О древнейшей истории Волыни мы знаем очень мало. Резюмируем все сказанное по этому поводу выше. Волыняне (дулебы, бужане) жили по верховьям обоих Бугов и правых притоков Припяти, по Кременецким горам и их далеко раскинувшимся отрогам. С течением времени, благодаря колонизации и, с другой стороны, давлению южных соседей, они передвинулись на север и заняли ту страну, на которой застает их летопись. Волыняне составляли сильное государство с отдельными племенными князьями и имели значительное число городов. Одно время они даже стояли во главе какого-то союза соседних племен. К несчастью, Масуди[419], сохранивший нам это известие, ничего не говорит ни о времени, ни о составе и цели этого союза, и мы можем только догадываться, что он был заключен ради целей военных, быть может, для борьбы с Византией[420]. В VII веке, во времена императора Ираклия, как сообщает летопись, «обри воеваша на словены и примучиша дулебы, сущая словены»[421]. Неизвестно точно, когда удалось Волыни выбиться из-под власти аваров, но в начале X века она входила уже в состав Киевского княжества, так как в 907 году волыняне участвовали в походе киевского князя на греков. Кажется, потеря самостоятельности не была тяжела для волынян, по крайней мере ни малейшего намека на какую-либо борьбу с киевскими князьями в летописи нет. Далее в истории Волыни следует большой пробел. Единственный источник наш, Несторова древнейшая летопись, ничего не говорит нам о Волыни до самого времени Владимира, и мы можем только догадываться, что в общерусских предприятиях дело не обходилось без участия волынян.

Аварский воин с пленником-дулебом. Золотой сосуд из Надьсентмиклошского клада

Со смертью Святослава прошла пора геройских и бесполезных предприятий, походов в Булгарию и на Кавказ. Государство настойчиво требовало прочного устройства – коренных реформ внутри и большей безопасности извне. Эта тяжелая, но славная обязанность выпала на долю Владимира Святого. Два новых врага грозили в это время Руси: с юга – печенеги, с запада – молодое ляшское государство, во главе которого вскоре стал энергичный Болеслав Храбрый, и Владимир забыл планы своего отца и занялся расширением и укреплением границ своего государства с юга и запада.

В 981 году он сделал первую попытку в этом направлении и результатом ее было приобретение Червенской и Перемышльской земель, находившихся в какой-то зависимости от чешского короля, и кроме того – каких-то городов польских. В это же время был основан или, может быть, только укреплен и переименован г. Владимир, который, составляя оплот страны против враждебных соседей и, с другой стороны, противовес прежнему центру земли – Червену, с вечем которого князю пришлось бы в ином случае крупно считаться, сослужил стране двойную службу.

В самом конце X века на Волыни опять является особый князь, хотя уже не своего племени, а чуждый – киевский «и посади (Володимер), говорит летопись под 988 годом, Вышеслава в Новегороде, а Изяслава в Полотьсце… Всеволода в Володимере»[422]. Но это – первое и последнее известие об этом первом волынском князе. Больше мы ничего о нем не знаем. До какого времени он княжил, перешел ли он в какой-нибудь другой удел или здесь и умер, – летописец этого не знает. Можно констатировать лишь одно: что во время борьбы Святополка с Ярославом он князем волынским уже не был, так как Святополк не потерпел бы такого близкого соседства.

При смерти Владимира не присутствовал ни один из его сыновей. Ближе всех к Киеву жил Святополк, которого отец, ревностный христианин, после истории с Рейберном, старался держать подле себя[423]. Святополку удается захватить стол великокняжий; чувствуя себя нетвердым на великом княжении, он избивает трех братьев и вступает в упорную борьбу с четвертым братом – Ярославом. Театром войны была Южная Русь. После первого поражения на р. Альте Святополк обращается за помощью к тестю своему, Болеславу Храброму. Этот эпизод очень подробно рассказан польскими летописцами. При этом не обошлось, конечно, и без поэтических прикрас, на которые так щедры средневековые хронисты. Фантастичность этих подробностей увеличивается по мере отдаления авторов от описываемого ими времени. Мы не будем, конечно, приводить всех этих рассказов, а постараемся выбрать только то, что было на самом деле[424]. Наиболее достоверными источниками в данном случае являются наша летопись и хроники Титмара и Мартына Галла. Г. Линниченко, рассматривая известия летописи, Титмара и Галла об этом походе, пришел к следующим результатам: летопись и Титмар почти вполне достоверны, Галл несколько менее; источниками у летописца были устное предание дружинного происхождения и, кажется, песня или былина новгородского происхождения; у Титмара – рассказы саксонских воинов, помогавших Болеславу; у Галла – эпическое сказание, современное событию, сильно попорченное и временем и самим Галлом[425]. После первого своего поражения Святополк обращается к Болеславу Храброму, и тот без всяких предвзятых планов о завоевании Руси, о том, чтобы сделать ее своей данницей (как об этом говорят все польские летописцы, начиная с Галла), отправляется на Русь. Первая встреча произошла на берегах Буга, и Ярослав был разбит. Он убежал в Новгород сам-пят, как говорит летопись, но Титмар уверяет, что он захватил предварительно какой-то город[426]. Между тем Болеслав с Святополком шли к Киеву, не встречая задержки, так как Киев и прочие южные города видели в Святополке своего прирожденного князя, а Ярослав был для них чужд. Не доходя до Киева, князья посылают вперед печенегов, но их, как и нужно было ожидать, киевляне в город не впустили, а отворили ворота только перед Болеславом и Святополком. Здесь Болеслав, считая поход оконченным, распускает свои наемные войска по домам[427], а через 1–2 месяца и сам спокойно уходит в Польшу с большими подарками и с сестрами самого князя Святополка, что не особенно удивительно, так как Святополк родственными чувствами вообще не отличался. Кроме того, Болеслав получил еще нечто более существенное: Святополк уступил ему червенские города. На обратном пути Болеслав еще раз разбил Ярослава[428]; несмотря на это, Святополк недолго продержался в Киеве; он еще раз сразился с Ярославом, потерпел поражение, бежал опять к тестю и где-то на дороге погиб.

Итак, результатом этого междоусобия для Волыни было опустошение ее двумя враждующими сторонами и отторжение большой и богатой территории червенских городов.

Ярослав с этим последним помириться не мог, и уже в 1022 году[429] он намеревался сделать нападение на ляхов из Берестья, которое, после отторжения Червенской земли, очутилось на границе с Польшей. Нападение Мстислава Тмутараканского и последовавшая за тем долговременная неурядица приостановила на несколько лет исполнение планов Ярослава. Наконец, в 1030 году[430] он почувствовал себя в силах возобновить свои притязания. Обстоятельства как нельзя больше благоприятствовали исполнению его планов. Вся Польша в это время была взволнована внутренними неурядицами. Летопись относит причину этих беспорядков к смерти Болеслава, но Болеслав умер гораздо раньше – именно в 1025 году[431]. Причина же теперешних смут совершенно иная. Болеслав оставил престол не старшему сыну Бесприму, а второму – Мешко. В то же время после его смерти начинает все с большей и большей силой проявляться реакция, так долго сдерживавшаяся Болеславом, с одной стороны, религиозная (языческая), а с другой, направленная против централизации областей, стремление их врозь. Во главе этих реакционных движений стали братья Мешка Бесприм и Оттон. Вот эта-то борьба и разыгралась в 1030 году. Сначала Мешко одержал верх и прогнал Бесприма на Русь. Здесь Бесприм нашел поддержку у Ярослава[432], который незадолго перед этим уже захватил Бельз[433] и теперь желал овладеть и остальными червенскими городами. Ему, действительно, это и удалось: «Ярослав и Мстислав… заяста города Червенские опять, и повоеваста Лядьскую землю и многи ляхи приведоста, и разделиста я; и посади Ярослав своя по Реи, и суть и до сего дни»[434]. Но Ярослав, как государь и ревностный христианин, не мог, конечно, по убеждению помогать Бесприму, стоявшему во главе противухристианской и противугосударственной реакции; помог он ему, только преследуя личные цели, и, достигнув их, он тотчас же оставил его на произвол судьбы. С тою же целью – упрочения за собой нововозвращенной территории – Ярослав выдает за сына Мешка, Казимира, когда он овладел польским престолом, свою сестру Марию Доброгневу[435] и помогает ему в борьбе с Моиславом, предводителем мятежных мазовшан.

Болеслав Храбрый и Святополк у Золотых ворот Киева. С картины Я. Матейко

Мазовшане сопротивлялись очень упорно: потребовалось 7 лет войны и три похода Ярослава[436], пока, наконец, в 1047 году союзникам не удалось разбить их наголову, причем погиб Моислав, и Мазовия должна была покориться[437].

Таким образом, мир между Русью и Польшей, нарушенный Болеславом, был опять восстановлен, и яблоко раздора – червенские города – возвратилось к их первоначальному владельцу.

Летопись в немногих лаконических фразах описывает эту борьбу, тянувшуюся так долго, о других событиях она и вовсе не упоминает; таким образом, о Волыни мы ничего почти не знаем. Специально Волынская летопись за это время до нас не дошла, а киевский летописец говорит о Волыни только при случае, описывая дела великого князя. Благодаря этому мы знаем только о походах Ярослава на ятвягов[438] и литву[439] с целью, как можно думать, обеспечения и распространения здесь волынской колонизации. О результатах этих походов летопись ничего не говорит; вероятно, Ярослав ограничился опустошением ближайших вражеских поселений.

Бесприм. Гравюра XVII в

В 1054 году умер Ярослав. Сыновья его поделили Русскую землю между собой, причем Волынь досталась на долю Игоря Ярославича. Впрочем, через два года умер младший из братьев, Вячеслав Смоленский, и Игорь перешел в Смоленск, где вскоре и умер[440].

На Волыни стал княжить сын старшего из Ярославичей, умершего еще раньше, Владимира – Ростислав[441]. Летопись нам об этом ничего не говорит, но мы можем с полной уверенностью сделать такое предположение, потому что впоследствии дети Ростислава добивались себе волости именно на Волыни. Как долго княжил здесь Ростислав и какие причины вынудили его покинуть Волынь, неизвестно, но в 1064 году[442] он убежал в отдаленную Тмутаракань и, несмотря на сопротивление Святослава Ярославича Черниговского, сына которого Глеба он выгнал из Тмутаракани, он удержался здесь до самой своей печальной смерти в 1066 году[443]. Может быть, одной из причин его бегства в Тмутаракань был недостаток простора на Волыни, где он постоянно находился под строгим надзором у дядей.

После его бегства Волынь взял великий князь Изяслав себе и посадил, вероятно, кого-нибудь из сыновей; когда же в 1073 году на стол великокняжеский сел Святослав Ярославич, то Волынь была отдана сыну его Олегу, который и прокняжил здесь до самой смерти своего отца; со смертью же его он потерял и удел[444].

Наставление Ярослава сыновьям. С гравюры Б.Н. Чорикова

Мирное течение событий после смерти Ярослава вскоре было нарушено. В половине XI века в степях появляется новый кочевой народ – половцы. Они делают сперва несколько небольших набегов-рекогносцировок в Русь[445] и затем уже с громадными силами вторгаются в Переяславскую землю и на Альте наносят страшное поражение соединенным силам трех братьев Ярославичей[446]. Изяслав убегает в Киев, но здесь подымается восстание, и Изяслав принужден оставить его. Он обращается за помощью к Болеславу Смелому, своему родственнику[447], и тот охотно берется ему помочь. Ценой этой помощи были, как можно догадываться, опять-таки червенские города. Поход был как нельзя более удачен. Всеслав Полоцкий, который с своими двумя сыновьями[448] сидел во время народного возмущения в тюрьме, в Киеве и был поставлен киевлянами князем, убежал в Полоцк, не ожидая неравной битвы. Киев без сопротивления сдался Изяславу. Болеслав пробыл в Киеве около 10 месяцев[449], пока, наконец, жители, на которых лежала обязанность содержать польское войско, не стали избивать своих квартирантов, и это движение приняло такие размеры, что Болеслав был принужден уйти как можно поспешнее домой[450].

Братья жили мирно до 1073 года, когда «вздвиже дьявол котору в братьи сей Ярославличих»[451]. Изяслав опять бежит к Болеславу, которому всякая междоусобица в среде русских князей была очень выгодна; Болеслав охотно берется помогать бежавшему князю, имея в виду вторичный захват червенских городов. О последней попытке говорит один только Длугош, и рассказ его, неправдоподобный в частностях, в общем имеет значительную долю вероятия[452]. Оставив в стороне ту часть рассказа его, которая относится к завоеванию Киева, рассмотрим только все, относящееся к истории Волыни. Характерной особенностью польских летописцев, и в особенности Длугоша, было стремление разукрашивать факты возможными, но не происходившими на самом деле подробностями. В данном случае, если сопоставить этот рассказ с указаниями, находящимися в «Поучении Мономаха», то все подробности придется выбросить и многословный рассказ можно передать в нескольких словах: Болеслав взялся помогать Изяславу и пожег Берестье; «(Владимира) тое же зимы той посласта Берестию брата на головне, иде бяху пожегли, той ту блюдох город тех»[453]; затем он долго и безуспешно осаждал Перемышль, но в это время у Сутейска появился Владимир Мономах, которому поручено было охранение Волыни, начались переговоры, сущность которых нам неизвестна, но результатом их было то, что ляхи «показаша Изяславу путь от себе» (сравн. «а по Велице дни ис Переяславля та Володимерю, на Сутейску мира творить с ляхи, оттуда паки на лето Володимерю опять»).

Изяслав возвратился на Русь, как известно, только после смерти Святослава, с помощью поляков. Причиной такого поворота в отношениях Болеслава к Изяславу было следующее обстоятельство: Болеслав находился в это время во враждебных отношениях с Вратиславом Чешским; он пригласил себе на помощь русских князей. К нему явились Владимир Мономах и Олег Святославич, сидевший тогда на Волыни, и они вместе ходили «за Глотовы до Чешского леса, ходив в земли их 4 месяца»[454]. Татищев добавляет следующие подробности: когда Вратислав узнал о приближении союзников, он поспешил примириться с Болеславом, Болеслав предложил тогда Владимиру и Олегу вместо чехов отправиться на поморян, но князья не согласились и одни отправились в Чехию, взяли г. Глац и здесь заключили с Вратиславом мир, получив от него 1000 гривен серебра и большие дары[455]. Это происшествие и было главной причиной ссоры Болеслава с старшими русскими князьями и того, что он решился помочь Изяславу занять опять Киевское княжение. В это время Святослава уже не было в живых, а Всеволод, по своему мирному характеру, не захотел бороться с братом и уступил ему Киев добровольно.

Изяслав княжил недолго. Через полтора года, в 1078 году, он пал в сражении с двумя изгоями: Борисом, сыном умершего в 1057 году Вячеслава Смоленского, и Олегом Святославичем[456], который после смерти отца не только потерял свой удел – Волынь, но и был объявлен изгоем, так как его отец умер прежде старшего брата; то, что Святослав был все-таки великим князем, не приняли во внимание, объявив его незаконным.

Время от 1076 по 1097 год наполнено почти исключительно борьбой дядей с их племянниками – изгоями. Изгои до этого времени жили тихо, мирились с своею незавидною участью безудельных. Появление в их среде богатых средствами и сильных духом Святославичей возбудило их, и они то с помощью половцев, то разными другими средствами стараются добыть себе уделы. Так, например, Давыд Игоревич добился себе удела[457], засев с дружиной у устья Днепра и прекратив таким образом всю торговлю с Византией, составлявшую один из главных источников дохода великого князя и всего Киева.

После смерти Изяслава Всеволод отдал Волынь Ярополку Изяславичу, прибавив ему еще Туровскую землю[458]. У него же жили три брата Ростиславичи и Давыд Игоревич. Жилось им, вероятно, не особенно хорошо, по крайней мере в 1081 году Давыд Игоревич и Володарь Ростиславич бежали в Тмутаракань[459], это последнее прибежище всех изгоев. Здесь они выгнали наместника киевского князя Ратибора, которого Всеволод посадил там, после того как Олега Святославича взяли в плен греки и заточили на остров Родос. Через два года, однако, они сами были прогнаны возвратившимся с Родоса Олегом, но куда они ушли, где нашли себе прибежище, – решительно неизвестно.

В 1084 г. Ростиславичи сделали еще одну попытку добыть себе уделы. Ярополк, отправляясь на Пасху в Киев, к дяде, взял с собой и обоих оставшихся братьев, Василька и Рюрика[460], но те убежали от него с дороги обратно во Владимир и захватили его, но удержаться в нем не могли, так как Всеволод выслал на них сына Владимира. Однако, кажется, эта последняя попытка их была причиной того, что Всеволод дал, наконец, им в удел Галицко-Перемышльскую землю, где эти очень умные и энергичные князья оказались как раз на месте, ввиду близкого соседства Польши и Венгрии.

В том же 1084 году получил удел на Волыни и Давыд Игоревич[461]. Таким образом, Ярополк очутился между двух огней, между энергичными Ростиславичами и не менее их умным и энергичным Давыдом; все они с полным основанием утверждали, что Волынь их отчина и стремились ею овладеть. Положение Ярополка было очень тяжело, и виновником его он считал великого князя, самовольной раздачей которым его земель он имел полное право оскорбиться. Явились крупные неудовольствия, и Ярополк под влиянием своей дружины решил идти к Киеву. Но Ярополк был в высшей степени нерешительный, даже больше – трусливый человек[462]; узнав, что против него выступил Владимир Мономах, он не решился вступить с ним в борьбу и убежал в Польшу, оставив дружину и семейство в Луцке[463]. Дружина была возмущена таким поведением своего князя и без всякого сопротивления позволила Мономаху овладеть Луцком. Во Владимире сел Давыд Игоревич[464]. Ярополк убежал в Польшу и обратился за помощью к Владиславу Герману, тоже не отличавшемуся силой характера; чтобы вернее склонить его на свою сторону, Ярополк предложил руку своей сестры Евдокии[465] племяннику его и наследнику престола Мечиславу[466]. Несмотря на все это, осязательной помощи он не получил и поэтому решился лучше покориться дяде, признать себя виноватым и просить извинения. Он получил обратно Владимир. Кажется, одной из причин, почему он не получил помощи у поляков, было влияние там Ростиславичей; поэтому уже через несколько дней, – «переседив мало дней», – говорит летопись, он отправляется к Звенигороду на Ростиславичей, но на дороге гибнет от руки подосланного Рюриком Ростиславичем убийцы – Нерядца[467].

