть в карты не заставлял. Это уж потом парни сообразили, что водитель, видать, в доле с каталами этими был и дело это у них, наверняка, на поток поставлено. Но попробуй докажи. Деваться некуда. Пришлось срочно телеграфировать родственникам, просить выслать деньги на обратную дорогу и возвращаться с позором.

Но расставаться с бесславно рухнувшей мечтой о форме и погонах Пашка не желал. В городе у них к тому времени открыли авиационный учебный центр ДОСААФ для вертолётчиков. Вот в него Пашка и поступил. Всё лучше, чем в армию. Закончив курсы, – причём на отлично! – стал летать на Ми–2, занимаясь грузопассажирскими перевозками.

– Ну а что? Нормально, – подбадривал его Николай. – Ты ж хотел, как Мимино. Ну вот! Тот тоже на Ми–2 в конце концов вернулся. Не переживай!

А Пашка и не переживал. Чего ему переживать? Жил он теперь красиво, весело, как и мечталось когда-то. Зарплату получит и… Понеслись лихие горы! Рестораны, девицы… И даже женитьба и рождение сына никак не повлияли на его разгульный образ жизни.

Заскочит, бывало, к Николаю после ночного кутежа, прикорнёт, сидя в углу на диване, а через час-другой встрепенётся:

– А поехали, братан, в гости к кому-нибудь заметелимся…

– На чём поехали?

– Так вон оно, такси. Под окнами. Ждёт-дожидается.

– Не понял. Он что же?.. Всё это время под окнами стоял?

– А чё такого?

– Ну, не дурак ли ты? Это ж сколько денег там натикало?

– Да ну, брат! Деньги… Деньги – это что? Так… Мусор!

– Ротшильд хренов… – качал головой Николай.

И в кого только чудо такое уродилось? Жлобов у них, конечно, отродясь в семье не было, это – да, но и вот чтобы так деньги направо и налево швырять тоже не принято было. Наверное, потому что нелегко они доставались, деньги-то. И Николаю, у которого к тому времени уже детишек трое народилось. И тем более родителям покойным, что полжизни на земле, в колхозе, проработали и цену трудовому рублю знали. С уважением к нему относились. А этому, ты посмотри, обязательно хлестануться надо! Подкатит ни свет ни заря к дому Николая на такси – и давай сигналить. Музыка в салоне орёт. И плевать ему, что все ещё спят. Что добрым людям с утра на работу.

– Иди давай, опять… братец твой непутёвый припожаловал, – сонно бурчала жена. – Ох, господи-господи… И за что нам такое счастье?..

– Брат-а-ан… – радостно раскидывал руки Пашка. – А мы к тебе!

Из машины высовывалась пара изрядно помятых девиц.

– Ты не боись, у нас всё с собой. – Он вытягивал из кармана бутылку дорогущего коньяка. – Ты посмотри, какие крали. Вон та, брюнетка – тебе. Давай-давай, собирайся. От винта!

– Да что ж ты за придурок такой? Ты бы ещё с цыганами приехал! – заводился Николай. – Ну какие, к ёжику, крали? Ты где этих шмар откопал? У меня дома жена с детьми. Твоя, между прочим, тебя тоже обыскалась, все провода оборвала – иззвонилась. Вали к чёртовой матери отсюда!

– Бра-а-ат… – разочарованно протягивал Пашка. – Ты мне не рад? Бра-а-ат… – Губы его обиженно кривились.

– Тьфу! – плевался Николай.

– Так да? Так? – Пашка срывал с плеча китель. Прижимал ногой один рукав к земле, хватался за другой – Н-на-а! … Оторванный рукав летел в сторону.

– Н-на-а! – рвал он на груди рубаху. Пуговицы веером рассыпались вокруг.

– Н-на-а! – сдёргивал с головы фуражку и отрывал козырёк.

