Она мучилась уже неделю. Спина болела до тошноты, до темени в глазах. Боль отдавала по всему телу. И раньше, случалось, прихватывало поясницу. Ну, да мазью натрешься какой – оно и отпустит. А тут…

* * *

Катерина – сухощавая, жилистая старуха. Энергичная и деятельная не по годам. Целыми днями колготилась она по хозяйству, приводя в порядок свое изрядно обветшалое за последнее время подворье и старенький дом-пятистенок. Вздыхала, ревниво поглядывая на добротные соседские усадьбы. Сделать бы все по уму, да силы уже не те… С зятя-то что возьмешь?! А мужа своего уж сколько лет как схоронила. Молодые же, пока своим домом не обзавелись, жили с нею. И как они ни старались ее угомонить – куда там!

Не было в хозяйстве такого дела, с которым бы Катерина не справилась. Особенно уважала работу мужскую: дрова ли колоть, снег ли чистить, огород ли копать – все едино! Сарайку опять же старую разобрать, яму сливную вырыть – с превеликим тебе удовольствием! А вот кухню терпеть не могла. Ее ж, бабскую-то работу, не видать: сварил – съели, дома убрался – глядишь, опять беспорядок. Внуки. Что тут поделаешь? С утра до вечера колотишься без продыху, и никакого тебе наглядного результата.

А работала Катерина без удержу! Иной раз поесть забывала.

– Ох, нехорошо мне что-то сегодня, – жаловалась она дочери Антонине.

– Чего нехорошо-то? В каком месте?

– Слабость, – прислушавшись к себе, заключала Катерина.

– Слабость… Опять, поди, не ела! Ела, нет – спрашиваю?

– Да не помню я! – отмахивалась мать.

Добро бы только поесть забывала – это еще куда ни шло. А то ведь подвиги ее трудовые зачастую сопровождались нешуточным членовредительством. Катерина ходила вечно перебинтованная, заклеенная пластырями, руки-ноги в синяках – страшное дело!

С месяц назад, к примеру, рубила дрова и угодила топором по пальцу. Благо вскользь. Вгорячах замотала тряпкой – и дальше колоть. Потом уж глянула, а там…

– Да что ж ты за человек-то такой?! – ругалась на нее дочь. – Тебе лет сколько? Помнишь, нет? Другие, приличные, старухи с внуками нянькаются или на лавочках возле дома сидят да семечки лузгают. Ну, если уж не сидится на месте – так блинчиков, что ли, ребятне напекла бы или пирогов каких. Чего тебя все на подвиги-то тянет?

– А ты поучи, поучи мать! – недовольно ворчала в ответ Катерина. – Мать-то совсем дура, без тебя не знает, что ей делать.

– Да ведь перед соседями стыдно! – распалялась Антонина. – Ведь они ж думают, мы тебя эксплуатируем на старости лет. В доме мужик, а бабка по крышам лазит! Вот за каким лешим тебя на крышу вчера понесло? Ведь опять чуть не навернулась!

– А чего ж! – возмущенно вскидывалась Катерина. – Вас, что ли, дожидаться, пока антенну поправите?

– Тьфу! Вот правильно говорят: горбатого могила исправит, – махала рукой дочь.

– Ничего… недолго, поди, уж осталось. – Катерина оскорбленно поджимала губы.

«Вот и поговори с ней после этого!» – вздыхала Антонина.

И правда: чем старше мать становилась, тем сложнее детям было с ней сладить. Порой казалось, назло все делает или доказать кому что хочет. При этом, как мать ни хорохорилась, по всему было видно: сдает Катерина Петровна. Возраст – никуда не денешься. Прошлым летом у нее в очередной раз переклинило спину: ни согнуться, ни разогнуться. Ей бы врачу показаться, да только никаких врачей Катерина не признавала. Поэтому дочь, не спросясь, записала ее к массажисту. И деньги вперед заплатила, о чем и сообщила матери.

Катерина, узнав, вскипела:

– Это ж в район мотаться!

– Ничего. У тебя зять есть. Свозит. Не переломится.

Делать нечего – деньги уплочены. На массаж она честно десять дней отходила. Спину отпустило. Но дочери за это время пришлось много чего о себе выслушать.

– Ну чем ты опять недовольна? – недоумевала Антонина. – Прошла ведь спина! Не зря сходила.

– Прошла… Мне же врач твой делать ничего не велел. А у меня вон на огороде конь не валялся!

– Да кому он сдался, огород твой?! – в свою очередь раздражалась дочь.

– А!.. Вам ничего не надо!

Однако ослушаться доктора Катерина не могла. Сунется в огород – все лечение насмарку. Деньги, считай, на ветер.

Болезни Катерина привыкла переносить геройски: стиснув зубы, серея лицом, сдерживая стоны. Таблетки не пила принципиально. Обходилась народными средствами. Очень уважала газету «Знахарь». В кухне на шкафу у нее всегда стояла батарея склянок с разными снадобьями.