Волынь опять досталась Давыду Игоревичу.

Еще одна ветвь княжеского дома – Святославичи – оставалась в изгойстве, но и она в 1094 г. получила себе в удел Северскую землю[468], принадлежавшую их отцу. В обеспечение себя от дальнейших неурядиц из-за уделов по предложению Владимира собран был в 1097 г. известный Любечской съезд; по договору, заключенному на этом съезде, Волынь осталась за Давыдом, а Ростиславичи утвердились в Галичине[469].

Ярополк Изяславич Волынский с дружиной выступает против Всеволода Ярославича Киевского и Владимира Всеволодовича Мономаха (Черниговского); бегство Ярополка к полякам. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Известно, что после этого съезда был ослеплен Василько и произошли новые смуты. Единственным виновником этого преступления был, без сомнения, Давыд Игоревич. Святополк Изяславич (великий князь) был слишком трусливый, слишком ничтожный человек, чтобы он сам мог решиться на такой поступок, да и выгоды ему от этого не представлялось никакой. Между тем как последующее поведение Давыда показывало, чего он ожидал от устранения самого энергичного и талантливого из Ростиславичей. Приведя Василька во Владимир, он немедленно нападает на Володаря. В решительную минуту он, однако, струсил и, вместо того чтобы выйти на поле и решить дело сражением, он предпочел запереться в Бужске и был там осажден. Но Давыд был ловкий дипломат; он успел убедить Володаря, что в ослеплении его брата виноват не он, что он действовал только по приказанию великого князя. Володарь согласился его выпустить с условием, чтобы Василько был немедленно освобожден. Василько, действительно, тотчас же получил свободу и, конечно, объяснил брату все и указал настоящих виновников своего ослепления. Когда весна уже вполне установилась, Володарь и Василько появились под стенами Владимира, взяв предварительно и совершенно разрушив городок Всеволож, находившийся где-то невдалеке от Владимира. Подойдя к городу, они потребовали выдачи трех бояр: Туряка, Лазаря и Василя, которых обвиняли в том, что они уговорили Давыда ослепить Василька. В городе собралось вече и потребовало у Давыда, чтобы он выдал их Ростиславичам, но Давыд еще заранее поспешил выслать их в Луцк. Туряк убежал оттуда в Киев, а остальные два зачем-то вернулись назад в Турийск, были схвачены и казнены. После этого Ростиславичи сняли осаду и ушли домой.

Между тем Святополку удалось оправдаться пред Владимиром и прочими князьями и свалить всю вину на Давыда. Князья – искренно ли или притворно – но поверили его оправданиям и даже поручили ему наказать его же сообщника. Промедлив до весны, он прежде всего пошел к Берестью и оттуда завел переговоры с поляками о помощи. Узнав об этом, и Давыд поспешил обратиться за тем же к Владиславу и предложил ему 50 гривен золота[470]. Владислав вел себя в данном случае очень двусмысленно: он взял у Давыда деньги и обещал ему примирить его с Святополком и в то же самое время заводит с этим последним переговоры насчет брака своего сына Болеслава с Сбыславой Святополковной и обещает ему не только не помогать Давыду, но даже выдать его, если Давыд попадет ему в руки[471]. Ведя таким образом двойную игру, Владислав на самом деле не помогал пи тому, ни другому, хотя ясно склонялся на сторону Святополка. Обеспеченный со стороны Польши, Святополк осадил Владимир и после семинедельной осады, наконец, принудил Давыда сдать город. Давыд ушел в Червень, но не пожил здесь долго; вследствие ли давления со стороны Святополка, или, может быть, вследствие несочувствия к себе жителей, он должен был оставить и Червень и удалился в Польшу. Волынь, таким образом, целиком попала в руки Святополка. Цель, к которой он стремился, была достигнута. Для округления владений ему нужно было только овладеть еще Галицко-Перемышльской землей. Но это ему не удалось. В битве на Рожни-поле он был разбит и ушел во Владимир, а сына своего Ярослава послал за помощью в Венгрию. Общность опасности сблизила врагов и Ростиславичи примирились с Давыдом Игоревичем. Давыд оставил свою жену у Володаря в Перемышле, а сам отправился за помощью к половцам. Между тем сам король венгерский Коломан с громадной армией осадил Перемышль. Давыд воротился с небольшим отрядом хана Боняка и в происшедшем вскоре после этого сражении наголову разбил венгров[472]. Пользуясь всеобщим замешательством после этого сражения, Давыд захватил Сутеск и Червень и подошел к Владимиру, где уже засел Мстислав Святополчич с ополчением из Берестья, Пинска и Вышегорода. Во время осады был убит Мстислав; город, однако, не сдался, так как значительная оставшаяся в городе дружина князя не позволила горожанам передаться Давыду. Известили Святополка об отчаянном положении города. Святополк послал на выручку воеводу Путяту с войском. Соединившись с кн. Николой Святошей, стоявшим лагерем в Луцке, Путята врасплох напал на Давыда и истребил часть его дружины. Давыд ушел опять к половцам за помощью, Путята же и Никола Святоша вошли в город и сменили прежнего посадника новым, неким Василием, человеком преданным Святополку. Между тем Давыд возвратился из степей опять с тем же ханом Боняком, выгнал Святошу из Луцка и в свою очередь завладел Владимиром[473].

Борьба непрерывно тянулась три года. Все устали, и решено было покончить дело общим советом. На Витичевском сезде в 1100 году согласились дать Давыду только города Бужск, Острог, Дубен и Черторыйск, т. е. южную и восточную части Волыни, и денежное вознаграждение в 400 гривен, но через несколько времени[474] Изяслав отнял у него и это и дал ему один только Дорогобуж[475], где тот и умер в 1112 году[476]. Что же касается Волыни, то Святополк посадил там сына своего Ярослава. Никто ему не противоречил в этом, так как единственно кто мог бы заявить неудовольствие – Владимир Мономах, но ему такой захват был прямо на руку: он знал, что после смерти Святополка великим князем будет он, и тогда ему будет легче прибрать Волынь к рукам.

Осада Владимира Волынского силами Давыда Игоревича; гибель Мстислава Святополковича Волынского. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Борьба из-за Волыни однако же не прекратилась. Был еще князь, справедливо считавший Волынь своей отчиной. Это был сын Ярополка, убитого Нерядцей, Ярослав. Ни по Любечскому, ни по Витичевскому съездам он ничего не получил, а после того как Волынью завладел Святополк, он потерял надежду получить что-либо от него и решился последовать примеру своих троюродных братьев Ростиславичей и силой добиться себе волости. В 1101 году он захватил Берестье, но неудачно; он не мог удержаться в городе, попал в руки Святополка и был посажен в тюрьму. Митрополит и духовенство печаловались о нем пред великим князем, и Ярослав получил свободу[477]. Гораздо хуже для него окончилась вторая попытка, в октябре следующего года. Ярослав собрался убежать в Польшу; окольными путями достиг уже Нура, но здесь его нагнал Ярослав Святополчич Волынский, схватил и привез к отцу. Заключенный опять в тюрьму, Ярослав вскоре там и умер[478].

В 1113 году умер великий князь Святополк. Преемником его был Владимир Мономах. В руках его уже в это время сосредоточивались земли Киевская, Переяславская, Смоленская и Ростовская. Очередь была теперь за Волынью. Трудно определить точно, какая причина была столкновения его с Ярославом Святополчичем: хотел ли Ярослав присоединить к своей волости погоринские города, в которых сидел Всеволод, сын Давыда Игоревича[479], или причиной этой были семейные недоразумения его с женой, внучкой Мономаха[480]. Вернее, впрочем, и то, и другое вместе. Как бы то ни было, но в 1117 году Ярослав был осажден Мономахом и после двухмесячной упорной обороны принужден сдаться на его милость[481]. Ярослав очутился в очень тяжелом положении: ему тягостна была даже мысль стать в положение подручника, а дома, на Волыни, он не имел опоры, так как не ладил с самым сильным сословием на Волыни – с боярством[482]. Ему ничего не оставалось, как искать помощи за пределами Руси. В течении всей своей жизни Ярослав сохранял самые дружественные отношения с поляками. Еще отец его Святополк вошел в тесные отношения с Владиславом Польским[483] и сговорил за его сына Болеслава дочь свою Сбыславу, на которой Болеслав женился уже после смерти отца, в 1102 году[484]. Позже он помогал Болеславу в борьбе с его братом Збигневом[485]. Наконец, кроме родственных отношений их соединяла еще и общность политических отношений к врагам их обоих – Ростиславичам, а после смерти Святополка – и к Великому князю Киевскому. Понятно, что польским князьям выгоднее было поддерживать на Волыни слабого князя, да к тому же и родственника, чем иметь соседом грозного Владимира.

Сношения Ярослава с поляками между тем сделались так часты и оживленны, что наконец возбудили у Владимира подозрения, и так как Ярославом многие были недовольны и между прочими вся боярская партия, то он скоро узнал о всех его замыслах. Тогда он, не обращая никакого внимания на права князя, посылает во Владимир не то для наблюдения только, не то настоящим князем[486] сына своего Романа, который и явился сюда с приличной поддержкой. Несчастному Ярославу ничего не оставалось, как бежать к своим друзьям, что он и сделал в 1118 году[487]. Завернув сперва в Венгрию, чтобы и здесь заручиться помощью, Ярослав явился наконец в Польшу. Несколько лет прошло в сборах. В это время Ярослав от времени до времени делал попытки утвердиться где-нибудь на границе; так в 1121 г.[488] он пытался захватить Червень, но был отражен посадником Фомой Ратиборичем. Наконец, в 1123 году[489] ему удалось составить громадное ополчение из венгров, чехов и поляков; к нему пристали и Ростиславичи[490]. Союзники осадили Владимир, но осада эта кончилась очень печально для Ярослава. Во время одной рекогносцировки он был убит какими-то двумя ляхами, вышедшими из города[491]. После смерти Ярослава союзникам, конечно, ничего более не оставалось, как разойтись по домам.

В княжение Ярослава Святополчича необходимо указать на особое движение колонистов из Волыни в Ятвяжскую землю. Для защиты и помощи их Ярослав ходил в 1112 году на ятвягов; дело кончилось обычным опустошением земли[492]. Наконец, Ярослав, конечно, участвовал и во всех походах общекняжеских на половцев[493]. Описывать их мы не будем, так как прямого отношения к Волыни они не имеют.

Таким образом Волынь попала в руки Мономаховичей и осталась в их владении, почти без перерыва, до самого пресечения их южной владетельной линии. Еще в 1117 году Владимир посадил на Волыни сына своего, Романа; через год, в начале 1119 года, Роман умер, и его место занял другой сын Мономаха, Андрей[494]. Тихо, незаметно прошло почти все княжение Андрея Владимировича. Великими князьями в это время были Владимир и затем старший его сын, Мстислав; они строго относились к всякой попытке князей вспомнить старину, недолго думая, они даже выгоняли иных совсем из Русской земли. Так, например, Мстислав поступил с полоцкими князьями, осмеливавшимися ослушиваться его. Сперва он послал на них нескольких удельных князей, между которыми был и Андрей Волынский. Они пограбили землю Полоцкую и взяли несколько городов[495], а когда полоцкие князья и после этого не смирились, Мстислав захватил их в плен и выслал в Византию, а по городам посадил своих наместников[496]. В 1132 году умер Мстислав, и вступил на киевский престол брат его Ярополк. Ярополк – бывший переяславский князь – был человек очень храбрый и мужественный; казалось бы, что в его княжение удельным князьям будет еще тяжелее, чем прежде, что они и головы не посмеют поднять перед великим князем, но вышло совсем наоборот: только лишь вступил он на престол, как начинается междоусобица в самом племени Мономаха: борьба ведется из-за старшинства между младшими дядями и старшими племянниками (т. е. старшими сыновьями старших братьев этих дядей).

Ярополк был бездетен; он обещал умирающему Мстиславу заботиться об его детях, и первым делом его по вступлении на престол было устроить своих племянников – Мстиславичей. Старшего из них он перевел из Новгорода поближе к себе в Переяслав. Но в роду Мономаха уже сложилась традиция, по которой князь Переяславский был уже почти объявленным наследником великого князя. Дяди – Юрий и Андрей – возмутились таким нарушением своих прав, и Юрий Ростовский выгнал Всеволода из Переяслава. После нескольких смен князей[497] в Переяславе утвердился Юрий, но в это время второй сын Мстислава[498], Изяслав, которого перевели, против его желания, из Полоцка сперва в Переяслав, а затем в Туров, выгнанный из последнего Вячеславом Владимировичем, соединился с братом Всеволодом, воротившимся опять в Новгород, и с Ольговичами и пограбил Переяславскую землю. По миру, который заключили борющиеся стороны, старый порядок был на время восстановлен, и в Переяславе сел Андрей Владимирович. Волынь досталась Изяславу Мстиславичу[499].

Таким образом выступил на историческое поприще первый из целого ряда талантливых князей, сидевших, почти без перерыва, в течение полутораста лет на волынском княжении. Князь в высшей степени умный и честолюбивый, он неутомимо стремился к раз намеченной цели и всегда достигал ее. С непостижимым искусством и ловкостью он выпутывался и выходил победителем из самых запутанных и невыгодных для него положений. Он положил начало обособлению своего рода на Волыни и с этого времени Изяславичи княжат здесь до половины XIV века.

В 1139 году умер Ярополк, и Киевом завладел Всеволод Олегович Черниговский. Такая узурпация, с точки зрения Мономаховичей, у которых уже сложилось убеждение о принадлежности Киева одному их роду, не могла пройти без протеста с их стороны. Они забывают на время ссоры и сговариваются опять завладеть Киевом и великокняжеским столом. Всеволод попытался было предупредить их соединение, напав на каждого поодиночке, но его план не удался: он отправился сам на Андрея Переяславского, а на Изяслава Мстиславича послал двоюродного брата своего, Изяслава Давыдовича с половцами; с ним должны были соединиться галицкие князья – Владимир Володаревич и Иван Василькович. Но как тот, так и другой поход кончились ничем. Владимирко и Иван Василькович вступили сперва в переговоры с Изяславом; кажется, они требовали от Изяслава за свой нейтралитет уступки каких-то городов, но, когда Изяслав отказал им в этом, ляхи[500], бывшие вместе с галицкими князьями, начали грабить Волынь и Изяслав, угрожаемый с двух сторон, принужден был просить мира. Всеволод отказал было, но потом, «сдумав оже ему без них нельзя быти»[501], примирился с ним.

Всеволод Олегович Черниговский. Из «Царского титулярника» 1672 г.

Всеволод из одной крайности бросился в другую. Помирившись с Мономаховичами, он отстранил своих братьев на второй план и начал выказывать особенную заботливость об интересах Мономаховичей, так, в 1142 году он перевел Вячеслава из Турова на важнейший после Киева переяславский стол, а Туров отдал сыну своему, Святославу. Тогда братья его решили добиться силой, на что они, по их мнению, имели право, и напали прежде всего на Вячеслава[502]. Попытка эта кончилась не совсем удачно для нападающих: на помощь Вячеславу пришли дружина великого князя, Ростислав Мстиславич Смоленский и наконец Изяслав Мстиславич со своей волынской дружиной. Ольговичи были разбиты, и союзники пограбили их же волости. Для успокоения братьев Всеволод прибавил к тому, что он давал прежде[503], еще несколько городов и помирился с братьями, однако эта борьба так напугала добродушного старика Вячеслава, что он немедленно передал Изяславу Мстиславичу Переяслав, а сам уехал в свой любимый Туров. На Волыни сел бывший туровский князь Святослав Всеволодич[504]. Пока на Волыни сидел Изяслав, Владимирко был в союзе с Всеволодом, но, как только Владимир занял сын Всеволода, Святослав, Владимирко сейчас же переменяет свою политику по отношению к Всеволоду Ольговичу: «…раскоторастася Всеволод с Володимерком, – говорит летописец, – про сына, оже седе его сын Володимири, и почаста на ся искати вины»[505]. «Вина» скоро нашлась, и Всеволод, имея громадное, небывалое еще ополчение со всей Южной Руси[506] и войско Владислава Польского, вторгнулся в галицкие пределы и нанес страшное поражение Владимирку. Впрочем, это поражение не имело для князя Галицкого особенно тяжелых последствий, как ловкий дипломат, он ловко вывернулся из своего тяжелого положения и отделался страхом да дарами, которые он раздал, чтобы умилостивить князей[507].

Владимирко не успокоился в своих происках, ему слишком невыгодно было такое близкое соседство сына сильного киевского князя. Следствием этого был новый поход Всеволода на Владимирка с такими же громадными силами, хотя далеко не с таким успехом: дело кончилось только осадой Звенигорода; даже не взяв его, князья воротились по домам. Неудачу эту нужно приписать болезни Всеволода, от которой он и умер[508].