На этом показательное выступление заканчивалось. Пашка опускался на колени, собирал с земли свои ремки. После этого, поднявшись и повинно склонив голову, сгребал Николая в охапку:

– Братан, прости дурака! Я тебя люблю! Вот чес-с-с слово! Прости, братан!

Он прижимался лбом к плечу Николая и с чувством, нараспев, выводил:

– «А коль так, то прости-извини, я, пожалуй, пойду…»

– Вали уже! – выходил из себя Николай.

– Все путём, братан! – Пашка, ничуть не обижаясь, весело хлопал брата по плечу. – Шеф! – Он поворачивался к водителю. – От винта! И заваливался в машину к девицам.

– «А к окну на огонь всё летят и летят мотыльки…» – неслось из раскрытого окна отъезжающей машины.

– От ведь чеканутый… – ахала жена Николая, наблюдая эту картину из окна, а картина эта повторялась периодически. – Ну-у-у чеканутый… И как только его дома терпят?

– Мне вот другое интересно, – почёсывал затылок Николай. – Он китель всякий раз новый покупает или того… штопает?

Была у Пашки ещё одна фишка. Коронная! Пролетая мимо по своим делам, заложить вираж-другой над домом брата. Поприветствовать, так сказать, родственников. Копаются Николай с женой и детишками на огороде. Тишина и покой. И тут: вот он! Снижается. Да так низко, что кажется – трубу печную снесёт. Гул! Грохот! Дети с визгом кто куда! А из раскрытой двери кабины накренившегося вертолёта, чуть ли не по пояс вывалившись и подняв сжатый в приветствии кулак, что-то радостно кричит пилот.

– Вот ведь, олух царя небесного! – ругалась в сердцах жена Николая. – Пьяный он, что ли?

– Да ну, Маш, – возражал Николай, – у них там, поди, медкомиссия какая-никакая перед полётом должна быть.

– Ага… Так ему и помешала медкомиссия твоя! Свинья грязь найдёт.

Мария как в воду глядела: Пашка и в самом деле стал употреблять на работе.

– Ты хоть, когда летаешь, воздерживайся. А то навернёшься где-нибудь с косых глаз, – пытался вразумить его Николай.

– Легко сказать «воздерживайся»! Страшно, блин, трезвому-то летать. Это вы ни хрена не знаете, вам же по телевизору не покажут и в газетах не напишут. А нам как выдадут сводку: тот упал, тот разбился… Жуткое дело А выпьешь, стресс снимешь – и вроде бы ничего… От винта!

Со временем стресс Пашка стал снимать всё чаще и чаще. И однажды ему крепко пришлось поплатиться за такую свою невоздержанность.

Полетели как-то с напарником в соседний район. Ну и прихватили с собой… Как всегда, не хватило. Решили, в селе каком-то по пути, в сельмаге, подтариться. Полянку подходящую приглядели, пошли на посадку. А уже хорошие были, ну и не заметили линию электропередач. Намотали провода на винт. А винт, оказалось, чуть ли не самая дорогая деталь в вертолёте. Так что, расплачивался Пашка за него до самой пенсии.

История эта, однако, ничему его не научила: как закладывал за воротник, так и продолжал. И хотя пилотом он был классным, но… Возраст подошёл и спровадили его на заслуженную пенсию. Пашка устроился помощником техника на аэродроме, где когда-то курсантом летать начинал. Мог бы, конечно, и не работать – пенсия хорошая – да жена заставила. Нечего, мол, без дела-то шататься.

Николай как-то заглянул к нему. Долго искал его на лётном поле, а найдя, не сразу узнал. Павел, в замызганном синем комбинезоне, вяло колупался отвёрткой в кабине вертолёта.

– Ну, брат! Насилу нашёл тебя. – Николай тряхнул ладонь Павла. – Ты чего тут? Работу работаешь? Чего делаешь?

– А я и сам, брат, не знаю, чего я тут делаю, – ответил Павел, вылезая из кабины вертолёта.