– Чего это опять у тебя? – брезгливо морщась, принюхивалась дочь к стоящей на буфете трехлитровой банке, прикрытой марлей.

В банке было намешано не пойми что. В темной вонючей жидкости Антонина разглядела плавающие куриные яйца – целые, в скорлупе. Ее передернуло.

– Господи, мама, ты себя в могилу когда-нибудь вгонишь своими зельями!

– В могилу… Чё б ты понимала. Это ж такая вещь! Нет, ты послушай, послушай… – хваталась за газету Катерина. Глаза ее возбужденно блестели.

– Я этот «Знахарь» в печке спалю! – кипятилась дочь, слушая очередной жутковатый рецепт. – Кстати, где лекарство, что я на прошлой неделе покупала?

– Да ерунда это твое лекарство, – отмахивалась мать, пряча глаза. – Зря только деньги потратила.

– Так ты пила его или нет?

– Ну, не пила! Не пила! – психовала Катерина. – Толку-то его пить?!

Если же вдруг мать обнаруживала какой недуг у дочери, глаза ее загорались охотничьим блеском. На прошлой неделе Антонина имела неосторожность пожаловаться на горло.

– Луковицу режешь пополам, берешь в зубы и глубоко дышишь. Через рот. Аж ноги трясутся! – восхищенно сообщила Катерина.

Дочь прыснула.

– Ну чё ты ржешь-то? – обиделась мать. – Я всегда так-то спасаюсь. Ты попробуй! Как рукой снимет!

Порой эксперименты ее по части народной медицины едва не заканчивались трагически. Прошлым летом загремела в больницу. Целую неделю провалялась под капельницей. А все потому, что вычитала, будто бы от зубной боли надо жевать листья чистотела. Зубы у Катерины были в полном порядке, но в целях профилактики – не повредит! Да и чистотела этого в огороде у нее было навалом. Не пропадать же добру. Вот только беда: рассуждая так, что натуральный продукт повредить никак не может, дозировку она не соблюла. Ну и… Увезли ее в итоге на скорой – как полагается, с мигалками, под вой сирены. Хорошо, успели вовремя.

С тех пор дочь держала это дело на контроле. Но если очередной рецепт явной угрозы здоровью не представлял – не вмешивалась.

* * *

На этот раз спину Катерина надорвала, таская уголь. Правда, теперь она уже сомневалась: а спина ли это? Лежа в своей комнатенке, вытянувшись на кровати и упрямо уставив длинный, с горбинкой, нос в потолок, Катерина перебирала в памяти все известные ей болезни – одна страшнее другой, – испытывая при этом малопонятное удовольствие. Водилась за ней такая странность.

Перед ней ясно, как на экране, разворачивалась картина неотвратимого грядущего. В красках. В лицах. В мельчайших деталях. Прокручивая в голове жутковатые сценарии развития событий, Катерина, однако, не преминула сделать себе выговор за давно не беленный потолок.

В самый разгар «кино», когда ближайшие родственники под траурные звуки похоронного марша уже несли ее за Паутовское озеро – на местное кладбище, пришла дочь, не дав насладиться печальным зрелищем до конца. А у Катерины к тому времени уже и скупая непрошеная слеза нарисовалась.

– Ну что, лежишь?

– Лежу. Чего мне?.. – В голосе матери слышалось неудовольствие.

– В больницу, конечно, не пойдешь?

– Щас! Все брошу и побегу.

– Ну да, чего я спрашиваю?! Я там баньку стопила. Ты как?

Катерина помолчала.

– Попозже.

– Может, помыть тебя?

– Помру – помоешь.

– Тьфу!

* * *

Как ни храбрилась Катерина, а все ж таки на сердце нехорошо скребло. Третий-то день пластом! Такого она и не упомнит. А с другой стороны… «Почитай, семьдесят пять годков пожила, – уговаривала она себя. – И хорошо пожила. Дочь подняла. Считай, одна! Внуков, опять же, полон дом. Пожила… Пора и честь знать. Хочешь не хочешь, а придется. Куда денешься? На том свете, поди, уж прогулы ставят…» – Она невесело усмехнулась.

Первый раз вот так вот задумалась она о неминуемом и впервые с горечью осознала: сколько ни поживи, а все мало. Ишь, жизнь-то как пронеслась! Все работа, работа… И не заметила! А тут, видать, и впрямь время помирать пришло. И как это старики, бывает, жалуются, что устали, дескать, жить, помереть бы? «Брешут небось! – разозлилась вдруг Катерина. – Устали они… Как же! Так я и поверила! Придуриваются!»