Раньше мы говорили, что Всеволод при самом вступлении своем на великокняжеский престол вошел в близкие отношения с Владиславом Польским. Владислав находился в это время в очень тяжелом положении, он постоянно опасался, что братья прогонят его из Польши. В борьбе с ними он часто обращался за помощью к свату своему Всеволоду. Борьба эта[509], вообще очень запутанная, шла с переменным счастьем; так, после поражения на р. Пилице[510], Владислав с вспомогательным русским отрядом[511] побеждает своих братьев, но при осаде Познани он терпит полное поражение и бежит к императору Конраду III; сын его Болеслав убегает к Всеволоду[512]. Но Всеволод не мог в это время помочь ему, он сам был занят войной с Володимирком Галицким, а после окончания ее вскоре и умер; преемник же его, Изяслав Мстиславич, был расположен более к младшим Болеславичам[513].

Известно, что после Игоря Ольговича, княжившего только несколько дней, на престол великокняжеский вступил Изяслав Мстиславич. Ольговичи потеряли все свои приобретения. На Волыни после Святослава, которому Изяслав Мстиславич дал другой удел, именно Южную Погорину – города Божский, Межибожие и три других, которых летопись не называет[514], сел Владимир Андреевич, сын Андрея Владимировича Переяславского; но княжил он здесь очень недолго: он был посажен здесь Вячеславом, который, будучи в это время старшим в роду Мономаховичей, решил, что хотя Киевом овладел не он, а Изяслав, но он, как младший в роду, должен будет уступить великое княжение ему. Основываясь на таком предположении, он заранее отдал Волынь Владимиру Андреевичу; но он не рассчитал того, что теперь уже не те времена, и за это сильно поплатился: Изяслав отнял у него даже Туров. При этом погроме, вероятно, досталось и Владимиру Андреевичу: он едва ли усидел на Волыни[515].

Летописец не говорит, кто сменял Владимира Андреевича на Волыни. Весьма вероятно, что там сел брат Изяслава, Владимир Мстиславич, который раньше княжил в Берестье; затем в 1148 году во Владимире сел другой брат великого князя, Святополк Мстиславич[516], а Владимир Мстиславич перешел в Луцк, где он упоминается в 1149 г.[517]. Впрочем, ведя борьбу за Киев, Изяслав не выпускал из рук Волыни, и братья его были скорее его наместниками, чем самостоятельными князьями. При жизни Изяслава мы не имеем ни одного указания на самостоятельную их деятельность на Волыни[518]; кроме того, во время борьбы за Киев изгоняемый оттуда несколько раз, Изяслав прямо убегает на Волынь, как к себе домой, и братья всегда уступают ему без сопротивления.

Тяжело пришлось Изяславу на великом княжении, которое он занял совершенно неправильно, против всех обычаев. Захватив его, он нарушил и интересы Ольговичей, которые при этом потеряли все, что было приобретено Всеволодом, и интересы старших Мономаховичей – Вячеслава и Юрия, так как они – дяди его – имели преимущественное право на стол киевский по родовым счетам и традициям, не успевшим еще потерять свою силу.

Сперва ему пришлось вынести продолжительную борьбу с Святославом Ольговичем, добивавшимся освобождения брата, Игоря, а после того как Игорь был убит киевлянами, мстившим ему; потом началась еще более тяжелая война с дядей Юрием, которому по старшинству должен бы был достаться Киев, так как Вячеслав был совершенно неспособен постоять за свои права.

Изяслав предпринимал три похода на Ольговичей, и все они кончились приблизительно одинаково: Изяслав опустошал Черниговскую землю и затем спокойно уходил в Киев. Далее дело не шло. Эта продолжительная и бесполезная война тяжело отзывалась на жителях Черниговской земли и самих Ольговичах, и они решились наконец просить мира и оставить навсегда, забыть смерть Игоря; к такому решению они пришли тем скорее, что единственный их союзник, Юрий Долгорукий, отказал им в помощи[519], а польские князья, после изгнания Владислава, находились в тесной дружбе с Изяславом. Изяслав охотно согласился примириться – он чувствовал себя несколько виноватым перед Ольговичами за смерть Игоря, – и осенью 1148 года[520] Изяслав был на снеме у Городка с Владимиром и Изяславом Давыдовичами «и ту вси быша».

Устроив таким образом свои дела с Ольговичами, Изяслав хотел отделаться и от последнего возможного соперника на великокняжеский стол – Юрия. Под предлогом, что Юрий обижает новгородцев, у которых княжил сперва брат его, Святополк Мстиславич (1142–1148 г.), а затем сын Ярослав, Изяслав Мстиславич отправляется в Новгород[521] и оттуда вместе с новгородским ополчением и братом Ростиславом Смоленским нападает на Поволжье. Впрочем, опустошением Поволжья дело и окончилось – Юрий перенес и это: он не хотел рисковать, начиная борьбу одними собственными силами, не заручившись сочувствием на юге. Еще перед отъездом Изяслава в Новгород, к нему явился Ростислав Юрьевич; он рассказал Изяславу о своей ссоре с отцом и просил защиты. Изяслав принял его дружелюбно и дал ему Бужск, Межибожие, Котельницу и два других города (бывшую волость Святослава Всеволодовича), но, воротясь из похода на Юрия, он узнал, что Ростислав устраивал против него заговор с целью передать Киев отцу. Взбешенный Изяслав не обратил никакого внимания на оправдания Ростислава и с позором изгнал его из Киева; однако Ростислав все-таки успел склонить на сторону отца киевлян и черных клобуков. После этого Юрий немедленно собрал все свои силы, соединился с Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодичем, призвал половцев и подошел к Переяславу. Изяслав с своей стороны соединился с Ростиславом Смоленским, вызвал своих волынцев и тоже подошел к Переяславу. Сражение кончилось очень несчастливо для Изяслава: он был разбит и бежал сначала в Киев, а оттуда во Владимир[522].

Во Владимире Изяслав принял немедленно все меры к продолжению войны: пригласил венгров, чехов[523] и ляхов. В борьбе с Юрием, которую он вел от своего имени, общественное мнение высказалось против него, так как он нарушил давно уже сложившиеся традиции о престолонаследии и старшинстве. Желая склонить опять общественное мнение на свою сторону и в то же время достигнуть и своих целей, Изяслав придумал закрыться, как щитом, именем старшего из оставшихся еще в живых Мономаховичей, Вячеслава, оспаривать права которого Юрий не мог. Но прежде нужно было заставить трусливого старика решиться предъявить свои права. Изяслав сгоряча, забыв об его характере и том, что у него еще не прошли впечатления недавнего урока, данного ему им же самим, начал действовать слишком круто и этим совсем испугал Вячеслава. Он послал сказать Вячеславу, что если он не объявит себя претендентом на великокняжий стол, то его волости несдобровать. Испуганный Вячеслав обратился за помощью к Юрию и просил у него защиты, и Юрий, хорошо понимая, как важно для него сохранить расположение Вячеслава, немедленно же выступил против Изяслава. До битвы, однако, дело не дошло: к Юрию пришел отряд галичан, и сам Владимирко подошел к Шумску, кроме того, князья польские Болеслав и Генрих оставили Изяслава, так как им пришло известие, что пруссы грабят их земли[524]. При таких обстоятельствах Изяславу ничего не оставалось делать, как просить мира; посредником явился начальник венгерского вспомогательного отряда. Юрий прежде всего потребовал, чтобы союзники разошлись по домам[525]. Требование это было исполнено. Мирные переговоры, однако, не привели ни к какому результату: Юрий не соглашался возвратить Изяславу новгородских даней, захваченных им раньше. Война возобновилась. Андрей и Ростислав Юрьевичи осадили брата Изяслава, Владимира Мстиславича, в Луцке, а когда Изяслав хотел прийти к нему на помощь, Владимирко Галицкий стал у Подонного, между Владимиром и Луцком, и таким образом загородил ему дорогу. Но Владимирку было бы очень невыгодно, если бы Юрий окончательно победил Изяслава и завладел его волостью; он предпочитал иметь соседом хотя и энергичного и сильного князя, но все-таки удельного, а не великого. Таким образом, когда доведенный до крайности Изяслав попросил его посредничества, он охотно согласился. После долгих споров мир наконец состоялся. Изяслав получил Владимир и новгородские дани, но зато навсегда отказался от Киева.

Мир продолжался недолго: Юрий не исполнил условий его, не отдал новгородских даней, и Изяслав, призвавши опять ляхов и чехов[526], направился к Киеву, по дороге захватил без всякого сопротивления земли по Горыни, составлявшие удел Глеба Юрьевича, увеличил свои силы черными клобуками и овладел Киевом. Движение это было так быстро, что Юрий не успел собраться с силами и убежал в Городец, свое обычное пристанище во время борьбы за Киев. Сюда к нему пришли черниговские князья, затем он послал просить помощи у Владимирка. Изяслав таким образом очутился меж двух огней. Положение его было тем более опасно, что надежного войска у него было очень мало: киевляне в борьбе с Юрием поддерживали его очень слабо, так как Юрий был тоже Мономахович[527], на черных клобуков, опыт уже показал, надеяться было нечего, ляхи действовали тоже вяло. Вся надежда была только на своих волынцев да на полк Вячеслава, с которым он в этот промежуток времени близко сошелся и успел убедить его принять участие в борьбе. Действительно, при встрече с Владимирком дело даже до битвы не дошло, так как киевляне и черные клобуки разбежались. Изяслав должен был поневоле уйти сперва в Киев, а затем к себе во Владимир. По дороге он захватил погоринские города и посадил в них сына своего, Мстислава, но тот недолго владел ими: Владимирко, на обратном пути из Киева, проходил мимо Дорогобужа, где сидел Мстислав Изяславич; этот последний испугался и ушел в Луцк к дяде Святополку, а в Дорогобуже Владимирко посадил сына Юрия, Мстислава. Через несколько времени Мстислава сменил здесь самый храбрый и деятельный из Юрьевичей – Андрей. Отец к Погорине прибавил для него еще Турово-Пинскую землю. Андрей поселился не в значительном Турове, а в маленькой Пересопнице, так как она была наиболее выгодным стратегическим пунктом для наблюдения за Изяславом.

Князь Юрий Долгорукий бежит из Киева в Городец. Миниатюра Лицевого летописного свода

Изяслав очутился опять в самом стесненном положении: с одной стороны грозил Владимирко Галицкий, захвативший у него уже земли по истокам Горыни[528], а с другой – храбрый Андрей Юрьевич. Он сделал было попытку выйти из своего тяжелого положения мирным путем, требуя только, чтобы ему отдали Погорину, так как иначе он никогда не мог быть покоен в соседстве с Андреем, но Юрий об этом и слышать не хотел. И только с помощью короля венгерского, приславшего ему 10 000 войска[529], Изяславу удается не только выйти из своего тяжелого положения, но и овладеть Киевом, несмотря на то что на пути к Киеву, в Пересопнице и Белгороде, сидели Андрей и Борис Юрьевичи и за ним по пятам гнался Владимирко. Эту удачу можно объяснить только той популярностью, которой пользовался Изяслав не только на Волыни, но и в Киевщине. На всем пути его – в Дорогобуже, Корческе, Мичеке, Белгороде – везде жители принимают его с знаками глубокой привязанности и уважения[530]. Вообще этот поход Изяслава может считаться образцовым по той ловкости, с которой он увертывался от преследовавшего его Владимирка. Немало, конечно, помогла ему достигнуть цели и нерасторопность Бориса Юрьевича, который беспрепятственно дозволил ему овладеть укрепленным Белгородом.

Юрий ушел в Городок, а Владимирко возвратился домой, рассердившись на Юрия и Юрьевичей, позволивших так себя обойти[531]. По дороге, однако, он не преминул ограбить все города, лежавшие на его пути.

Таким образом, Изяслав в последний раз овладел Киевом и не расставался с властью уже до самой своей смерти. На самом деле, он не носил великокняжеского титула, уступив его и все почести, с ним связанные, старику Вячеславу. Только таким способом он, в глазах народа, властвовал по праву, а не силой только.

Юрий не оставил своих притязаний на Киев. Вместе с Ольговичами и половцами он перешел через Днепр у Заруба[532]. Но тут его ждала полная неудача. Изяслав приготовился к решительной битве: кроме своей волынской дружины, киевлян и полка Вячеслава, с ним были еще полки Ростислава Смоленского, Изяслава Давыдовича Черниговского, Бориса Городенского, Владимира Мстиславича и черные клобуки[533]. После неудачного приступа к Киеву и продолжительных переговоров с Вячеславом Юрий отступил на юг и на берегах р. Рута потерпел страшное поражение. Юрий принужден был бежать за Днепр в Переяслав. Но, пока он имел пристанище в Южной Руси, до тех пор Изяслав не мог быть вполне спокоен, и первым его делом после занятия Киева было заставить Юрия уйти из Переяслава в Городок; в Переяславле же он оставил его сына Глеба. Но в это же самое время Изяслав получает известие, что Владимирко напал врасплох, ночью, на венгерские полки, которые вел отцу Мстислав Изяславич, и совершенно истребил их, а также что Юрий зовет Владимирка к себе на помощь. Тогда он заставил Юрия совсем удалиться из Южной Руси, а в Городке посадил Глеба Юрьевича. В следующем, 1152 году Изяслав окончательно разрушил Городок и, лишив таким образом Юрия точки опоры на юге, отнял у него всякую возможность вредить себе[534].

Покончив с Юрием, Изяслав решил покончить и с Владимирком, и это было для него тем легче сделать теперь, что король венгерский явился сам к нему на помощь с 73 полками строевого войска, да кроме того, с Изяславом были полки свой собственный, Вячеслава, Владимира Мстиславича Дорогобужского, Владимира Андреевича Берестейского и Святополка Мстиславича Владимирского, киевляне и черные клобуки. Владимирко с силами одной Галицкой земли не мог устоять против такого войска: он был совершенно разбит на берегах р. Сана, убежал в Перемышль и оттуда, притворившись умирающим, уговорил короля помириться с ним, и тот, несмотря на протесты Изяслава и его сыновей, заключил с ним мир. При этом Владимирко обещал Изяславу возвратить города Бужск, Шумск, Тихомль, Выгошев и Гнойницу, которые он раньше захватил. Но когда Изяслав послал в эти города своих наместников, то Владимирко их не пустил; таким образом, вторая война была неизбежна. В это самое время умер скоропостижно Владимирко, но Ярослав Владимирович, руководимый старыми боярами отца, неуклонно следовал его политике. Противники[535] встретились на берегах р. Серета у Теребовля, и битва осталась нерешенною: Изяслав набрал много пленных галичан, а те – своих противников. Тем дело и кончилось. Изяслав ушел домой.

Этим и закончил свою деятельность Изяслав Мстиславич. Вскоре после смерти своего брата, Святополка Владимирского[536], умершего по пути к Киеву (ожидалась война с Юрием), умер и сам Изяслав. Это было 13 ноября 1154 года.

Смерть Изяслава давала Юрию полную возможность с успехом возобновить свои притязания. Действительно, Ростислав, занявший было по приглашению Вячеслава Киев, не отличался стойкостью своего брата и после первой же стычки под Черниговом с Изяславом Давыдовичем отказался от дальнейшей борьбы и уехал в свой Смоленск. Одной из причин, что Ростислав так легко отказался от Киева, было известие о смерти Вячеслава, принесенное ему почти накануне битвы; таким образом, теперь Юрий имел уже неоспоримое, в глазах народа, право на Киев, (а ясно было, что Изяслав Давыдович не может удержаться в Киеве ввиду кандидатуры Юрия и нерасположения киевлян к Ольговичам); кроме того, Ростислав еще не «утвердился» с киевлянами и легко мог ожидать, что они не станут его поддерживать ввиду прав Юрия. Он уехал в Смоленск, а помогавший ему в борьбе племянник Мстислав Изяславич Переяславский оставил на произвол судьбы свой удел Переяслав, из которого Юрий его все равно прогнал бы, и ушел в родовую Волынь к брату Ярославу, княжившему в Луцке, так как Владимир, после смерти Святополка Мстиславича занял их дядя, Владимир Мстиславич. Здесь братья поделились так, что Ярослав остался по-прежнему в Луцке, а Мстислав утвердился в Погорине. Однако он недолго прожил здесь: в это время уже Изяслав Давыдович принужден был уступить Киев Юрию, и тот не замедлил воспользоваться своими силами, чтобы отомстить сыновьям Изяслава и лишить их возможности себе вредить. Сперва он отнял у Мстислава земли по Горыни, а затем послал Ярослава Галицкого и Владимира Мстиславича Владимирского, соединившегося с Юрием с целью после изгнания племянников овладеть всей Волынью, к Луцку, но Мстислав, не ожидая их, ушел за помощью в Польшу[537], а Ярослав отсиделся от них в Луцке.

Вскоре Ростиславу Смоленскому удалось примирить их с Юрием. Решено было съехаться в Киеве. На этом съезде участвовал и Владимир Мстиславич, который, видя неуспех своего плана завладеть всей Волынью и боясь, чтобы племянники, помирившись с Юрием, не лишили его удела, старался восстановить прежние дружеские отношения. Мстислав не явился на съезд, он не очень-то доверял Юрию. Положение Юрия ввиду ожидаемой войны за Киев с Изяславом Давыдовичем было таково, что он проглотил обиду и примирился с Изяславичами. Опасения Владимира Мстиславича сбылись. Уже в следующем году Мстислав Изяславич выгнал его из Владимира, и он убежал сперва в Перемышль, а потом в Венгрию за помощью[538]. С другой стороны поднялся опять и Юрий; он хотел захватить Волынь, но не для того, чтобы возвратить ее Владимиру Мстиславичу, он это сделал в интересах другого своего племянника, Владимира Андреевича; еще с отцом его, Андреем Владимировичем, с которым он был очень дружен, он условился, что оставшийся в живых брат будет заботиться о детях умершего. Поход был неудачен; соединившись с Владимиром Мстиславичем, он осадил Владимир, но после десятидневной упорной осады Юрий «сжалиси о погыбели людьстей», сказал на совете: «Не можем стояти сде, зане он мний бу да не покоритьмися; а яз не радуюся о погыбели его, ни прогнанью его, но рекох: уведу и в хрестьное целование, яко и братью его; он же не всхоте того, но паче радуется о пролитьи крови»[539]. Несмотря на это последнее, Юрий все-таки ушел в Киев, а Мстислав шел за ним по пятам и пограбил всю Погорину до Дорогобужа. Владимир Андреевич, не менее Юрия неудачно пытавшийся овладеть Червенем, принужден был удовольствоваться только одними погоринскими городами.