Сев на землю и прислонившись спиной к нагретому на солнце фюзеляжу, он тоскливо глянул на небо. Прямо над их головами медленно барражировали учебные вертушки. Невдалеке, под весёлый матерок инструктора, укладывали парашюты курсанты. Пашка грустно усмехнулся.

– У меня, братуха, теперь всё, как в поговорке: и живу без радости, и пришибить некому.

– Да ладно, Паш, чё уж так-то? – Николай обнял брата. – Ты как с такими настроениями дальше-то жить собираешься?

– Как жить? – Павел сорвал травинку, задумчиво пожевал её. – А я нынче, как этот «колдун». – Он кивнул на возвышающийся неподалеку шест, на котором вяло колыхался полосатый ветроуказатель. – Куда ветер, туда и я.

Павел поднялся.

– Ладно, брат, ты давай… Это… От винта, в общем. Работать мне надо. – Хлопнув Николая по плечу, он полез обратно в кабину.

С той поры запил Павел пуще прежнего и вскоре с работы его турнули. Дома начались скандалы. Жена иной раз на порог не пускала. Тогда Пашка приходил к брату, где ему ставили раскладушку на кухне. Со временем такие визиты стали регулярными. И однажды, в очередной раз кое-как угомонив пьяного родственника, не выдержала уже жена Николая:

– Что хочешь делай, а только я алкаша этого больше на порог не пущу. Что ему тут – вытрезвитель, что ли? Не хватало ещё детям на срамоту эту глядеть. Ещё раз притащится – выгоню взашей.

Николай попытался было поговорить с братом. По-хорошему. Мол, братан, имей совесть. Трезвому я тебе всегда рад. Ну, а уж если под градусом – извини. Пашка разобиделся, дверью хлопнул и с тех пор носа не казал. Вскоре до Николая стали доходить слухи, что видели брата то ночующим в подъезде, то на вокзале с бомжами. А спустя какое-то время Павел и сам бомжом оказался: выгнала его жена из дома – квартира-то на ней была записана. Выгнала – и дело с концом. Иди куда хочешь. А куда ему идти? К брату опять и пришёл.

Николай, живший до этого в родительском доме, к тому времени квартиру купил, а из дома хотел что-то навроде дачи сделать: участок большой, на окраине… А тут, раз такое дело, пустил брата пожить, несмотря на то что в своё время выкупил у того долю.

Павел воспринял это как должное. Даже спасибо не сказал! Он вообще сильно изменился с тех пор, как перестал летать. Злым стал, дёрганым, обидчивым и – вот уж чего за ним никогда не водилось прежде – завистливым. Дом превратил в настоящий притон, в котором день и ночь отирались его собутыльники. Николай, заглянув как-то раз проведать брата и ужаснувшись увиденному, зарёкся приходить впредь. А Павел к брату захаживал. И визиты его неизменно заканчивались скандалом.

– Не пускай ты его ко мне, ради бога! – просил Николай жену. – Скажи: нет меня дома. Не могу я. Доведёт ведь! Прибью его когда-нибудь.

И жена самоотверженно вставала на пути у непутёвого шурина. А Николай мучился, страдал, чувствуя себя виноватым.

– Да что ты сделать-то можешь? Он ведь не дитё малое. Взрослый мужик, – уговаривала его жена.

– Я же старший…

Родители их умерли рано. Николай лишь, когда свои дети подросли, понял, что Пашка ведь пацан тогда совсем был. Ему только-только двадцать исполнилось, когда отец с матерью один за другим ушли. А Николай как-никак старший. Хотя… на сколько он его старше-то? На пять лет. Но уже семья была, детей двое. Своих забот выше крыши. Николай, конечно, брату на первых порах как мог помогал, и всё ж таки терзала его вина, особенно последние годы. Как ни старался не думать о непутёвом брате – нет, не отпускало.