Такие вот невеселые мысли ее одолели. Но натуру-то не переделать! Стала прикидывать, с какими хлопотами столкнутся родные в случае чего. Сам не позаботишься – через пень-колоду ведь все сделают!

Так… Смертное она давно уж приготовила, а дочери, невзирая на ее протесты, строго-настрого наказала, в чем хоронить:

– Туфли-то, смотри, вон те, коричневые, а то напялишь чё попало. Буду потом, как Зинка-покойница, дура дурой лежать, прости господи!

С Зинкой, соседкой, история та еще была. Подарил ей муж туфли на золотую свадьбу. Сроду подарками не баловал, а тут на́ тебе. Та было поначалу, как коробку-то увидала, обрадовалась… Да только туфли оказались ядовито-зеленого цвета. Ну просто вырви глаз!

Зинка мужа обижать не хотела, но и носить такую срамотень, как она выразилась, душа не принимала. «Выкрасить да выбросить!» – плевалась Зинка. На назойливые вопросы мужа, почему туфли не носит, отвечала, что жалко, мол, такую красоту по деревне-то трепать.

И тут случилось ей помереть. А перед смертью шибко она переживала, в какой обуви в последний путь отправится, и потому снохе наказала ни в коем разе не надевать ей новые, мужем даренные туфли. Сноха клятвенно пообещала свекрови позора не допустить. Ну а как померла Зинаида да стали ее обряжать, тут и оказалось, что старик, то бишь вдовец, ни на какие другие туфли не согласен – плачет, убивается: дескать, не довелось жене поносить их при жизни, берегла все, пусть хоть там… «Ладно, – махнула рукой сноха и про себя решила: – На кладбище переобую. Незаметно».

На кладбище, дождавшись, пока все попрощаются, пряча под мышкой «сменку», подошла она к гробу… Но не тут-то было! Старик от жены не отходил до последнего. И переобуть свекровь не представлялось никакой возможности. Так и похоронили Зинку в зеленых туфлях. Сноха, правда, в последний момент изловчилась и незаметно пакет-то с переобувкой в ноги свекрови сунула. Хоть так, мол…

Ох и сокрушалась потом… Ох и переживала, плачась подружкам, что свекровь, и при жизни не отличавшаяся покладистым характером, приходит теперь к ней по ночам и поносит ее распоследними словами: почто, дескать, обещание не сдержала.

«А ты зачем пакет-то ей сунула в гроб? – посмеивались те над ней. – Думала, она там сама переобуется?»

В общем, и смех и грех! Памятуя об этой истории, туфли Катерина приготовила загодя. Кого на похороны позвать, чем кормить-поить – она тоже распорядилась заранее. А вот как с могилкой быть? Кто копать-то будет? В деревне мужиков – раз-два и обчелся. Зять в командировке, как на грех. Обычно в таких делах обращались к Виктору Перевозчикову – мужику непутевому, запойному. Однако ж выбирать не приходится. Да и пристрастие его сильно дело облегчало. В подвале у Катерины четверть самогона давно стояла, дожидалась своего часа. Видать, время пришло.

– Антонина…

– Да, мам? – заглянула в комнату дочь.

– Зови Виктора, – велела Катерина.

– Зачем это? Чего опять удумала?

– Не твое дело. Зови.

Виктор жил на краю села. Один. Жена с детишками в прошлом году в город перебралась. Долго она терпела пьянство мужа, да, видно, силы кончились. Мыкался мужик теперь бобылем.

Несмотря на то что пил Виктор беспробудно и трезвым его сроду никто не видал, выглядел он тем не менее исключительно. В свои пятьдесят был строен, подтянут, на лице ни морщинки. «Проспиртовался, собака! – делали вывод деревенские. – Вишь, не стареет, и ни одна бацилла его не берет!»

* * *

– Ну чё, Катерина Петровна, никак помирать собралась? – Сняв замызганную кепку, Виктор, пригнувшись, вошел в комнату.

– Пора, видать, – отозвалась Катерина.

– Да уж, как ни хорониться, а от смерти не оборониться.

– Это да… – Она вздохнула.

– Да ты вроде бабка-то крепкая. Или болит чего?

– Спроси лучше, чего не болит, – отмахнулась Катерина.

– Ну так, – некстати хохотнул Виктор. – Смерть одна, а болезней тьма! Но ты того… Не переживай. Оприходуем в лучшем виде.

– Тоже мне, оприходовальщик нашелся. – Катерина недовольно поморщилась: ей не нравился легкомысленный тон Виктора. Она настроилась на разговор серьезный, обстоятельный, а тому все хаханьки. – Ты, смотри, место-то посуше выбери. На взгорке. А то знаю я тебя! Лежи потом в слякоти…

– А тебе, бабка, не один хрен?!

Катерина недобро глянула на Виктора. Тот поежился под ее взглядом.