Владимир Мстиславич остался без волости. Позже Изяслав Давыдович с Ярополком Андреевичем, Ярославом Луцким и галицкими полками пытались Добыть ему Турове; но сидевший там Юрий Ярославич отбился, и они воротились ни с чем[540]. В 1162 году мы его видим в Слуцке, но его и оттуда изгоняют Рюрик Ростиславич и некоторые другие князья[541]. Наконец, он уходит к брату Ростиславу в Киев, от которого и получает Треполь и четыре других города[542].

Между тем собиралась новая война: Изяслав Давыдович соединился с Ростиславом Мстиславичем и Мстиславом Изяславичем, чтобы изгнать Юрия из Киева, и только внезапная смерть Юрия помешала ей разыграться. Изяслав занял Киев, но недолго пришлось ему воспользоваться столь желанным великокняжеским титулом: он в короткое время успел перессориться со всеми сильнейшими князьями. Причиной этого был Иван Ростиславич – двоюродный брат Ярослава Галицкого, живший у Изяслава Давыдовича. Ярослав, желая во что бы то ни стало отделаться от соперника, потребовал его выдачи; имея громадные связи, он «подмолвил» предъявить такое же требование «князе руские, и короля, и лядьския князя»[543]. Между прочим, в числе их были и все волынские Изяславичи, Изяслав все-таки отказал выдать Ивана и даже отпустил его к половцам набирать войско, а потом и сам отправился на Ярослава добывать Ивану волость. В это время уже грозное ополчение галицкого и волынских князей подвигалось по направлению к Киеву. Изяслав пересек им путь и стал около Белгорода на киевской дороге, но тут ему изменили черные клобуки: они передались Мстиславу, зажгли обоз Изяслава, так что ему только и оставалось теперь немедленно уходить не только с поля сражения, но и вообще из Киевской земли, что он и сделал с большой поспешностью. Мстислав же, войдя в Киев, захватил себе все его имущество и возвратился домой, пригласив в Киев дядю Ростислава Смоленского[544].

Целый год после этого было тихо на Волыни. Но уже следующий 1161 год начался войной с Юрием Ярославичем Туровским, который питал старую вражду ко всем Изяславичам. Еще отец его, Ярослав Святополчич, был лишен своего удела – Волыни – Владимиром Мономахом и погиб, добывая ее. Мстислав отправился в поход с братьями Ярополком и Андреевичами – Владимиром и Ярополком, осадил Туров, но, простояв понапрасну 2½ недели под городом, вернулся ни с чем[545]. Какая собственно была причина войны – неизвестно.

Князь Владимир Мстиславич присылает князю Мстиславу Изяславичу, венграм и чехам много пития, а также сообщает о том, что на них идет князь Владимирко Галицкий. Миниатюра Лицевоголетописного свода

Между тем Изяславу Давыдовичу удалось-таки, после продолжительной борьбы, овладеть опять Киевом. Ростислав ушел в Белгород и был здесь осажден Изяславом. Но вскоре обстоятельства переменились: на зов Ростислава к нему на помощь явились Мстислав со своим полком и с галичанами, Рюрик из Торческа с Владимиром Андреевичем, Васильком Юрьевичем и с берендеями, коуями, торками и печенегами. Соединившись у Котельницы, они вместе подошли к Белгороду; Изяслав бежал без битвы, и во время этого бегства он был настигнут торками, преследовавшими его по пятам, и убит[546].

Ростислав опять вошел в Киев. Таким образом, Мстислав Изяславич уже второй раз добыл дяде великокняжеский стол. Немудрено поэтому, что он предъявил ему какие-то требования, вероятно, еще о прибавке волости[547], и, получив отказ, рассорился с дядей, «много речи вста межи ими», и он ушел во Владимир. Ростислав захватил себе города его, находившиеся в Киевской земле.

Через несколько времени Мстислав обратился за помощью к Владимиру Андреевичу Пересопницкому, но тот отказался помогать ему. Попытка добыть других союзников тоже не увенчалась успехом, кроме того, он сам чувствовал неправоту свою пред великим князем и в следующем году примирился с Ростиславом.

Ростислав возвратил ему его города в Киевской земле[548]. С этого времени и до самой смерти Ростислава Мстислав Изяславич уже находился в полной дружбе с дядей. В 1168 году он участвовал вместе со многими другими князьями в походе к Каневу для охранения купеческих караванов от кочевников[549].

После смерти Ростислава сильнейшим и наиболее популярным князем в Южной Руси был Мстислав Изяславич[550], наследовавший вполне все хорошие качества своего отца. Взоры всех и обратились на него. Одновременно он получает приглашение занять великокняжий стол от князей Владимира Мстиславича и Ростиславичей – Рюрика и Давыда, от киевлян и, наконец, от черных клобуков. Мстислав, конечно, с удовольствием принял такое единодушное приглашение. Немедленно выехать в Киев он не мог и до своего прибытия поручил Васильку Ярополчичу, своему племяннику, известному впоследствии дрогичинскому князю, управление Киевом и прислал своего тивуна.

Владимир Мстиславич и другие князья, приглашая Мстислава в Киев, уговорились предварительно заставить его за великое княжение, на которое все они имели известные права[551], уступить им волости по их выбору; между прочим, Владимир Мстиславич хотел к своей волости прибавить еще Торческ со всем Поросьем, Владимир Андреевич – Берестье, а Ярослав Изяславич – Владимирскую землю[552]. Обо всем этом Василько немедленно же узнал и донес Мстиславу. Мстислав снесся с «ротниками» своими: Ярославом Галицким, польскими князьями[553] и Всеволодковичами Городенскими, собрал их на съезд и здесь получил помощь в пять полков от Ярослава Галицкого; обещал также прийти со своей дружиной Мстислав Всеволодович. Позже у Микулина к нему присоединились и все черные клобуки. С этими силами он беспрепятственно вступил в Киев. Из этих предосторожностей видно, что дело было нешуточное, что союзники-заговорщики решились бы на крайние меры. Теперь же они, узнав о силах Мстислава, струсили и притаились в своих уделах. Главой и инициатором заговора был Владимир Мстиславич. Чувствуя, что ему теперь несдобровать, он бросил на произвол судьбы свой удел и убежал в Вышгород, где и был через несколько времени осажден Мстиславом. Впрочем, все они вскоре сговорились в волостях и помирились. Владимир Мстиславич получил только один маленький городок – Котельницу. Он согласился взять этот удел ввиду своего стесненного положения, но и не думал оставлять своих притязаний на более значительный удел. «И нача Володимирь Мьстиславличь думати на Мьстислава»[554]; «дума» его вскоре стала известна и Мстиславу, и Владимир должен был приехать «оправливаться» перед племянником. «Оправился» он не совсем удачно, хотя Мстислав и ограничился тем, что заставил его поцеловать крест в том, что «он на него не думал и зла ему не ищет». Но неудовлетворенное честолюбие не давало ему покоя: в надежде на хорошую волость он отказался от права на великокняжий стол и между тем не получил и волости. Он не мог оставить дела в таком положении, не мог помириться на участи мелкого котельницкого князька, и вот он опять заводит сношения с берендичами, уверяет их, что с ним заодно стоят и Владимир Андреевич, и Ярослав, и Ростиславичи. Те поддались на обман, но, узнав о нем, едва не убили самого Владимира. Владимир убежал в Дорогобуж, но Владимир Андреевич не впустил его в город, и он нашел убежище уже в Рязани. Таким образом, последний враг Мстислава в Южной Руси сделался для него неопасен, и он спокойно мог заняться другими, гораздо более важными для страны делами. Торговля с греками сильно страдала от грабежей кочевников-соседей. Уже давно половцы видели у себя в степях только князей, набиравших толпы их для междоусобных войн, они уже забыли времена Мономаха; Мстислав напомнил им о них. Громадное ополчение князей со всей Южной Руси вошло в землю Половецкую: «Свкупившеся, – говорит летописец[555], – вся братья Рюрик и Давыд, полк весь, а самому ему не сдраву сущю, и Всеволодича Святослав и Ярослав, Олег Святославич, брат его Всеволод, Ярослав из Лучьска, Ярополк, Мьстислав Всеволодковичь, Святополк Гюргевичь, Глеб из Переяславля, брат его Михалко, и инии мнози». С такими силами князья сперва пошли к Осколу и пограбили половецкие вежи по Углу и Снепороду; возвратившись, Мстислав с «братией» только: Ярославом Луцким, Владимиром Андреевичем Дорогобужским, Рюриком Овручским, Давыдом Вышегородским и Иваном Юрьевичем Туровским ходил к Каневу стеречь караваны «гречников».

При кажущемся могуществе положение Мстислава было довольно шаткое: самые родственники его были обижены тем, что он не дал им волостей[556], другие князья с завистью смотрели на его возраставшее могущество[557]. Таким образом, когда Андрей Ростовский поднялся против него, с ним немедленно соединились все недовольные, и составилось ополчение, почти небывалое до тех пор на Руси: кроме суздальцев, владимирцев и ростовцев, в походе участвовали Глеб Юрьич Переяславский, Роман Смоленский, Владимир Андреевич Дорогобужский, Рюрик Овручский, Давыд и Мстислав Вышегородские, Ольговичи: Олег и Игорь Святославичи и, наконец, Всеволод Юрьевич и его племянник, Мстислав Ростиславич. Мстислав заперся в Киеве, но долго продержаться здесь не мог и ушел на Волынь. Киев, как известно, был разграблен, и Мстислав Андреевич, предводитель ополчения посадил в нем дядю своего, Глеба Юрьевича Переяславского[558].

Когда все успокоилось, князья разъехались по волостям, и Мстислав Андреевич ушел в Суздаль, Мстислав начинает проявлять признаки жизни. Он отправляется на Владимира Андреевича, но ограничивается тем, что берет Шумск и несколько других городов, так как Владимир в это время лежал при смерти и вскоре умер[559]. Затем, соединившись с галицким, туровским и городенским князьями, с торками и берендеями, он беспрепятственно овладевает Киевом. Глеб Юрьевич в это время был в Переяславе, устраивая дела своего малолетнего сына Владимира с половцами. Утвердившись в Киеве, Мстислав прежде всего заключает договоры с братией: Ярославом, Владимиром Мстиславичем, недавно овладевшим Дорогобужем, Ярославом Галицким, с Всеволодковичами городенскими, с Святополком Юрьевичем Туровским и наконец с киевлянами. Урядившись с ними, он отправился на ближайшего из своих врагов Давыда Ростиславича Вышегородского. Осада была неудачна. Союзники начали расходиться: сперва ушли галичане, затем начались движение и колебания между черными клобуками; в то же время пришло известие, что к Давыду пришла помощь, и Глеб Юрьич с половцами переправляются через Днепр. Мстислав должен был оставить осаду; он ушел на Волынь, надеясь в следующем году опять предъявить свои притязания. Ему это не удалось; он заболел и, поручив детей своих брату Ярославу Луцкому, «и крест целовав, якоже ему не подозрети волости под детми его», умер. Это было 19 августа 1170 года[560]. Он был похоронен в церкви «Святей Богородици в епископьи, юже бе сам созда в Володимери»[561].

Мстислав умер в полном расцвете сил; ему было еще только около 40 лет[562]. Он оставил четырех сыновей: старшего Романа, сидевшего во время смерти отца в Новгороде, Святослава[563], Всеволода[564] и Владимира, княжившего в Берестье и умершего на другой год после смерти отца[565].

После смерти отца Роман не мог уже удержаться в Новгороде, так как внешняя сильная поддержка исчезла. Новгородцы, так крепко стоявшие за него, пока жив был его отец, теперь немедленно «показали ему путь от себя». Он ушел во Владимир[566], который и занял как старший в роду. Остальные два брата, Святослав и Всеволод (Владимир, как известно, скоро умер), княжили в Западной Волыни: Святославу принадлежали Червен и Бужск[567], а Всеволоду – Бельз[568].

Здесь в наших сведениях о Волыни наступает большой перерыв. Летописец в продолжение почти 20 лет, начиная от смерти Мстислава (1170 г.) до вступления Владимира Ярославича на галицкий стол (1187 г.), не пользуется совершенно волынской летописью; известия его почти исключительно касаются севера, Черниговской земли и Киева, изредка встречаются известия о Галиче. О волынских делах летописец или вовсе умалчивает, или говорит вскользь, между прочим и только когда выступает вопрос о галицком наследстве и притязаниях на него Романа, – там указания летописи делаются подробнее.

Дело о галицком наследстве, очень запутанное и сложное, тянулось с промежутками в продолжение около 50 лет. Уже с самого начала в нем приняли участие ближайшие соседи – волынские князья.

Дело в первое время заключалось в следующем: у князя Ярослава Владимировича было два сына – законный, но нелюбимый Владимир, и любимец Олег – незаконный. Кому из них наследовать Галич после отца? Сам Ярослав и кучка бояр, родственников матери Олега, стояли на стороне последнего, весь же остальной народ, очень косо смотревший на соблазнительное поведение князя, предпочитал иметь своим князем Владимира. Отношения между обеими сторонам так обострились, что Владимир принужден был бежать из Галицкой земли в Польшу. Оттуда он переехал в Червень к Святополку Мстиславичу, чтобы оттуда легче сноситься со своими приверженцами в Галиче[569]. Но дорогой он получил известие, что обстоятельства изменились в его пользу; в Галиче произошло возмущение: народ сжег Настасью, мать Олега, а самого Олега упрятали куда-то в тюрьму – и Владимир беспрепятственно вернулся в Галич[570].

Галицкие бояре тащат на костёр попадью-колдунью Настасью, любимицу князя Ярослава Осмомысла. С рисунка К.В. Лебедева

В 1174 году Владимир опять бежал – уже к Ярославу Изяславичу в Луцк. Ярослав Галицкий обратился с требованием к Ярославу Изяславичу выслать к нему сына; он пригласил себе в помощь поляков, опустошил и сжег два пограничных луцких городка и грозил опустошить всю землю. Владимир ушел к дяде своему Михалку в Торческ[571]. Через несколько времени отец все-таки убедил его воротиться, но в 1183 г. Владимир опять бежит сперва к Роману Мстиславичу, затем к Ингварю Ростиславичу Дорогобужскому, но ни тот, ни другой его не приняли, боясь мести Ярослава. Скитаясь таким образом, он, наконец, прибыл к Игорю Святославичу в Путивль; здесь он прожил два года и с его помощью помирился с отцом. Ярослав, умирая, разделил землю свою между Олегом и Владимиром, причем великое княжение – Галич – отдал Олегу, а Владимир получил Перемышль. После смерти Ярослава[572] борьба партий возобновилась с новой силой: Олег был прогнан из Галича и убежал в Овруч к Рюрику Ростиславичу, а Владимир объединил всю Галицкую землю. Владимир не был хорошим князем: он был пьяница и развратник; но главное, чем он восстановил против себя и могущественных бояр и простой народ, это тем, что отнял у какого-то попа жену и жил с нею. Вот в это-то время и вмешались в дело князья волынские.

Роман Мстиславич в это время спокойно княжил у себя во Владимирской земле, не вмешиваясь в чужие дела, не добиваясь Киева, который после своего разорения и усиления ростово-суздальских князей потерял значительную долю своего обаяния. Он занимался устроением и защитой своего княжества от нападений ятвягов и литовцев; сам ходил в их землю, расчищая таким образом путь волынской колонизации. Но такое поле деятельности было слишком узко для него, и он задумал овладеть Галичем. Пользуясь беспорядками в Галицкой земле и недовольством народа своими князьями, он успел приобрести сочувствие простого народа и составить себе громадную партию между боярами, не знавшими еще, что за человек Роман, и думавшими еще более расширить при нем свои права и привилегии.

По его наущению вече потребовало от своего князя, чтобы он разошелся с попадьей, и Владимир, помня страшный пример Настасьи, матери Олега, и не решаясь расстаться с женой, предпочел бежать в Венгрию, а Роман, отдав брату Всеволоду Владимир, сам занял Галич: он был вполне уверен, что Владимир Ярославич не в состоянии будет бороться с ним более. «Боле ми того не надобе Володимирь», – говорит он, отдавая Владимир брату.

Вернемся теперь немного назад и бросим взгляд на историю других волынских княжеств. В момент смерти Мстислава в Луцке сидел Ярослав Изяславич, а землями по Горыни владел Владимир Мстиславич.

Владимир в 1173 году, после смерти Глеба Юрьича, занял Киев[573], а в Дорогобуже оставил сына своего Мстислава, который, кроме того, владел и Триполем[574]. Через четыре месяца Владимир Мстиславич умер, и в Киеве сел Роман Ростиславич Смоленский.

Известна неудачная борьба Андрея Юрьича с Ростиславичами: несмотря на громадные силы, нападающие потерпели неудачу, одной из причин которой было поведение Ярослава Луцкого. Ярослав Изяславич потребовал себе старшинства над Ольговичами, т. е., другими словами, уступки Киева, но в этом ему отказали, тогда он перешел к Ростиславичам. Осаждающие разошлись, и Ярослав получил Киев[575].

Еще прежде Ярослав заключил условие с Святославом Всеволодовичем Черниговским, что если кто-нибудь из них добьется великого княжения, то наделит и другого. Теперь Святослав потребовал себе волости; Ярослав отказал, тогда Святослав внезапно напал на Киев, выгнал Ярослава Изяславича, пограбил все его имущество и, захватив с собой жену Ярослава и его младшего сына, ушел домой так же быстро, как и явился. Ярослав немедленно после его ухода занял Киев и, подозревая измену себе со стороны киевлян, «попрода всь Кыев, игумены и попы, и черньце, и чернице, латину, и госте, и затвори все кыяны»[576]. Этим он стал во враждебные отношения к киевлянам и впоследствии при первом подозрении о враждебных замыслах Ольговичей он оставил Киев и уехал в Луцк[577], где и умер около 1180 года.