Он-то помнил его ребёнком. Помнил, как того из роддома принесли, как нянчился с ним, в кроватке качал. Помнил, как они у бабки, в деревне, по выходным зимой гостили. Зимы тогда холодные были. Не то что нынче. Изба к утру выстывала. А брательник прижмётся к нему под одеялом, ручонками обхватит, пригреется – и сопит себе, носом в спину уткнувшись. Николай даже запах его – детский, чистый – до сих пор помнил. И сейчас, всякий раз, глядя на брата, – постаревшего, обрюзгшего, пропитого, – морщась от смрадного перегара, Николай тщетно искал в сердце своём остатки той любви, почти отцовской, что питал когда-то к нему. Искал – и не находил. Не осталось любви. Только вина. Вина и жалость по пропащей душе…

* * *

…Телефон продолжал настойчиво звонить. «Жену же разбудит!» – спохватился Николай. Внуки вчера допоздна загостились, уморили бабку совсем, а этот паразит… Ну, что ты будешь делать! Николай поспешил к телефону. Попил, блин, чаю!

– Николай Иванович? У нас для вас очень выгодное предложение. Только для вас и только до конца месяца одобрен кредит…

Не дослушав, Николай бросил трубку. «Сукины дети…».

Звонок всё-таки разбудил жену. Они вместе позавтракали, посмотрели новости по телевизору. Жена осталась прибираться на кухне, а Николай потихоньку взялся переклеивать обои в спальне. Он давно уже собирался, да всё руки не доходили: то одно, то другое. А вчера наконец всё для ремонта прикупил, всё приготовил… Только начал – брат позвонил. Ну и… Опять разругались вдрызг. А теперь душа не на месте. Вот ведь зараза! Сам-то сейчас небось спохмела дрыхнет без задних ног, а ты тут переживай. За работой Николай вроде как отвлёкся от дурных мыслей. Однако, раскатывая по полу очередной рулон, он поймал себя на том, что прислушивается, ждёт. Звонка ждёт. От брата. Сон ещё этот… Больше всего боялся Николай, что траванётся брат гадостью какой-нибудь.

Он подошёл к телефону, набрал номер Павла. Подождал. Нет, не берёт. Пора бы ему и проснуться: время к обеду.

Николай вышел в прихожку, накинул пуховик.

– Ты куда собрался? – высунулась из кухни жена.

– Пойду Павла проведаю.

– У тебя здоровья много? Ты вчера только зарекался общаться с ним. Доведёт тебя паразит этот.

– Да ладно, Маш. Я туда и обратно. Гляну только: живой он, нет.

– Да что ему, алкашу, сделается?

Николай вышел из подъезда, застёгивая на ходу пуховик, и невольно зажмурился. Солнце вовсю слепило, отражаясь в льдистом искрящемся глянце на заметно осевших сугробах. С козырька подъезда, радужно переливаясь, свисали длинные, тонкие, тающие на глазах сосульки. Первая оттепель. Надо же… Как будто и не было ночной снежной замяти. Николай пошагал к остановке трамвая.

Шёл и думал…

Вот придёт сейчас к брату, а тот с похмелья. А может, уже с утра накатить успел. Ведь опять скандалить начнёт. Опять истерики его пьяные терпеть. Сил уже нет! И не денешься никуда. Брат… всё-таки.

Добравшись до места, он остановился у ворот дома.

Так… главное – спокойствие! Главное: ни на какие провокации не поддаваться. Он решительно зашёл во двор. Двор был нечищен. К крыльцу вела узкая протоптанная дорожка, над которой опасно нависали сползающие с крыши пласты подтаявшего снега. Не доходили у хозяина руки до хозяйства. Недосуг, видать! Пробираясь к крыльцу, Николай услышал, как за спиной с шумом ухнуло. Обернувшись, он увидел на месте тропинки, по которой только что шёл, сошедшую с крыши гору снега. «А могло бы и на голову… – с досадой подумал Николай. – Пошёл проведать братца, называется. Лежал бы тут…»

Поднявшись на крыльцо, он прошёл на веранду, постучал в неплотно прикрытую дверь и переступил порог:

– Есть кто живой?..