– Да не переживай, мать, все будет на должном уровне. Ты послушай, что говорил об смерти Блаженный Августин… – Виктор потянулся в карман, вытащил небольшую замусоленную книжицу и, послюнявив пальцы, полистал.

– Ну все: понесли калоши Витю! – Катерина махнула рукой.

В деревне все знали об этой его придури. Виктор всегда носил с собой записную книжку с разными умными изречениями, которую периодически, в редкие минуты просветления, пополнял новыми премудростями.

– «Заботы о погребении, устройство гробницы, пышность похорон – все это скорее утешение живым, чем помощь мертвым», – подняв палец, многозначительно изрек Виктор. – А вот что на сей счет говорил Сенека…

– Да залепися ты! – зло одернула его Катерина. – Вот будешь сам помирать, тогда и читай Сенеку свою.

– Понял, мать. Не расположена. – Виктор с сожалением сунул книжку в карман. Помялся. – Ну… Ты таксу-то мою знаешь?

– Да знаю. Будет тебе пол-литра. Не переживай.

– Так чего тогда? Пошел я. – Виктор поднялся.

– Да и то… засиделся. – Катерина уже с трудом сдерживала раздражение.

– Аванец бы… – Виктор продолжал топтаться в дверях и смущенно мять в руках кепку.

– Вот паразит! – изумилась Катерина. – Да ить не померла еще! Аванец тебе…

– Ну так подготовиться надо… Место посмотреть… То да се…

– Тьфу! Дармоглот!

Под кроватью стояла початая пол-литра водки – спину растирать.

– Возьми вон, – кивнула Катерина.

Виктор радостно засуетился, подхватил пузырь.

– Ты, мать, не переживай. Все в лучшем виде будет. Не сомневайся, мать…

– Катись уже! – Старуха окончательно вышла из себя.

Виктор ушел.

Катерина вздохнула… «Чего колгочусь? Поди, так лежать не оставят. Уж управятся как-нибудь». Хотя… Где там управятся! Самогонку вон достать надо из погреба. Она там за бочкой с капустой припрятана, чтоб зятю на глаза не попалась. Не найдут ведь. Да и кому в погреб-то лезть? Зять уехал. Скажи дочери, та опять голосить начнет: чё, дескать, придумала…

Катерина кое-как сгреблась с кровати. Держась за стеночки, охая и причитая, потащилась в сенцы – к лазу в погреб. Дочь бы не встренуть…

Добравшись до цели, Катерина открыла крышку погреба. Кряхтя и стеная, нащупывая ногой в темноте ступеньки, поползла вниз. Не хватало еще сверзиться… Благополучно спустившись, потянула дверь на себя. Та поддалась тяжело, со скрипом.

«Ишь… Забухла, поправить бы. Зятя-то не допросишься. Без меня тут совсем запаршивят», – с досадой подумала Катерина.

Она пробралась к бочке с капустой. Тяжело нагнувшись, потянулась за четвертью самогона… И тут по спине ей вдруг чем-то страшно хрястнуло!

– Ох!..

У Катерины от боли перехватило дыхание. Она стояла, согнувшись, боясь пошевелиться, не понимая, что произошло. И только увидев валяющийся на земле здоровенный кочан капусты, сообразила, в чем дело. К потолку в погребе были прилажены металлические крюки, на которых висели кочаны. Вот один из них, видать, подгнил и, сорвавшись, по спине и долбанул.

Она прислушалась к себе. Живая вроде, слава тебе господи! Потихоньку переставляя ноги, направилась к выходу, от греха подальше. А то как бы навовсе тут не остаться!

Одолев первые несколько ступенек, с удивлением обнаружила, что у нее ничего не болит: ни спина, ни желудок, никакой другой орган. Поднялась еще на пару ступеней – ничего!.. Выбравшись на свет божий, Катерина подошла к распахнутому окну – глотнуть свежего воздуха.

В огороде дочь с внучкой пололи грядки. Возле внучки вьюном вился щенок, тыкался мордой в коленки, то и дело опрокидывая ее на землю. Та заливисто хохотала.

Глаза у Катерины повлажнели, черты лица стали как будто мягче. Она усмехнулась:

– Ишь, старая, помирать собралась! Поживем еще.

Промокнув рукавом слезы, она направилась было к себе, но вдруг замерла, вспомнив о чем-то.

– Вот же паразит! Ну паразит… Аванец ему. Будет тебе аванец! Оглоед проклятый. Жучара!

* * *

Антонина, поливая грядки, услышала, как стукнула калитка.

– Иди, доча, погляди, кто там.

Девчушка с готовностью сорвалась с места:

– Ой!.. Бабушка куда-то пошла.

Антонина, бросив лейку, поспешила за ограду.

– И куда ее потелепало?! – Она беспокойно выглядывала из-под руки. – Помирать ведь собиралась!

Юбка Катерины полоскала уже в конце улицы.