Ярослав Осмомысл. Антропологическая реконструкция

Ярослав оставил четырех сыновей: Всеволода, Ингваря, Мстислава и Изяслава, из которых старшему, Всеволоду, было уже лет за 30 (в 1167 году он уже женился на дочери Юрия Ярославича Туровского)[578]. Все они охотно участвуют в делах, касающихся всей Южной Руси, так, в 1183 году в походе на половцев, предпринятом Великим князем Киевским Святославом и Рюриком Ростиславичем, участвовали между другими и волынские князья Всеволод и Мстислав Луцкие и Мстислав Владимирович Дорогобужский. Поход был весьма удачен: было пограблено много веж и избито половцев «без числа»[579]. Мстислав Владимирович имел волость и в Киевской земле и благодаря этому стоял в более тесных отношениях к Киевской земле и ее князю – так, мы видим его участвующим в борьбе между Романом Смоленским и Ольговичами за великое княжение[580].

Мы имеем известие еще об одном княжестве – Дрогичинском, но о нем мы уже говорили раньше.

Выше мы сказали, что Роман овладел Галичем, но княжил он там недолго. Владимир убежал к королю венгерскому Беле III и склонил его помочь себе. Роман с одной своей дружиной не мог и думать о сопротивлении; он поспешно ушел из Галича, где не мог надеяться на поддержку, так как скоро число его приверженцев между боярами значительно поуменьшилось, после того как надежды их, с которыми они призвали Романа в Галич, совершенно не оправдались. Сперва он направился во Владимир, но брат Всеволод, которому он его отдал, теперь не впустил его в город. Роман ушел тогда в Польшу, где у него были большие связи по матери, польской княжне[581], и много товарищей детства; известно, что первоначальное воспитание он получил в Польше, при дворе Казимира[582]. Помощи, однако, он никакой не получил и с пустыми руками явился к тестю, Рюрику Ростиславичу, в Белгород. Вместе с ним были и те из галицких бояр, которые слишком скомпрометировали себя в деле изгнания Владимира, чтобы остаться в Галиче, и таким образом волей неволей должны были следовать за Романом. Пользуясь поддержкой этих бояр, сохранивших все-таки значительное влияние на родине, Роман не терял надежды опять овладеть Галичем, тем более что Бела III, заняв Галич, не отдал его Владимиру, а посадил здесь своего сына Андрея, чем, понятно, народ доволен быть не мог.

Бела III. Антропологическая реконструкция

Первая попытка Романа овладеть г. Плеснеском, который мог бы послужить очень удобным базисом для военных действий и агитации в Галицкой земле, не удалась: передовой отряд его был разбит венграми и галичанами, силы у Романа были очень невелики, и он не решился вести дело дальше. Ему необходимо было прежде возвратить себе свой прежний удел – Владимир, который Всеволод Мстиславич упорно отказывал возвратить ему. После неудачного нападения на Плеснеск, Роман ушел в Польшу и уговорил дядю Мешка быть посредником, но переговоры их с Всеволодом не привели ни к каким мирным результатам, а брать Владимир осадой и приступом Роман не хотел. Отпустив поляков, он ушел к тестю, Рюрику, получил от него Торческ и через него опять завел переговоры с братом: Рюрик с самого начала переговоров принял угрожающий тон и так перепугал своими угрозами Всеволода, что тот добровольно уступил Роману Владимир, а сам уехал в Бельз, где и умер в 1195 г.[583]

В это самое время в Галич возвратился Владимир Ярославич, убежавший из заключения, и Роман принужден был оставить на время свои планы на приобретение Галицкой земли, так как галичане, испытав, что такое значит чужеземное владычество, предпочитали держаться хоть худого, но своего прирожденного князя.

Роман Мстиславич был женат на дочери Рюрика Ростиславича Киевского и стоял, таким образом, в самых близких к нему отношениях. Дружба этих сильнейших и энергичнейших князей Южной Руси внушала сильные опасения Всеволоду Юрьевичу Ростовскому, и он давно уже изыскивал средства их поссорить. Наконец он придумал очень хитрый план, который и увенчался полным успехом. Кроме Владимирской земли, Роман владел еще пятью значительными городами в Киевской земле, данными ему Рюриком. Это были Торческ, Триполь, Корсунь, Богуславль и Канев. Эти-то города и послужили причиной ссоры между зятем и тестем – ссоры, продолжавшейся всю их жизнь. Всеволод потребовал от Рюрика себе волости в Киевской земле: «Вы есте нарекли мя, – говорил он, – во своем племени во Володимере старейшего, а ныне сел еси в Кыеве, а мне еси части не учинил в Руской земле, но раздал еси инемь моложьшим братьи своей; да же в ней мне части нет, да то ты, а то Киев и Руская область; а кому еси в ней часть дал, с тем же еи и блюди и стережи; да како ю с ним удержишь, а то узрю же, а мне не надобе»[584]. Всеволод потребовал именно тех городов, которые принадлежали Роману, и ни за что не хотел взять других, «и бысть межи ими распря велика и речи, и хотеша межи собою востати на рать»[585]. При посредстве митрополита Никифора и с согласия самого Романа мир был восстановлен и требуемые города были отданы Всеволоду. Но Всеволод самый богатый и значительный из этих городов отдал своему зятю, сыну Рюрика, Ростиславу. Роман тогда понял, конечно, это так, что Рюрик сам хотел отнять у него эти города, но, не решаясь сделать это открыто, придумал такую хитрость. Несмотря на все уверения Рюрика, на то что он давал ему такую же волость, как и прежняя, дружба их уже была нарушена. Роман начал сноситься с Ольговичами, а Рюрик послал просить помощи у Всеволода.

С теми же целями – добыть к предстоящей войне как можно более союзников – отправился Роман к своим польским родственникам, но и здесь застал междоусобицу. После смерти Казимира Справедливого[586] появились две партии: одна старалась доставить престол брату Казимира Мешку, а другая стояла за малолетних сыновей Казимира, Лешка Белого и Кондрата. Во главе партии Казимировичей стояли архиепископ краковский Фулько и его брат, знаменитый воевода Николай; благодаря их влиянию перевес остался на стороне Казимировичей, и Лешко Белый был возведен на престол. Мешко не думал, однако, отказываться от своих притязаний: с силами всей Великопольши он направился к Кракову, намереваясь силой завладеть престолом. В это-то время и приехал Роман к своей тетке Елене[587], матери Лешка. При таком положении дел немедленной помощи он и ожидать не мог; взамен того ему предложили, чтобы он помог сперва одолеть Болеслава, а после – все силы Казимировичей будут к его услугам[588]. Роман принял это предложение, но расчеты его не осуществились: противники встретились на берегах речки Мозгавы, и Роман потерпел страшное поражение; он был ранен и едва живой принесен во Владимир. Ему теперь ничего не оставалость, как смириться перед Рюриком. Рюрик простил и даже возвратил ему часть его прежней волости в Киевской земле[589].

Но раз пошатнувшаяся дружба уже больше не восстановилась. Роман, оправившись от ран, хотя и клялся Рюрику «в его воле быти и зрети на нь», сносится с Ольговичами и приказывает из Подонного грабить окрестные земли, принадлежавшие Давыду Ростиславичу и Ростиславу Рюриковичу. Тогда Рюрик снесся с давнишним врагом Романа, Владимиром Ярославичем Галицким, и с двух сторон одновременно напали на Романа: Владимир пограбил Перемиль, а Ростислав Рюрикович с черными клобуками – Каменец[590].

Раздор между тестем и зятем еще больше усилился, когда Роман, из вражды ли к тестю или по другим каким-либо причинам[591], стал принуждать жену свою постричься и, наконец, отправил ее к отцу[592], чем, конечно, в высшей степени оскорбил его.

В это время умер Владимир Ярославич Галицкий, оставив только двух незаконных сыновей от попадьи. Роман имел теперь полную возможность предъявить свои претензии на галицкий стол. Партия его между боярством хотя и поуменьшилась, но все-таки была еще, да и черный народ был за него, он хорошо испытал все прелести иноземного, венгерского господства. С помощью Мешка Старого[593], давшего ему значительный отряд под начальством воеводы Николая, как кажется, старого друга и товарища детства, Роман спешит к Галичу, опережает венгров, которые были в это время уже около Карпат, и занимает Галич. Есть известие, что галичане (или, вернее сказать, галицкие бояре) не хотели Романа и давали большие дары полякам, чтобы они покинули Романа[594]. Известие, не лишенное значительной доли правдоподобия, если принять во внимание, что была громадная венгерская боярская партия, что был известен энергичный, настойчивый и ни перед чем не останавливающийся характер Романа, и его взгляды на взаимные отношения между князем и его подданными. Это нежелание принять Романа имеет полное оправдание в будущем. У польских историков[595] мы находим несколько прикрашенную, правда, картину того, как обращался Роман с ненавистным ему галицким боярством. Множество из них он казнил, многие спаслись бегством преимущественно в Венгрию[596], и только после смерти Романа, воспользовавшись междоусобицами во время малолетства Даниила и Василька Романовичей, боярская партия ожила в Галиче и даже еще более расширила свои права.

Руины Галицкого замка. Современный вид

Соединив в своих руках Владимир и Галич, находясь в тесной дружбе с польскими князьями, Роман был, бесспорно, сильнейшим князем в Южной, если только не во всей Руси, и борьба его с Рюриком вступает в новый фазис: зять одерживает верх над тестем.

В 1202 году Рюрик, соединившись с Ольговичами и двоюродными братьями своими Ростиславом, Мстиславом и Ярославом Владимировичами, собрался идти на Романа, но Роман предупредил его и сам первый вступил на киевскую территорию, Владимировичи отступили от Рюрика, так как иначе их волости, лежавшей на пути Романа, угрожала опасность быть опустошенной. На всем пути Романа принимали с радостью, наконец и сам Киев отворил ему ворота; только в верхнем городе засел Рюрик с Ольговичами, но и им пришлось вскоре помириться с мыслью, что дело проиграно, и разойтись по домам. Рюрик ушел в свой Овруч, а в Киеве Роман посадил своего двоюродного брата Ингваря Ярославича Луцкого, которому он и впоследствии не отказывал в помощи, так, в том же году он ходил в Половецкую землю и нанес половцам много вреда[597].

Рюрик не оставил своих притязаний на Киев: 2 января 1203 г. он с Ольговичами и громадным ополчением половцев взял Киев. Город был страшно опустошен. Тут, впрочем, нельзя обвинять Рюрика: это было, без сомнения, делом одних половцев, которых было очень много: «вся Половецкая земля», как говорит летопись[598]. Трудно себе представить, чтобы люди с таким развитым религиозным чувством, какими были тогдашние русские, оскорбляли свою же высокоуважаемую святыню. Новгородская I летопись прямо указывает, что грабеж был делом одних половцев: «А кого дойдет рука, цьрница ли, цернице ли, поп ли, попадье ли, а ты ведоша в поганыя… а что по монастырем и по всем цьрквам вся узорочья и иконы одраша, и везоша погании в землю свою»[599]. Поэтому-то Роман так легко и миролюбиво отнесся к этому несчастному происшествию: узнав о грабеже и разорении Киева, он сейчас же отправился на Рюрика, но у Овруча он получил точные известия о том, как было дело, и не только сам примирился с Рюриком, но и ходатайствовал за него перед великим князем Всеволодом Юрьевичем. Как бы то ни было, но Рюрик примирился со всеми противниками[600] и получил опять Киев.

Мир продолжался недолго. В том же году[601], возвращаясь вместе из очень удачного похода на половцев, они опять рассорились: «…восхотеша ряд положити меж собою, како кто пострадал за Русскую землю, и бысть смятение и брань меж их велика»[602]. Роман схватил Рюрика, постриг его и заключил в монастырь; той же участи подверглись и жена Рюрика и дочь, разведенная жена самого Романа; двух же сыновей Рюрика Ростислава и Владимира он взял с собой в Галич, но вскоре опять выпустил их по требованию тестя Ростислава Рюриковича, великого князя Всеволода. Таким образом, Роман объединил в своих руках три самых сильных и богатых княжества Южной Руси: Галицкое, Владимирское и Киевское[603].

Выше мы сказали, что Елена, мать Лешка Белого, уступила Краков Мечиславу Старому, с тем чтобы он их оставил в покое, но после смерти Мечислава в 1202 г.[604] Лешек опять выступил с своими притязаниями и потерпел неудачу: Краковом овладел сын Мечислава, Владислав Ласконогий. Роман[605] опять выступил в защиту прав Лешка. Окончив свою борьбу с Рюриком, он вступил в польские пределы и уже овладел двумя городами Владислава, когда сам Лешек, убежденный Владиславом, «детск бо бе», стал просить Романа прекратить войну. Роман прекратил военные действия, но потребовал уплаты себе денег за военные расходы и в виде залога Люблин с землей, тянувшей к нему. Владислав не согласился. Война готова была возгореться снова, но тут во время рекогносцировки около г. Завихвоста произошла стычка с поляками, Роман был окружен и убит[606].

Смерть его произвела чрезвычайное впечатление, так она была неожиданна и имела такие важные последствия. О ней мы встречаем известия во всех хрониках и рочниках, касающихся этого времени, и замечательно, что год смерти его почти везде выставлен один и тот же, тогда как обыкновенно датировка, особенно у польских летописцев, очень спутана и колебания дат иногда достигают пяти и даже больше лет[607].

Смерть Романа была тяжелым ударом для всей Южной Руси, но в особенности же много потеряла Волынь; со смертью его она теряла не только защитника своих интересов пред другими князьями, русскими и иноземными, но и охранителя и защитника от нападений и грабежей ятвягов и литовцев, этих половцев Западной Руси. С того времени как волынские князья перестали добиваться Киева, они обратили больше внимания на свои уделы, на увеличение их и защиту от окружающих врагов. Роман в первой половине своей деятельности не принимает участия в княжеских усобицах, он сидит дома, в своем Владимире, и ведет борьбу с ятвягами. Прежде вся борьба против них ограничивалась отражением набегов их, почему о ней не сохранилось никаких упоминаний в летописи в продолжение почти 100 лет (1112–1196). Теперь же Роман сам предпринимает походы на ятвягов, так, более других значительный поход записан летописцем под 1196 годом[608], причем он говорит, что Роман ходил «отомыциваться: бяхуть бо воевали волость его». О других походах летопись умалчивает, но их было очень много, и они всегда были удачны, так что память о них еще целые полвека держалась в народе[609] и, наконец, попала даже в поэму «Слово о полку Игореве»: «А ты буй Романе и Мстиславе, – говорит автор его, – су суть бо у ваю железныя папорзи под шеломами латинскими. Теми тресну земля и многи страны: литва, деремела, и половци сулицы твоя повергоша, а главы своя поклониша под тыи мечи харулужныя».

Погиб Роман в самом пылу деятельности[610]. В высшей степени энергичный, проницательный, храбрый и ни пред чем не останавливающийся человек, он снискал если не любовь, то по крайней мере всеобщее уважение и страх всех врагов своих. Память о нем долго хранилась в народе; летописец вспоминает о нем через 80 лет[611] после его смерти; его смерть служит летописцу и его современникам как бы гранью, от которой они отсчитывают года. Слава его имени гремела не в одной только Руси и у ближайших соседей: чехов, ляхов и т. д. К нему обращается император византийский Алексей Ангел, прося у него помощи против половцев, грабивших Фракию, и Роман помог ему[612], затем тот же Алексей, изгнанный из Константинополя крестоносцами, ищет убежища у Романа; папа Иннокентий ІII предлагал корону, но Роман отказался[613]; он был не в таком положении, как впоследствии его великий сын.

После смерти Романа все пошло назад: междоусобицы между князьями Южной Руси, прекращенные Романом, возобновились с новой силой; боярство, полузадавленное Романом, но теперь не сдерживаемое ничьей сильной рукой и, питаясь массой претендентов на стол, занятый четырехлетним ребенком, развилось до высших крайних пределов, до того, что один из вожаков его успел занять княжеский стол и довольно долго удерживаться на нем.

Галицко-Волынское княжество в XII–XIII вв.

В момент смерти Романа старшему сыну его, Даниилу, было только четыре года. В таких случаях (при малолетстве князя) бывает очень редко, в виде исключения только, что страна остается спокойной. Положение детей Романа было далеко не в числе этих счастливых исключений; напротив того, оно было в высшей степени шатко. Первенствующую роль в Галицкой земле играло боярство, преследовавшее вообще только свои сословные цели и очень мало заботившееся об общем благе. Боярство это находилось при Романе в очень тяжелом положении. Он не щадил его, и только преждевременная смерть помешала ему с корнем уничтожить все притязания этого сословия. Для бояр в высшей степени важно было, чтобы князь находился в известной зависимости от них, чтобы он основывал свои права на княжение не на праве наследства, не на том, что это – его отчина. Даниил не удовлетворял этим требованиям: его отец княжил в Галиче, и он считал Галич своей отчиной и требовал полного повиновения себе. «Князь ваш аз есмь, повеления моего не творите, землю грабите»[614], – говорит он впоследствии галицким боярам. Естественно, бояре стремятся найти противников Даниилу и находят их в изобилии. Конечно, большинство из них не рискнуло бы бороться с Даниилом, если бы не имело для себя готовой почвы в самом Галиче. То, что галичане присягнули Даниилу сейчас, после смерти Романа, и потом призывали его, не противоречит общему характеру их взаимных отношений, потому что в первом случае за Даниилом стоял король венгерский, оставивший в Галиче часть своего войска для защиты Романовичей: «…и за то не смеша галичане ничтоже створити»[615], – говорит летописец. Призывали его они два раза, и оба раза – когда им приходилось очень плохо; в первый раз – от Ольговичей[616], начавших уже слишком круто, по-романовски, обращаться с ними, а в другой раз – против Мстислава Мстиславича[617]; при этом, приглашая его добровольно, они тем самим ставили его как бы в некоторую зависимость от себя. Первая половина жизни Даниила наполнена борьбой за Галич, борьбой с постоянно вновь появляющимися на него претендентами.