В доме было нетоплено. Живым и не пахло. Хотел было разуться, но, глянув на грязный, затоптанный пол, передумал. Давно он не был у брата. Это ж надо было так родительский дом запустить! Да… Вытерев ноги о драный половик, он прошёл в комнату.

Павел сидел за столом, уронив голову на руки. Стол был заставлен стаканами, пустыми бутылками и тарелками с остатками скудной засохшей закуски вперемешку с окурками. По всему видать, не один день гуляет брат. Николай огляделся по сторонам: из всех углов веяло запустеним и безысходностью. Потрескавшаяся, с отвалившейся местами штукатуркой, печь. Раковина – с горой давно немытой, уже взявшейся плесенью посуды. Колченогая кровать – со сбитой в комок несвежей постелью. Одна из ножек кровати была сломана и вместо неё хозяин подложил пару кирпичей. Со стены свисал оборванный край обоев. На окне – замызганные занавески. Николая покоробило от увиденного. Да, брат… Как же ты дошёл до жизни такой? Он присел на табурет напротив. Павел поднял голову.

– А-а-а… – Пришёл…

Из-под тяжело нависших бровей на Николая воспалённо смотрели мутные, в красных прожилках глаза.

– Ты чего трубку-то не берёшь? Я думал уж, случилось что.

Николай с жалостью смотрел на худого, осунувшегося, заросшего серой многодневной щетиной брата.

– Беспокоишься, значит? Ну как же… Брат у тебя алкаш.

– Не начинай, Паш. Я же по-хорошему…

– По-хорошему он… Ладно. – Плеснув в гранёный стакан водки, Павел пододвинул его Николаю. – Пей, раз пришёл.

Остатки он вылил себе в стакан и опрокинул тот, не поморщившись, точно он не с водкой был, а с водой. Пошарив взглядом по столу и не обнаружив ничего съестного, занюхал выпитое рукавом. Вытянул из кармана пачку с сигаретами. Закурил.

– Ты не думай… Я ж не просто так. Был повод. Мы тут с мужиками с работы обмывали…

– С какой работы? Ты же не работаешь давно.

– Кто? Я?.. Да! Не работаю – с вызовом ответил Павел. – А тебе какое дело? – Он зло сощурился. – Я на пенсии, на заслуженной! А вот ты? Ты почему не работаешь?

– Да ты что, Павел? Я же тоже на пенсии давно.

Но тот как будто не услышал:

– Не работаешь, потому что зять тебя кормит!

– Ну что ты мелешь?

– А что, не правда? Да? Не правда? Ишь ты… устроился. Дети кормят его, поят, подарки дарят ему, по курортам возят… Думаешь, не знаю? Знаю! Машка твоя хвасталась.

– Мне и своей пенсии хватает. А то, что дети помогают, так я их, детей-то, вроде не на помойке нашёл? Мои дети-то! Я их растил, учил. Упрекнуть меня вроде не в чем?

– Устроился? Да? Захребетник… Всё ему. Жена, та аж трясётся над ним, как над малым: Коля! Коля… Угодить не знает чем. А я!.. Я, после того как моя выхухоль мне «от винта» скомандовала, двадцать лет – двадцать лет! – как пёс подзаборный, один… – Павел всхлипнул. – Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя Машка такую фигуру пилотажа тебе сделала. Посмотрел бы…

– Паш, ну чего ты начинаешь? У тебя же тоже дети есть, внуки. – Николай, старался говорить миролюбиво, хоть и чувствовал, как закипает в груди. – Ты когда внуков-то своих последний раз видел?

– Твоё какое дело?

– Да ведь за тебя, дурака, душа болит! Брат как-никак, родной. Ты посмотри в кого ты превратился. Пьёшь без продыху. Сколько можно-то? У тебя здоровья осталось на две затяжки.

– У меня здоровья поболе твоего будет.

– «Поболе» у него… Нам лет-то с тобой сколько? Помнишь, нет? Ведь помирать скоро, а мы всё собачимся с тобой.

– Помирать… – хмыкнул Пашка. – Я лично помирать не собираюсь. Поживу ещё! А ежели всё-таки, не дай бог, раньше тебя помру. – Пашка неожиданно повеселел. – Ты не переживай, я тебе там займу свободную лавочку. По-братски! – Он хохотнул. – Только чур! Ты меня за это в дубовом гробу похоронишь. Лаковом!

– С чего это в дубовом? – удивился Николай.

– Такая моя последняя воля. – Павел, посуровев лицом, стукнул кулаком по столу.

– Не жирно тебе в дубовом-то гробу лежать будет?

– Ничего, раскошелишься для родного брата. Не обеднеешь.

– Нормально! Ты, значит, свою пенсию заслуженную пропивать будешь, а я тебе со своей грошовой – гроб лаковый? – усмехнулся Николай.

– Пожалел? Для родного брата пожалел?!

– Дурак ты, Паша, нашёл, о чем мечтать. Тебе не всё равно в каком гробу лежать будешь?

– Значит, не всё равно… И наших всех с аэродрома мужиков позови. Начальство, само собой. Чтоб речь сказали. И жену мою бывшую. Обязательно! Пускай послушает, стерва, кого она в отставку отправила. – Пашка мечтательно закатил глаза. – Хорошо бы ещё, чтоб из винтовок залп дали!

– А чего из винтовок? – хмыкнул Николай. – Не, Паш… Раз пошла такая пьянка, я лично считаю – салют артиллерийский должен быть!

– А что? – Пашка аж подскочил на стуле. – Думаешь, не достоин? Не достоин? Да? Лёху, дружка моего закадычного, когда хоронили, вон как бабахнули. Я чем хуже?

– Так Лёха-то военным лётчиком был, в Афгане в своё время воевал, а не провода по пьяни со столбов на винт наматывал.

– Подумаешь! Я бы тоже мог в Афгане. Я, между прочим, даже в военкомат ходил – не взяли.

Историю эту Николай знал. Пашка и впрямь однажды, после очередного скандала с женой, в военкомат припёрся. Вояка! Дескать, пропади оно всё пропадом, Убьют – будет тогда знать. Благо военком хорошим знакомым их покойного отца оказался, отправил Пашку домой. Пожалел дурака.

– Желаешь, значит, чтоб всенепременно с воинскими почестями тебя на тот свет сопроводили? – Николай улыбнулся.

– Желаю! Имею полное право. Я как-никак капитан запаса. Офицер!

– Ну так это, стало быть, и оркестр военный придётся приглашать.

– Само собой! – Пашка приосанился, расправив плечи. – Что я, собака какая, чтоб меня без оркестра хоронили?

– Ну да, ну да… – согласно закивал Николай. – А я в таком разе, Паш, подушечку орденскую понесу. Не возражаешь? У тебя же значок парашютиста за пять прыжков имеется? Во! Его и понесу. Торжественно!

– Глумишься, да?.. Издеваешься?! – взвился Пашка.

– Да ну что ты, Паш! Что ты! Как можно? Мы и почётный караул организуем. Не сомневайся. Я вот, правда, не знаю, тебя как? На обычном катафалке в последний путь отправлять или на лафете орудийном сопроводим? Как считаешь?

– Тоже мне, Петросян хренов. – оскорбился Пашка. – Брат ещё называется. – Павел вновь потянулся к бутылке. – Дождёшься от вас последних почестей. Что от тебя, что от Машки твоей.

Обнаружив, что бутылка пуста, Павел с досадой отставил её в сторону.

– Вам дай волю, так вы меня, как собаку безродную, в яме помойной зароете. – Подбородок его задрожал.

– Так, по мощам и елей, Паша. Ты живи, как человек, может, кто и помянет добрым словом.

– А я, значит, не человек, да? – обиженно поджал губы Пашка. – Ну спасибо тебе… Спасибо!