После занятия Романом галицкого стола история Волыни затемняется. Неизвестно, сидел ли во Владимире в это время кто-нибудь из князей – родственников Романа или он управлял им через наместников, но Владимир всегда был вполне предан Роману, и в летописи нет и тени каких-либо неудовольстий между ними. Из остальных волынских уделов только земля Берестейская принадлежала Роману, и там княжил какой-то подручный князь, имени которого мы не знаем (может быть, известный Василько Ярополчич Дрогичинский), умерший в 1209 году[618].

В прочих частях Волыни сидели другие Изяславичи: в Западной Волыни – двоюродные братья Даниила, Всеволодовичи – Александр в Бельзе и Всеволод в Червене, а в Восточной – двоюродные дяди, Ярославичи – Ингварь в Луцке и Мстислав Немой в Пересопнице[619].

Главный источник наш, Галицко-Волынская летопись, занимается почти исключительно судьбой одного только Даниила. «Начнем же сказати, – говорит летописец, – бесчисленныя рати, и великыя труды, и частыя воины, и многия крамолы, и частая востания, и многия мятежи, из млада бо не бы има покоя»[620]. О других Изяславичах летописец говорит только вскользь, при случае.

Как мы уже выше сказали, положение Романовичей, несмотря на поддержку венгров, было в высшей степени шатко, и действительно, вскоре княгиня-мать с детьми принуждена была оставить Галич, так как с разных сторон все грознее наступали враги: Рюрик сбросил клобук и с большим войском пытался взять Галич, а Владислав Ласконогий угрожал Владимиру. Только благодаря помощи короля венгерского удалось княгине безопасно добраться и водвориться во Владимире. В это время являются новые враги: Игоревичи Черниговские, сыновья Игоря Святославича, героя «Слова о полку Игореве» – враги тем более опасные, что, кроме чрезвычайной энергичности и неразборчивости в выборе средств, они обладали и военными талантами и значительными силами и даже правами на Галич, правда, по женской линии[621]. Владимир и Роман Игоревичи были в войске Рюрика Ростиславича, когда к ним явились послы галичан и пригласили их в Галич; впоследствии к ним прибыли еще 2 брата – Святослав и Ростислав.

Легко овладели Игоревичи одной половиной наследия Романа, естественно было ожидать, что они постараются завладеть и другой. Действительно, вскоре после ухода венгров Владимир Игоревич прислал во Владимир какого-то попа с требованием выдать Романовичей и принять к себе князем брата его, Святослава. Когда посланец заявил об этом требовании Игоревичей на вече, в городе поднялось страшное волнение. Хотели убить попа. Но и во Владимире в это время оказалась немалая партия, по всему видно, боярская (во главе ее стояли какие-то Мьстьбог, Мончюк и Микифор[622]⁾, шедшая по следам галицкого боярства и желавшая посредством перемены князя расширить свои права. Движение в городе приняло вскоре такие размеры и такой зловещий для Романовичей характер, что княгиня-мать сочла более безопасным для себя и для детей оставить город. Ночью с детьми и несколькими приближенными лицами она выбралась из города и убежала в Польшу, к так много обязанному ее мужу Лешку Белому. Лешко принял беглецов очень радушно. С общего согласия решено было Даниила отослать к королю в Венгрию, где тот и оставался несколько лет, Василько же с матерью поселились у Лешка.

После бегства княгини с детьми из Владимира боярская партия осилила, и в город был призван Святослав Игоревич. Все Изяславичи, тихо жившие в своих уделах и не вмешивавшиеся в эти усобицы, оказались в очень неприятном положении: между ними, на главном столе, вдруг очутился князь из всегда враждебной им линии, князь энергичный и с весьма сильной поддержкой извне. Естественно было, конечно, предполагать, что, завладев главным уделом в стране, он не замедлит прибрать к своим рукам и остальные. Опасность была общая; необходимо было и действовать общими силами. Серьезная опасность также грозила и соседним полякам, так как если бы вся Волынь попала в руки Игоревичей, то тогда в руках одного рода сосредоточилась бы вся Южная Русь: земли Галицкая, Волынская, Киевская[623] и Черниговская. Таким образом, связанные общей опасностью князья Александр Бельзский, Ингварь Луцкий и Мстислав Пересопницкий соединились с Лешком и Конрадом Мазовецким и осадили Владимир. Во главе ополчения стоял Александр Всеволодович, и в городе опять поднялось волнение; приверженцы Романовичей одержали верх и открыли ворота союзникам. «Се есть сыновець Романови»[624], – говорили они; для них это казалось лучшей рекомендацией нового князя. Но несчастный, не предвиденный Александром случай подорвал доверие к нему народа. Едва только жители отворили перед союзниками ворота, как поляки хлынули в город и начали грабить и убивать жителей, «и поплениша град весь»[625], только соборная церковь Св. Богородицы, дверей которой поляки не были в состоянии выломать, уцелела от разграбления. Князья Лешко и Конрад едва успели приостановить грабеж. Жители поняли это несчастное происшествие так, что оно произошло не без ведома Александра, и очень жалели, что впустили ляхов в город. «Аще не был бы сродник их с ними Александр, то не перешли быша ни Буга»[626], – говорили они.

Отношения владимирцев к их князю сделались так натянуты, что вскоре после ухода Лешка и Конрада, взявших с собой Святослава Игоревича, Александр должен был удалиться, и во Владимире начал княжить Ингварь Ярославич Луцкий; но и он недолго усидел здесь, так как он также был в числе князей, допустивших, как думали горожане, разграбить их город. Во Владимире опять сел Александр Всеволодович и на этот раз прокняжил здесь несколько лет[627].

Князь Роман Мстиславич Галичский сажает на великом княжении в Киеве князя Ингвара Ярославича. Миниатюра Лицевого летописного свода

В то время как Александр Всеволодович спокойно княжил во Владимире, в судьбе Романовичей произошли большие перемены. Василько был приглашен берестянами к себе и принят с большой радостью, «яко великаго Романа видящи», – говорит летописец[628]. Вскоре за тем при помощи Лешка он получил от Александра Всеволодовича Бельз[629].

В это же самое время Даниил, спокойно живший в Венгрии, был приглашен прежними врагами своими – боярами – на стол в Галич. Дело в том что Игоревичи решили сразу покончить со всеми безурядицами, исходившими от бояр, и избили до 500 человек из них; однако главнейшие вожаки партии успели убежать в Венгрию, где и пригласили к себе Даниила, не без основания думая, что под покровом его имени им удастся собрать большое ополчение. Действительно, в помощь Даниилу король Андрей дал сильное войско, затем к нему присоединились Мстислав Немой и Александр Всеволодович с братом, Ингварь Луцкий прислал сына с своей дружиной, прислал свою дружину и Василько Романович, наконец пришел отряд поляков Лешка Белого. Игоревичи, несмотря на подоспевший им на помощь значительный отряд, приведенный сыном Владимира Игоревича Изяславом, не в состоянии были бороться с такими силами; кроме того, они были захвачены врасплох, не имели времени соединиться и были разбиты поодиночке. Три из них были захвачены в плен: Святослав был захвачен при осаде Перемышля, Роман – в Шумске; где был захвачен Ростислав, летописец не говорит[630]. Судьба их известна: они были повешены галицкими боярами. Ни один из присутствовавших князей не заступился за них, так как они, явившись так внезапно на Западе, всем стали поперек дороги.

Даниил был для галичан, так сказать, рекламой, благодаря которой они избавились от Игоревичей, но которая для них, как только миновала опасность, сделалась обременительной, и они постарались ее устранить. Сперва они заставили удалиться из города княгиню-мать, рассчитывая, что без нее легко уже будет им достигнуть всего, чего им угодно; когда же король Андрей помог ей вернуться опять в Галич, они призвали Мстислава Пересопницкого[631], и Даниил с матерью принуждены были покинуть Галич. Они ушли в Венгрию, но в это время король изменяет своей прежней бескорыстной дружбе к Даниилу и старается извлечь из положения дел в Галиче пользу для самого себя: он выпускает на свободу главного врага Романовичей, боярина Володислава, и тому удается захватить Галич; правил он, как предполагает с большими основаниями Карамзин, в некоторой зависимости от короля Андрея[632]. Из Венгрии Даниил с матерью перешли к Лешку, а затем к Васильку Романовичу, который в это время лишился Бельза, отнятого у него Александром Всеволодовичем и жил в одном Каменце (Каширском)[633]. Берестье в это время уже не принадлежало ему, так как едва ли бы он жил тогда в маленьком Каменце. Таким образом, волость обоих братьев, наследников громадных земель, заключалась в одном маленьком городке.

Вокняжение боярина было делом слишком необычным, чтобы оно могло остаться безнаказанным, «не есть лепо боярину княжити в Галиче»[634], – говорил Лешко. Однако первая попытка Лешка, собравшего к себе дружины Даниила, Всеволода и Александра Всеволодовичей и Мстислава Немого, овладеть Галичем кончилась ничем: несмотря на то что Володислав потерпел поражение на р. Боброке и бежал в Галич, самого Галича Лешко взять не мог, так как Володислава поддерживал король Андрей. Позже Лешко заключил договор с Андреем, чтобы посадить в Галиче Коломана, малолетнего сына Андрея, обручив его с дочерью Лешка Саломеей, и тогда Володислав был без всякой борьбы схвачен и заключен в тюрьму.

Лешко Белый. С портрета Я. Матейко

Летописец весьма наивно объясняет, почему Лешко стоял за Даниила: «Бе бо вой Данилов болши и креплейши, – говорит он, – бяху бояре велиции отца его вси у него; видив бо Лестько се, и поча имети любовь велику ко князю Данилу и брату его Василку»[635]. Следовательно, не столько искреннее уважение и признательность Роману руководили Лешком, сколько влияние этих «великих бояр». Этим, нам кажется, можно объяснить, почему после первого неудачного похода на Володислава Лешко выхлопотал Романовичам Тихомль и Перемышль, а затем, после Зпишского договора, по которому Галичина доставалась в руки венгерского короля и Лешка, этот последний (по совету воеводы Пакослава, принимавшего большое участие в заключении Зпишского договора) силой[636] отнял у Александра Всеволодовича Владимир и отдал его Романовичам. Александр должен был ограничиться прежним уделом своим – Бельзом.

В это время Даниил впервые выступает на поприще самостоятельной деятельности. Во все время своего княжения на Волыни он добивается Галича и, добившись его наконец, овладев им окончательно, он переходит туда и уступает Волынь брату Васильку. Этот период его деятельности характеризуется стремлением собирать земли, принадлежавшие отцу его, в свои руки. Дело поведено было так удачно, что ко времени татарского нашествия в руках Романовичей сосредоточивались уже все волости их отца. Рассматривая эту часть истории Волыни, мы сперва вкратце расскажем ход борьбы за Галич и затем уже события, относящияся только к Волыни.

Зпишский договор сохранял свое значение только четыре года. Король Андрей нарушил его, отняв у Лешка и воеводы Пакослава те части Галицкой земли, которые им достались по этому договору[637]. Лешко не чувствовал себя в состоянии бороться с Андреем собственными своими силами и пригласил в Галич известного старого воина-рыцаря, князя Мстислава Мстиславича Удалого, княжившего в это время в Новгороде[638]. Князь этот, представлявший из себя тип князя-дружинника в его лучшем выражении, пользовался на Руси репутацией непобедимого и борца за правое дело. При вести о его приближении галичане в страхе послали просить к себе опять Даниила, на которого Мстислав не напал бы, так как он был законным князем в Галиче. Но Даниил опоздал – Мстислав занял уже Галич. Соперничество это не помешало им вскоре познакомиться и даже породниться: Даниил женился на дочери Мстислава Анне[639]. Теперь только понял Лешко, как он ошибся, пригласив Мстислава, так как естественно было, что теперь тесть и зять станут действовать вместе и бороться с ними обоими будет очень трудно. Чтобы избавиться от такого неприятного соседства, Лешко входит в сношения с королем венгерским и уступает ему свои права на Галич. Соединенное войско поляков и венгров вошло в галицкие пределы. Мстислава в это время не было в Галицкой земле[640], и воеводы его с самого начала потерпели несколько неудач и этим погубили все дело: Мстислав не успел собрать достаточно войска и был оттеснен за пределы Галицкой земли – в Каменец, а Даниил, покинутый в решительную минуту Александром Всеволодовичем[641], заперся было в Галиче, но, получив известие о тяжелом положении Мстислава, вышел из города, чтобы соединиться с ним. Отступление это – одно из наиболее замечательных в военной истории: преследуемый со всех сторон, Даниил прошел через степь к Кучелмину, переправился через Днестр на проходивших мимо торговых судах и, наконец, благополучно соединился с Мстиславом в Каменце. Здесь общим советом решено было Мстиславу идти за помощью к половцам, а Даниилу вернуться во Владимир.

В следующем году Мстислав возвратился с половцами и сам, одними своими силами, захватил Галич. Даниил, уже собравший войско, не мог к нему поспеть на помощь, так так Лешко вошел в Червенскую землю и занял угрожающую позицию у Щекарева. Он приехал к тестю, когда уже все было кончено, «в мале дружине»[642].

В 1222 г. был заключен мир с венграми, а вскоре за тем и с Лешком Белым. Какие были условия обоих договоров – неизвестно, но, наверно, они были не невыгодны для наших князей.

На короткое время все споры и раздоры были прерваны: был предпринят поход на общего врага – на татар, которые в это время впервые появились на половецкой территории; все силы Южной Руси были стянуты на Калке, и все почти они погибли. Сильно пострадали здесь и галицкие и волынские полки, бывшие передовыми. Но, как только князья возвратились по домам, первый страх и печаль прошли, и татары исчезли, междоусобицы возобновились с новой силой;

Начал Александр Бельзский, давно уже злобившийся на Романовичей, лишивших его Владимира. Ему удалось оклеветать Даниила перед Мстиславом. Пылкий, несмотря на свои лета, Мстислав, соединился с Александром, не наведя точных справок. К Даниилу пришел Лешко, всегда готовый раздуть вражду, которая была ему на руку. Мстислав потерпел поражение около Бельза (лучшие силы его погибли на Калке) и ушел в Галич, а волость Александра подверглась во второй раз ужасному опустошению. Борьба была готова возобновиться, когда во время переговоров открылась клевета Александра, и тесть с зятем помирились. Александр Всеволодович и теперь сохранил свою волость: Даниил пощадил его в угоду тестю.

Мстислав Удатный просит Даниила Галицкого перейти реку Калку. Миниатюра Лицевого летописного свода

Мы говорили уже, что Мстислав был очень недальновиден и плохой дипломат; доказательств можно было бы привести множество, но самый яркий пример этого представляет поступок, которым он закончил свою деятельность. Завладев Галичем, он сошелся с некоторыми боярами и вполне подчинился их влиянию, так что слушал их одних, и они делали что хотели; таким образом, несмотря на недавнюю войну с венграми, из которой Мстислав с большим трудом вышел победителем, они убедили его не только выдать за сына короля Андрея свою вторую дочь Марию, но и уступить ему Галич; «Аже даси королевичю, когда восхощеши можеши ли взяти под нимь; даси ли Данилови, в векы не твой будеть Галич»[643], – говорили ему важнейшие представители боярской партии и главные его советники Судислав и Глеб Зеремеевич. Мстислав согласился с ними и потом горько сожалел о своей ошибке; «Сыну! – говорил он Даниилу. – Сгреших не дав тобе Галича, но дав иноплеменьнику, Судислава льстьца советом, обольсти бо мя»[644]. Мстислав ушел в новый свой удел – Понизье и в 1227 году умер здесь во время приготовлений к новому походу для возвращения Галича.

Смерть Мстислава развязала Даниилу руки в его стремлении добыть Галич, так как при жизни его он не решался действовать от своего имени, боясь оскорбить тестя[645]. Но зато со смертью Мстислава Даниил лишился последней опоры своей и верного защитника; между тем ему грозила новая война. Ростислав, князь Пинский, сыновей которого Даниил недавно захватил в плен (подробнее об этом – см. ниже), соединился с Владимиром Рюриковичем Киевским и Михаилом Всеволодовичем Черниговским; они призвали хана Котяна с половцами и осадили Каменец. Даниил, в свою очередь, соединился с Лешком, уговорил Котяна отстать от союзников и этим принудил их отступить к Киеву. Котян же даже напал на Галицкую землю и таким образом помешал королевичу подать помощь союзникам.

Вскоре после этого Даниилу удалось овладеть Галичем. Возвращаясь из похода в Польшу, он узнал, что боярин Судислав, глава боярской партии, ближайший советник и главная опора королевича, с значительным отрядом ушел на Понизье, и королевич был, таким образом, очень обессилен. В три дня прошел Даниил расстояние от Угровска до Галича, к нему подошли все силы Волыни с князем Владимиром Ингваревичем, и они без особого труда захватили Галич, так как и самим боярам даже, не говоря уже о простом народе, тяжело было венгерское владычество с неразрывной с ним католической пропагандой и угнетением народной совести. Не легче, впрочем, для бояр было и правление Даниила; и вот опять составляется заговор, во главе которого становится Александр Всеволодович. На этот раз заговор был направлен на самую жизнь братьев. Случай только помешал исполнению злодейства: заговор был открыт, и Александр поплатился уделом. Однако число недовольных так увеличилось, что король Бела решился еще раз попытать счастья, и ему удалось на этот раз не только захватить Галич, но и овладеть Владимиром, где начальствовал старый воевода еще князя Романа – Мирослав. «Иногда же храбру ему сущю, Бог ведать, – недоумевает летописец, – тогда бо смутися умом, створи мир с королем без совета князя Данила и брата его Василка»[646]. Галич оставался, по этому договору, за королем, а Александр Всеволодович получил Бельз и Червень. Даниил был очень недоволен самовольным поступком своего воеводы и отказался утвердить условия договора; особенно ему неприятно было, что личный враг его Александр Всеволодович получил Бельз и Червень (хотя Мирослав утверждал, что Червень в договоре помещен не был и Александр Всеволодович завладел им самовольно). В сердцах он немедленно напал на волость Александра и пограбил окрестности Бужска. Этот поход Белы был так удачен потому, что Даниила не было в Галицкой земле, он был занят на востоке, помогая Владимиру Рюриковичу Киевскому против Михаила Всеволодовича Черниговского.

Опустошив Бужскую землю, Даниил снова ушел на помощь к Владимиру Рюриковичу, а в его отсутствие королевич Андрей составил новое ополчение; кроме венгров, в его ряды стали Александр Всеволодович, Изяслав Новгород-Северский и князья болоховские. Война продолжалась долго с переменным счастьем, но вообще перевес был на стороне Даниила. Воевода Даниила Володислав отразил Андрея на Случи[647]; затем, после кровопролитной, но нерешительной битвы на берегах р. Вилии, королевич был принужден отступить к Галичу. Театр войны, таким образом, передвинулся на запад и приближался уже к границам владений Александра Всеволодовича. Боясь за целость их и видя, что на венгров плохая надежда, что они постоянно терпят поражения и отступают, Александр предпочел перейти к Романовичам, приняв вид раскаивающегося грешника: «Не лепо ми есть быти, кроме ваю, – сказал он братьям, и те, – прияста и с любовью»[648], так как теперь всякая, даже незначительная поддержка была для них очень важна. Соединенными силами они взяли г. Плеснеск.

Церковь Св. Пантелеймона в Галиче. XII в.

В следующем году война достигла высшей степени напряжения. К Андрею пришел воевода Дионисий с громадным войском; Даниил призвал на помощь Владимира Киевского, хана Котяна и Изяслава Владимировича Новгород-Северского. Впрочем, Изяслав, несмотря на крестное целование, скоро покинул Даниила да еще пограбил Тихомль[649] (Изяслав Владимирович был родным племянником тех Игоревичей, которые погибли позорной смертью в Галиче). Даниил был значительно ослаблен этим уходом Изяслава, но все-таки оттеснил королевича в Галич и осадил его. Тут уже и сами бояре галицкие стали перебегать в лагерь Даниила, и вскоре в Галиче остались только венгры да их приверженцы. Начался голод. Тогда боярин Судислав решился попробовать еще одно не новое, но верное средство: он обещал Александру Всеволодовичу передать ему Галич, если он отступит от Даниила, рассчитывая, что Даниил, потеряв значительную часть своего войска (так как половцы и киевляне ушли еще раньше[650], снимет осаду. Александр согласился и поспешно ушел в Бельз. Но план Судислава не удался, помешало обстоятельство, которого никак нельзя было предвидеть: внезапно умер королевич; венгерская партия потеряла точку опоры, Судислав ушел в Венгрию, и Даниил был призван в Галич. Между тем Александр Всеволодович ожидал в своем Бельзе приглашения занять галицкий стол, как вдруг он узнает о том, что королевич умер и Даниил уже в Галиче; чувствуя, что теперь уже ему не будет пощады, он как можно поспешнее бежит в Киев, но Даниил не терял его из виду: три дня и три ночи гнался он без отдыху за ним и, наконец, настиг у Подонного, на лугу, окаймляющем течение р. Хомора[651]. Что было с Александром Всеволодовичем, как с ним поступил Даниил, неизвестно. С этих пор он исчезает навсегда с исторической сцены. Весьма вероятно, что Даниил засадил его куда-нибудь в отдаленный городок, в заключение, где он и закончил свою беспокойную жизнь.

В одном из галицких альманахов 60-х годов есть маленькая статейка об Александре Всеволодовиче[652], которая заканчивается такими словами, образно характеризующими Александра и его деятельность: «Так зойшол, – говорит автор, – з театру света Александр Бельзский, наробивши много лиха и другим й собе – через свою непостоянность, зменность, хитрость, коварство, трусливость, слабодушность, злое сердце, як оно звычайно в слабодушных, поставленных на важнейшее и труднейше становище вырабляеся, готове в навале чувства допуститися и найболыпой збродне – лукавств; через легковерие, легкомысленное чепание ся найневернейших надей, не будучи в стане россудити можливе от неможливого, не могучи прозрети через мглу стосунков и погадати, же и инак быти може. Ничого он доброго никому не зробил, бо там, где был приятелем и союзником, его помочь была звычайно запозна, або слаба и без вартости и николи певна; а там, где был неприятелем, также сам ничого злого не зделал, бо не мал деятельной силы; найбольше лихого делал своим языком, интригами и подущиваниями сильнейших на своих ворогов; не хотел он, щобы так сказати своими пальцями жар доставити з печи, но волел его доставити пальцями других»[653].

Казалось бы, теперь уже ничто не мешало Даниилу спокойно владеть Галичем: все враги его были уничтожены, все претенденты были отстранены. Одни только бояре галицкие еще не угомонились, и им еще раз, и в последний, удалось изгнать Даниила. Они пригласили к себе Михаила Всеволодовича Черниговского. И раньше Даниил был во враждебных отношениях к Михаилу Всеволодовичу, он помогал Владимиру Рюриковичу Киевскому против него; теперь же Даниил опять получает от Владимира известие, что Михаил угрожает ему: «Помози ми, брате», – говорил ему Владимир. Со значительными силами явился Даниил в Киев, соединился с Владимиром Рюриковичем и завладел самим Черниговом, где и посадил двоюродного брата Михаила, Мстислава Глебовича. Но обстоятельства вскоре переменились: Михаил соединился с Изяславом Владимировичем и половцами и под Торческом разбил совершенно Даниила. Почти все его сторонники из галицких бояр пали в битве, и он лишился своей поддержки в Галиче. Наконец, прибыв в Галич, Даниил поддался на хитрость, придуманную заправилами боярской партии, и сделал крупную ошибку: был пущен слух, что Михаил Всеволодович хочет напасть на Владимир, Даниил обеспокоился и выслал оставшуюся у него дружину во Владимир, а сам остался, таким образом, без всякой опоры. Только этого и ждали враги его – бояре, они немедленно пригласили Михаила Всеволодовича, и Даниил должен был бежать из Галича. Михаил был уже в галицких пределах, недалеко от Галича, и Даниилу оставался свободным только путь в Венгрию, оттуда он проехал в Польшу и затем уже на Волынь, где и соединился с братом, который с своей дружиной и польским отрядом направлялся к Галичу ему на выручку. Они пограбили только галицкие окраины и ушли ни с чем[654].

В следующем году война возобновилась с новой силой: Михаил послал галицкое ополчение и болоховских князей на Волынь; те пограбили Каменец и земли по р. Хомору, но были здесь разбиты, и все болоховские князья попались в плен. Михаил потребовал их выдачи, а когда Даниил отказал ему, соединился с Конрадом Мазовецким и призвал половцев, но ни те, ни другие ему никакой помощи не оказали: Конрад послал отряд в Червенскую землю, но отряд этот был уничтожен Васильком, а половцы, очевидно, не знавшие даже, против кого они будут направлены, теперь, узнав, что борьба идет с Даниилом, отказались участвовать в войне и даже пограбили Галицкую землю. Обессиленный таким образом, Михаил поспешно возвратился в Галич, а Конрад ушел в Мазовию.

После короткого, не имевшего особых результатов похода к Галичу Даниил заключил с Михаилом Всеволодовичем перемирие, а затем в том же году окончательно примирился с ним и получил Перемышльскую землю. Но Михаил вскоре перешел в Киев, княжить в котором было его давнишней мечтой, а в Галиче оставил сына, знаменитого Ростислава[655]. Ростислав, отличавшийся чрезвычайно беспокойным характером, свойственным, впрочем, всей линии черниговских князей, немедленно разорвал добрые отношения, установившиеся между его отцом и Даниилом: он отнял у Даниила Перемышль и «бывшю же межи ими овогда миру, овогда рати»[656]. Во время одного из походов Ростислава (он ходил на литовцев, помогая Конраду Мазовецкому), Даниил с чрезвычайной быстротой прошел расстояние, отделявшее Холм, где он был в это время, от Галича[657] и овладел им. Ростислав же, видя полную невозможность возвратить его себе опять, ушел в Венгрию. Таким образом, Даниил наконец окончательно овладел Галичем и владел им до самой смерти. Однако Михаил[658] и Ростислав примирились с ним только тогда, когда увидели себя совсем без помощи. Даниил дал Ростиславу Луцк, а Михаил Всеволодович жил у братьев как бы в гостях: «Даниил же и Василко вдаста ему ходити по земле своей, и даста ему пшенице много, и меду и говяд и овец доводе»[659]. Впрочем, вскоре они оба удалились из Волыни, так как приближался Батый.

Князь Михаил Всеволодович Черниговский садится на великом княжении в Киеве. Миниатюра Лицевого летописного свода

Рядом с этой стороной деятельности Даниила шла другая, несравненно более для нас важная, хотя не так заметная, не так ясно и выпукло обрисованная нашими источниками. Это – все то, что дает ему право на название «собирателя земли». Летописец не обратил достаточно внимания на эту сторону деятельности своего героя и, с подробностями описывая все, относящееся к борьбе за Галич, он вкратце, да и то не всегда, говорит о возвращении старых и присоединении новых уделов, так что иногда только по намекам более позднего времени приходится догадываться, что такая-то область принадлежит уже Романовичам.

Первое самостоятельное «дело», предпринятое по собственной инициативе и исполненное Даниилом собственными силами, относилось именно к этой стороне его деятельности. Около конца 1219 или в 1220 году, вскоре после свадьбы своей с дочерью Мстислава Мстиславича, Даниил просил у тестя помощи, чтобы идти на Лешка: «Яко отчину мою держит», – говорил Даниил. Мстислав отказался помочь ему, так как еще недавно этот же Лешко пригласил его занять Галич: «Сыну! – отвечал он Даниилу. – За первую любовь не могу на нь востати; а налези собе други»[660]. Дело шло о Берестье и нескольких забужских городах, которые Лешко захватил в пору смут, во время малолетства Романовичей[661]. Без всякой посторонней помощи, с братом только он возвратил Волыни Берестье, Угровск, Верещин, Столпье, Комов и всю Украйну Червенскую. Попытка Лешка овладеть опять этими городами окончилась неудачей: Даниил нанес полное поражение высланному Лешком отряду у Сухой Дорогвы.

Ко времени нашествия татар объединение страны было уже кончено, и кончено было бы гораздо раньше, если бы внимание Даниила не было устремлено главным образом на Галич. В Киеве перед нашествием татар тоже уже правил воевода Даниила, хотя вообще Даниил не дорожил им, так как из-за него постоянно приходилось иметь столкновения с другими претендентами[662]. После нашествия он не добивается возвращения Киева и спокойно дозволяет Ярославу Всеволодовичу, а затем Александру Невскому владеть им и управлять через воевод[663].

Столпьенская башня – часть крепости в Волынской земле в селе Столпье неподалеку от города Холма. 2-я половина ХІІI в.

Вслед за Берестейской землей была объединена и Восточная Волынь. Во время малолетства Романовичей здесь княжили сыновья Ярослава Изяславича, Ингвар и затем Мстислав Немой, владевший при жизни брата Погориной. Когда умер Ингварь, неизвестно; в летописи он упоминается в последний раз под 1214 годом[664].

Он еще участвовал в походе Мстислава Мстиславича на Всеволода Чермного[665], но на Калке уже не сражался. Он оставил трех сыновей: Ярослава, Владимира и Изяслава. После смерти Ингваря Луцк занял Мстислав Немой; где же княжили Ингваревичи, сказать трудно. Возможно, что Ярослав княжил в Черторыйске, который он уступил князю Пинскому за помощь его при захвате Луцка после смерти дяди Мстислава[666]. Позже он княжил в Перемиле и, наконец, в Межибожье[667]. После этого он надолго исчезает из виду и появляется опять уже перед самым нашествием татарским на Южную Русь: после того как Михаил Всеволодович бежал перед татарами в Венгрию, он захватил в плен его семейство и пограбил гор. Каменец[668]. Были ли у него сыновья, неизвестно. Второй брат, Владимир, после объединения Волыни стал в подчиненные отношения к Даниилу; он упоминается только раз – при осаде Галича, где он помогал Даниилу[669]. Наконец, третий – Изяслав – погиб в Калкской битве[670].

После смерти Ярослава в Луцк перешел из Пересопницы Мстислав Немой. Он участвовал, вместе с другими волынскими князьями, в Калкской битве и счастливо избежал смерти. Летописец говорит, что Мстислав очень любил Даниила и, умирая, поручил ему сына и волость в ущерб родным племянникам. О любви Мстислава к Даниилу летописец судит на основании следующего случая: в Калкской битве Даниил упал с лошади, и ему грозила верная смерть, но Мстислав бросился в самый пыл битвы и спас его. Но летописец ошибается: такой поступок легко мог быть следствием только воинственного воодушевления, овладевшего Мстиславом, между тем мы имеем факты, которые плохо вяжутся с этой любовью: так, он дважды пытался захватить Галич прямо в ущерб интересам Даниила. Завещание его легко объясняется, с одной стороны, давлением со стороны Даниила, а с другой – тем, что, оставляя малолетнего сына, Мстислав полагался более на слово Даниила (он знал его благородный характер), чем на родственное чувство своих племянников. Как бы то ни было, но в 1226 году (по хронологии Гал. – Вол. летописи) Мстислав умер[671], а вскоре потом умер и малолетний Иван Мстиславич. Но тут, прежде чем Даниил успел прийти в Луцк, его занял Ярослав Ингваревич, считавший себя законным наследником; свою прежнюю волость – Черторыйск – он уступил князю Ростиславу Пинскому, в благодарность за его помощь[672]. Но и тот и другой недолго пользовались своими приобретениями. Сперва Даниил и Василько подошли к Луцку, и лучане немедленно передались им[673]. Затем, в самый день Пасхи, они подошли к Черторыйску, и через два дня он был уже в их руках, причем были взяты в плен дети Ростислава Пинского[674]. После короткой борьбы с князем Ростиславом[675], требовавшим освобождения своих детей, был заключен мир. Пинские князья были выпущены на свободу и даже стали в некоторого рода зависимые отношения к Даниилу, по крайней мере Владимир Пинский, во время вскоре за тем последовшего похода в Польшу, был оставлен Даниилом в Берестье оберегать страну от литовцев и ятвягов[676].

Все, что было добыто в этот раз Даниилом на Волыни, Луцк, Пересопницу, Черторыйск, Даниил отдал брату Васильку, точно так же, как раньше он отдал ему Берестье и Червенскую Украйну. Все стремления его были направлены на Галич, и Волынь он уступает брату. Дурных последствий от такого раздробления земель пока не было, так как братья всю жизнь прожили замечательно единодушно.

В 1234 году, одновременно с окончательным вытеснением венгров из пределов Галицкой земли, сходит с исторической сцены Александр Бельзский, схваченный Даниилом и куда-то им заточенный. Еще раньше умер брат его, Всеволод Червенский[677]. Волости их достались Даниилу, который уступил Червень Васильку, а Бельз и Холм оставил себе, по крайней мере, позже они принадлежали Шварну Даниловичу. У Александра Всеволодовича оставался еще сын Всеволод, но он уже совершенно сошел в ряды бояр[678].

Через несколько лет после присоединения Луцкой земли[679] случилось однажды Даниилу предпринять поход на ятвягов; выступили ранней весной в надежде окончить поход до начала таяния снегов, но внезапно наступила оттепель, реки разлились, и дальше идти было невозможно, тогда «Данилови рекшу: „не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь, Тепличемь, рекомым Соломоничемь“, и поидоста на не в силе тяжьце; приаста град месяца марта, старейшину их Бруна яша и вой изоимаша»[680]. Существует разногласие по поводу того, какой город был отнят Даниилом у тамплиеров; нам кажется наиболее вероятным мнение г. Дашкевича[681], который утверждает, что этот город – Дрогичин. Данилович[682] поместил в своем собрании материалов извлечение из дарственного акта Конрада Мазовецкого магистру Герману и братьям Ордена тамплиеров, называвшихся также добрыньскими рыцарями. Конрад чувствовал себя не в силах удержать Дрогичин, которым он завладел во время междоусобиц детства Романовичей[683], и отдал его тамплиерам, с тем чтобы они защищали его пределы от Руси и ятвягов. Если сопоставить это известие со словами Даниила о Дрогичине: «Се град мой, преже бо приях и копьем»[684] и принять во внимание, что летописец нигде не указывает на завоевание Даниилом Дрогичина, то кажется несомненным, что город, который Даниил отнял у тамплиеров, был именно Дрогичин. Рыцари и впоследствии продолжали беспокоить Даниила, так, в 40-х годах, Даниил просит папу запретить рыцарям селиться на землях русских без позволения его – Даниила[685].

Трудно сказать, уступил ли Даниил Дрогичин Васильку, или, может быть, позже Василько отдал его племянникам, только после смерти Даниила им и г. Мельником владел Лев Данилович. Таким образом, ко времени татарского нашествия была объединена вся Волынь, и вся почти она находилась под управлением одного Василька, так как в это время Даниил занял, наконец, Галич, и уже навсегда[686].

Здесь, для уяснения дальнейших событий, необходимо выяснить отношения братьев между собой.