– Ты бы, Паш, чем о всякой ерунде мечтать, нашёл бы себе женщину хорошую. Пропадёшь ведь один.

– Женщину… – Павел махнул рукой. – Да у меня этих женщин, если хочешь знать…

– Да видал я твоих женщин – три холеры, две чумы. Смотреть страшно. Тебе бы к нормальной, порядочной прибиться. Вон хоть соседка твоя, разведёнка. Чем не вариант?

– Ну ладно… С бабами я как-нибудь без тебя разберусь. А знаешь, брат, какая у меня ещё есть мечта? – Пашка вновь оживился.

– Какая?

– Только ты не смейся! – Пашка гоготнул. – Начальником хочу быть!

– На кой?

– Ну как на кой? Ты бы вот разве не хотел?

– Да ну его к лешему. Я в школе даже командиром октябрятской звездочки не хотел быть.

– Зря. – Пашка откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и, глубоко затянувшись, пустил дым в потолок. – Не случилось мне в жизни в начальниках походить. И все! Все кому не лень норовили мной покомандовать: начальство на работе, жена, ты вот тоже… А нынче я сам хочу в командирах походить. Вот ничего, понимаешь, в этой жизни поганой больше не хочу, а начальником побыть напоследок хочу.

– С тебя начальник, как…

– Не скажи, – самоуверенно перебил его Павел. – Я бы им всем… – Он погрозил пальцем. – Всем бы показал! С меня, знаешь, какой начальник бы вышел? О-о-о… Или депутат! А лучше – мэр! Они бы у меня все!.. Все по струнке ходили. Я бы их научил свободу любить. Уж я бы порядок навёл!

– Навёл бы он. Ты у себя дома для начала порядок наведи. Да во дворе. Меня вон чуть не убило сейчас. Тает всё, а ты снег до сих пор с крыши не скинул.

– А что? – не слушая брата, продолжал развивать мысль Пашка. – У нас родня большая. Если каждый проголосует, это ж сколько голосов наберётся? Во ты за меня разве не проголосовал бы?

– Я?.. Да ни за что!

– Это ещё почему? – опешил Пашка.

– Да это ж городу сразу хана.

– Шкура ты, а не брат. – Павел сплюнул прямо на пол. – Все вы… Пока деньги были, Пашка всем нужен был, а как отлетал своё… Всё! Приплыли. Греби ушами в камыши, Паша. Каждый морду воротит. Брезгует! Саньку́, корешу своему, звоню, так он даже разговаривать со мной не стал. Он, понимаешь, полгода не пьёт, так ему теперь со мной и поговорить западло́!

– Ну, свату своему бы позвонил. Вы же с ним дружбу вроде водите.

– Свату? – Пашка презрительно скривился. – А с этим-то о чём базарить? С алкашом. Он же пьё, как собака.

– Кто бы говорил!

– Ты меня-то со сватом не ровняй. Да мне бросить… как два пальца об асфальт! Я, если хочешь знать, в любой момент, если захочу, я…

– Вот и захоти. А, Паш? Перед родителями же покойными стыдно. Мне перед ними ещё ответ держать, как помру да встречу их там.

– Родителей вспомнил! – Пашка зло ощерился. – А что ж ты родителей не вспоминал, когда меня с работы выпнули, как собаку? А? А когда меня жена родная из дома…

– Ну чего? Чего ты вызверился? Ты, между прочим, в дому моём живёшь.

– В родительском дому! Не в твоём. Имею право!

– Так ты за него деньги получил. Забыл?

– Рассказывай… Деньги! Да были бы живы родители…

– Да слава богу, что не видят родители, во что ты превратился.

– Так, да? Так?! Ну и пошёл вон!

– Я вижу, без толку с тобой говорить. – поднялся Николай. – Ты нормальных слов, видать, не понимаешь.

Он направился к выходу.

– Уходишь, да? Уходишь? Ну и вали! А-а-а… – Пашка рванул на груди рубаху. – Пропади она пропадом, жизнь эта поганая. Ненавижу! Повешусь – будете тогда знать… Будете потом…

– Кончай комедию ломать! – прикрикнул на него Николай. – Повесится он… Если ты для меня стараешься – не старайся: я к этому цирку уже привык.

– Не веришь, да? Не веришь? – Павел с ненавистью смотрел на брата. – А и правильно. Не дождётесь. Ты ещё раньше меня загнёшься! Я ещё на поминках твоих напьюсь. Я… – Он запнулся.

Николай развернулся и взялся за ручку двери.

– Да чтоб ты сдох! – ударило его в спину.

Николай выскочил на крыльцо и в сердцах с такой силой долбанул дверью, что с крыши тяжёлой массой рухнул оставшийся снег. Тьфу! Правильно бабка про этого дурака говорила: нечистому ещё у него поучиться надо. Николай с трудом перелез через огромный сугроб, свалившийся с крыши, и вышел со двора.

Уже подходя к остановке трамвая, он остановился. С минуту постоял, прислонившись спиной к тянувшемуся вдоль тротуара забору. Продышался. «Ну и чёрт с тобой! В самом деле, права жена, сколько можно сердце рвать. Хочешь жить, как свинья? Да на здоровье! – с остервенением думал Николай. – А хочешь подыхать – подыхай! Гроб ему ещё дубовый. Лаковый!» Николай направился было дальше, но в сердце тревожно ворохнулось: «А если и в самом деле? Возьмёт да и повесится? А-а-а… Да язви ж тебя!»

Николай, развернулся и пошёл обратно, злясь на себя не пойми за что. Подойдя к воротам, рванул калитку и увидал, как Павел – красный, взмокший, – тяжело дыша, раскидывает лопатой сошедший с крыши огромный сугроб.

– Ты чего? – удивился Николай, заходя во двор.

Павел замер и, подняв голову, ошарашенно поглядел на брата.

– Чего ты, я спрашиваю?

– Так это… – Павел утёр катившийся градом со лба пот. – Тебя откапываю.

– В смысле?

– Так ты вышел, а я слышу – с крыши ухнуло. А я же ещё это… Чтоб ты сдох, значит, а тут… Ну, я на улицу выскакиваю, вижу… Ну, я и решил, что тебя завалило.

– А тебе не всё равно? – всё ещё злясь на брата, нахмурился Николай. – Ты ж сам грозился на моих поминках напиться.

Павел, пошатываясь, подошёл к Николаю.

– Брат… – Побелевшие губы Павла ходили ходуном. – Брат, ты прости меня… Брат… Ты прости. У меня же, кроме тебя… Я ж никому… Никому не нужен: ни детям, ни внукам. Один ты у меня. Ты не бросай меня, братка.

Николай сгрёб Павла за плечи и прижал к груди. Того била крупная дрожь – то ли с похмелья, то ли от пережитого.

– Нечистый меня попутал, нечистый… – всхлипывал Пашка. – Ты только не бросай меня. Только не бросай. Я завяжу. – Внезапно оторвавшись от груди брата, он по-собачьи заглянул тому в глаза. – Гадом буду, завяжу! Не веришь?! – Лицо его судорожно подёргивалось, а по лицу вперемежку с потом градом катились слёзы.

– Эх, братка, братка… – Голос Николая пресёкся. Он вновь прижал Павла к груди, как когда-то в детстве.

Так они и стояли… А капель с крыши заполошно барабанила по-старому, помятому топливному баку от вертолёта, который Пашка в своё время зачем-то приволок с аэродрома. Применения ему в хозяйстве он так и не нашёл. И вот теперь тот валялся без дела во дворе, а первая весенняя капель яростно молотила по нему, выбивая беспорядочную, суетливую дробь. Как будто торопилась, опасаясь очередного заморозка и радуясь при этом пусть и короткой, пусть и обманной, но такой долгожданной оттепели…