Гигантская фигура Даниила завладела вполне вниманием летописца, и образ Василька только изредка проскальзывает в его повествовании. Между тем нельзя сказать, чтобы Василько был слабым, неспособным человеком, он был и умен и храбр, хотя, правда, не воинственен. «Василько бо бе… умом велик и дерзостью, иже иногда многажды побежаше поганыя»[687], – говорит летописец. В другой раз, описывая битву с венграми, он говорит, что Даниил, беспокоившийся о брате, нашел его «добре борющася, и сулици его кровави сущи и оскепищю и(з) сечену от ударенья мечевого»[688]. Братья жили в высшей степени мирно и согласно между собой; за всю их долгую жизнь мы не знаем ни одного самого мелкого случая, где бы они действовали не единодушно, не с общего согласия. Первенствовал, конечно, Даниил, как старший и сильнейший духом; Василько с ним всегда соглашался и без согласия его не решался никогда ни на что важное. В походы обыкновенно отправлялся один Даниил, причем Василько отдавал в его распоряжение свою дружину[689]. Изредка, когда брату не было времени помочь ему или дело было неважное, поход предпринимал один Василько. Чаще всего это было в тех случаях, когда на страну нападали ятвяги или литовцы[690].

В своих предприятиях Даниил всегда нуждался в помощи брата. Василько был для него как бы ширмою, которой он закрывался в случаях крайней опасности; напр., когда Бурундай шел на Даниила, обвиняя его в измене и грозя уничтожить все, Даниил скрылся и выслал вместо себя Василька ему навстречу. С одной стороны, Василько и не участвовал явно в замыслах Даниила против татар, а с другой – известна была их дружба и единомыслие. Таким образом, Василько очутился в двусмысленном положении, принужден был выносить всю тягость татарского обращения и в то же время должен был лавировать, кланяться, угождать, чтобы спасти и свою жизнь и свою страну. Василько оказался достойным своей трудной задачи. И не раз он бывал в таком положении.

При дальнейшем изложении нашем судеб Волыни Даниил все-таки будет играть первенствующую роль. События из галицкой и волынской истории перепутываются по-прежнему так тесно, что при последовательном погодном описании их невозможно отделить друг от друга. Мы и здесь поэтому воспользуемся тем же методом, который мы приняли для описания истории Волыни в период первой половины жизни Даниила, и сперва коснемся истории Волыни в отношениях междукняжеских, затем – в отношениях к соседям: полякам, литовцам, ятвягам и татарам, наконец рассмотрим изменения во внутреннем строе Волыни, выразившиеся в появлении общин с стремлениями к самостоятельности и децентрализации.

Предварительно, однако, мы изложим ход самого нашествия татар на Южную Русь как факта, случившегося в самом начале обозреваемого периода и в очень многих отношениях обусловившего деятельность наших князей в таком, а не ином направлении.

В 1240 году, опустошив Черниговскую и Киевскую земли, Батый вошел в пределы Волыни. Войско разделялось на несколько отрядов, которые позже, приближаясь к галицким пределам, соединились вместе (если бы войско не было раздроблено, наверно, Батыю не нужно было бы прибегать к обману, чтобы завладеть маленьким Колодежным). Отдельные отряды взяли и разграбили Каменец и Заславль, но более укрепленных городов – Кременца и Данилова – они взять не были в состоянии; разрушен был также Владимир и «иные грады многы, им же несть числа»[691]. Во Владимире не осталось ни одного живого человека. Опустошив Галицкую землю, татары вышли частью в Польшу, частью в Венгрию.

Волынь не дала никакого активного отпора татарам. Даниила не было в стране: узнав о походе татар на Киев и предугадывая и свою участь, он поспешил в Венгрию за помощью против общего врага, но татары от Венгрии были еще далеко, и близорукие дипломаты королевские видели в бедствии, постигшем Русь, только одни выгоды для себя и отказали в помощи. Итак, единственного человека, который решился бы стать лицом к лицу с татарами, не было в пределах страны, а благоразумный Василько предпочел удалиться с семействами своим и брата на север, в Мазовию. Народу ничего не оставалось делать, как бежать в леса – единственное надежное убежище, так как города при всеобщем упадке духа представляли верную добычу татарам. После выхода татар в Венгрию вся южная плодороднейшая и населеннейшая часть Волыни представляла картину полного разрушения. На обратном пути татары точно так же опустошили всю Северо-Западную Волынь[692]; таким образом, только одно бедное, непроходимое Полесье уцелело, да и то только благодаря тому, что оно было непроходимо.

Даниил Галицкий. Книжная иллюстрация начала XX в.

Много труда стоило Даниилу и Васильку собрать разбежавшееся население, восстановить и снова укрепить разрушенные города, и только начавшимся после этого беспорядкам в Орде и гению Даниила Южная Русь обязана тем, что не стала в такие тягостные и унизительные отношения к Орде, как Северная. Но все-таки Романовичи были сильно ослаблены, и это дало возможность побежденным прежде врагам – Ростиславу Михайловичу и болоховским князьям – вновь поднять голову.

Ростислав Михайлович, после нескольких попыток возвратить себе Галич, был окончательно поражен в известной Ярославской битве в 1245 году[693], ушел в Венгрию, где получил княжество Мачву[694], и после этого навсегда исчез из истории Руси. Болоховские князья поплатились разорением своей земли.

С поляками наши князья стояли в самых разнообразных отношениях, обусловливаемых родственными связями их с польскими князьями и теми безурядицами, которые поднялись в Польше, после того как 1227 году[695] Лешко был убит на сейме заговорщиками, во главе которых стоял Владислав Одонич Опольский.

Младший брат Лешка Конрад просил помощи у Романовичей. С большим войском прошли они так далеко вглубь Польши, как не заходил ни один русский князь, кроме Владимира, «иже бе землю крестил». Они дошли до Калита, осадой и взятием которого и окончился поход[696]. Между прочими в условиях мира помещен был следующий замечательный пункт, представляющий один из первых проблесков международного права на Руси: «Аще посемь коли будет межи ими усобица, не воевати ляхом руское челяди, ни Руси Лядьской»[697]. Условие, к сожалению, забытое при первом же неудовольствии.

Конрад желал захватить себе землю Лешка, но у того остался еще малолетний сын Болеслав – прямой наследник ее, кроме того, он нашел себе соперника в лице Генриха Бородатого, представителя силезской линии. Все время до совершеннолетия Болеслава Стыдливого тянулась неустанная борьба, когда, наконец, он утвердился в землях отца. Во время татарского нашествия Болеслав ушел из своего удела, и Конрад решился воспользоваться удобным моментом и захватить его земли. Он просил помощи и у родственников своих, Романовичей[698]. Четырьмя отрядами вошли русские войска в Краковско-Сандомирскую землю[699] и жестоко пограбили весь край между Люблином и Саном. Узнав, что польский отряд вошел в Червенскую землю и пограбил окрестности Андреева, они во второй раз вторглись в Люблинскую землю, осадили Люблин и, хотя взять его не могли, так как у них не было осадных орудий, но все-таки поставили его в какую-то зависимость от себя[700].

Очень темен и спутан вопрос о Люблине; был ли он завоеван Даниилом или нет? Стадницкий[701] категорически отрицает это, за ним следуют и некоторые из русских ученых, напр. г. Дашкевич[702]. Самый достоверный источник истории Юго-Западной Руси, Ипатьевская летопись, указывает только, что Люблинская земля стала в какие-то более тесные[703] и как бы подчиненные отношения к Руси, но о завоевании не говорит ничего. «Мечющим же пращам, – рассказывает летописец, – и стрелам яко дожду идущу на град их, и уведевпие ляхове, яко крепцее брань руская належить, начата просити милость получити. Данил же и Василко створиста завет положив им, река: „Не помогайте князю своему“; они же обещашася то створити»[704].

Известие о завоевании Люблина находится в польских источниках: у Длугоша[705] и в различных рочниках. Rocznik Swiętokrzyski под 1244 годом прямо говорит: «Rutheni per diversos insultus Lublin et totum territorium devastant et succe(n) dunt, et castrum pro se edificare ceperunt et turrim muratam fecerunt»[706]. Этот факт является тем более вероятным именно потому, что он передается самими польскими авторами, которые, как известно, очень не любили записывать своих неудач. Люблинская земля оставалась в зависимости от Руси до 1253 года, когда «Boleslaus, dux Cracoviensis, filius Lesthkonis… Lublin a Ruthenis recepit, vacatis Ruthenis»[707].

Юго-Западная Русь, вследствие своего близкого соседства с Западной Европой и католичеством, смотрела на него далеко не с той точки зрения, как Северо-Восточная Русь. Частые походы в Польшу и Венгрию то с мирными, то с враждебными целями и не менее частое появление тех и других на Руси давали им возможность лучше узнать друг друга[708]. Католики никогда не были для южнорусов чем-то вроде язычников, как для позднейших жителей Северо-Восточной России. Убеждая Даниила женить сына Льва на дочери венгерского короля, Василько говорит: «Иди к нему, яко крестьян есть»[709]; летописец о короновании Даниила выражается так: «Он же венець от Бога прия, от церкве святых Апостол и от стола святаго Петра, и от отца своего папы Некентия и от всих епископов своих»[710] и т. д.

Никогда до сих пор сношения с папой не были более оживленными. До нас дошла масса грамот пап по самым разнообразным случаям – и величайшей важности (по вопросу об унии) и часто очень не важным; видно, что между папами и нашими князьями установились тесные и правильные сношения, разрешившиеся, как известно, коронованием Даниила папским легатом Опизой в Дрогичине в 1253 году[711].

Время княжения Даниила и Василька совпало с пробуждением сознания племенного единства и объединением литовских народцев в одно сильное государство.

Папский нунций подносит князю Даниилу I королевскую корону. С рисунка К.В. Лебедева

Это объединение литовцев последовало около половины XIII столетия, благодаря деятельности одного из величайших людей своего времени – Миндовга. Объединились главным образом только два племени: собственная литва и жмудь. Ятвяги упорно стояли за свою самостоятельность и подчинились Миндовгу только тогда, когда силы их были вконец подорваны и они сами были загнаны в забобрянские дебри.

Рассмотрим прежде отношения наших князей к ятвягам.

После смерти Романа, который «бе изоострился на поганыя, яко лев»[712] и «губяше яко и коркодил, и прехожаше землю их яко и орел»[713], во время безурядиц детства Романовичей, ятвяги оправились и опять начали нападать на Волынь и грабить ее. В 1226 году[714] «повоеваша ятвязи около Берестия»[715]. В 1227 году, идя на помощь Конраду Мазовецкому, князья оставили в Берестье Владимира Пинского «стеречи земле от ятьвязь»[716]. В 1244 г.[717] «воеваша ятвязе около Охоже и Бусовна, и всю страну ту поплениша». Конечно, это далеко не все набеги ятвягов; масса их осталась не записанной в летопись: «Их же не хотехом, – говорит летописец, – писати от множества ради»[718]. В свою очередь и князья наши не раз входили в Ятвяжскую землю, грабили и уничтожали целые селения[719]. Пока Даниил не достиг своей заветной цели, не овладел Галичем, а Василько не вокняжился над всей Волынью, до тех пор борьба шла с равным успехом для обеих сторон и велась одинаковым образом – постоянными мелкими набегами. Но, после того как у Романовичей оказались силы почти всей Южной Руси[720], обстоятельства круто повернулись в пользу Руси. Походы в Ятвяжскую землю сделались гораздо чаще, и так как, кроме неравенства сил у воюющих сторон, было еще замечательное неравенство в вооружении[721], то можно только удивляться, как могли ятвяги продержаться еще столько времени.

В три похода Даниил принудил их смириться. В первый поход, предпринятый с помощью князей Болеслава и Семовита около 1248 года[722], князья прошли за Визну и р. Лук. После второго похода в 1253 г.[723] ятвяги выслали одного из своих вождей – Комата, «обещевающимся им в работе быти». Наконец, в третий поход «бысть рать велика, якоже наполнити болота ятвяжьская полком»[724], были уничтожены главные поселения ятвягов, и они, изнемогая, явились к Даниилу «дающе таль и мир, молящеся, дабы не избил колодников». Когда же впоследствии они узнали, что Даниил опять задумал поход в их землю, «послаша послы своя и дань даша, и обещевахуся работе быти ему и городы рубити в земле своей»[725], и вскоре после этого была собрана с ятвягов первая дань. Этими походами ятвяги были загнаны в глубину забобрянских и занаревских болот и лесов, набеги их на Волынь прекращаются, и они исчезают из истории Волыни навсегда.

Не менее часты были набеги и литовцев; они отличались таким же разбойническим характером и так же были опустошительны. В 1217 году они пограбили всю страну от Турийска и до Червеня[726]. Около 1220 года к Романовичам прибыли послы от литовских и жмудских князей и заключили мир[727], который продолжался довольно долго[728] и был очень выгоден для наших князей, так как они пользовались их помощью для нападения на поляков с двух сторон. После нашествия татар отношения к литовцам снова обостряются; теперь уже нельзя было отправиться в поход со всеми наличными силами, а необходимо было в пограничных городах оставить отряды для охранения земли от литовцев[729]. В 1243–1244 гг. литовцы грабили окрестности Пересопницы, а затем Мельницы и Лековни[730]. Плано Карпини, проезжавший по Волыни в 1246 году, пишет: «Дорогою мы были беспрестанно в опасности от литовцев, которые вообще часто делали набеги на Русскую землю, а на те места, которыми нам приходилось проезжать, – в особенности»[731].

Все эти набеги имели характер разбойничий, они были вредны, но для государства не опасны. Совсем иное положение заняла Литва, после того как во главе соединенных литовских и жмудских племен стал Миндовг. Приходилось теперь бороться не с отдельными разбойничьими шайками, а с силами целого народа (хотя, конечно, и мелкие набеги не прекращались). Это возрождение литовского народа было тем опаснее, что он немедленно проявил стремление к захвату соседних русских земель и, так как литовцы отличались веротерпимостью и не старались угнетать побежденных, то они скоро обжились там и прочно объединили приобретенные земли с своей родиной. Так случилось сперва с Полоцкой землей и русским Понеманьем.

Печать Миндовга. XIII в.

Грозное положение, которое заняло вновь образовавшееся государство, не могло не обратить на себя внимания Даниила; он предвидел, что рано или поздно литовцы заявят свои притязания и на Южную Русь, если только не удастся теперь же уничтожить их самостоятельности. Он входит в сношения с немцами и поляками[732], но ни те ни другие не оказали ему существенной помощи[733]. Первая борьба[734] в защиту прав Товтивила и Эдивида, шурьев Даниила, не имела решительных результатов: после обоюдного опустошения земель[735] Миндовг просил мира. Шварн Данилович женился на дочери Миндовга[736], а Роман Данилович получил в удел Понеманье, впрочем, в зависимости от Миндовга[737]. Несколько лет продолжался этот мир; Миндовг даже помогал Даниилу в борьбе с возвяглянами[738]. Новая борьба произошла вследствие того, что Василько участвовал, как известно, против воли, в татарском походе на Литву. Миндовг принял это за нарушение мира, и опять началось обоюдное опустошение земель: Василько искал племянника Романа, которого Миндовг приказал схватить и куда-то заключил, и в поисках разорил всю землю Литовскую и Нальщанскую[739]; а Миндовг пограбил окрестности Каменца и Мельницы[740]. Смерть Миндовга, убитого осенью 1263 года, положила конец этой борьбе; в Литве начались безурядицы, продолжавшиеся до самой смерти Даниила. Конец им положил Войшелк, сын Миндовга. С помощью пинских князей ему удалось овладеть Новгородком. Все враги его вскоре были истреблены или бежали: Войшелк – ревностный христианин и бывший монах – вошел в тесные отношения с Васильком и Шварном Даниловичем и все время жил с ними душа в душу[741]. Дважды они ходили вместе в походы: один раз – против внутренних врагов Войшелка, а в другой – на Болеслава Стыдливого[742]. Войшелк вскоре после этого отдал всю Литву Шварну, а сам ушел в Даниловский Угровской монастырь. Через несколько времени он был убит Львом Даниловичем на пиру «завистью, оже бяшеть дал землю Литовьскую брату его Шварнови»[743], а вскоре[744] умер и Шварн, и в Литве опять восторжествовала литовская национальная партия и вокняжился «оканьный и безаконьный, и проклятый, немилостивый Тройден»[745].

Татары одинаково опустошили и Северную Русь, и Южную, но стечение разных благоприятных для Южной Руси обстоятельств поставило их в совершенно различные положения, и, кажется, самим главным из этих обстоятельств было то, что в Южной Руси заправлял в это время всем Даниил Романович.

В то время как севернорусские князья едут на поклон к хану в Орду и там уже начинаются интриги и подыскивания князей друг под другом, князья Южной Руси, собственно Романовичи, как бы совершенно забыли о татарах и стараются только как можно скорее поправить и пополнить весь тот вред, который нанесли стране татары двукратным опустошением: они восстанавливают разрушенные города, строят и укрепляют новые[746] и т. д. Целых 5 лет[747] продолжалась эта кажущаяся независимость Южной Руси. В то время как у хана уже перебывали почти все русские князья, одни Романовичи и не думали этого делать. Наконец, Даниил получил решительное требование или явиться к хану на поклон, признать свою зависимость от него или оставить Галич[748]; Даниил выбрал первое, так как он чувствовал себя еще недостаточно приготовленным, чтобы вынести борьбу с силами целой Орды. «Бысть в печали велице, – говорит летописец – зане не утвердил бе земле своея городы»[749].

Слава имени Даниила имела известное обаяние и на хана[750]; он был принят так, как никто другой из русских князей. Через 25 дней он был отпущен, достигнув всего, чего только можно было тогда достигнуть русскому князю. Все было оставлено в прежнем положении, только Романовичи признали свою зависимость от татар и обязались платить известную дань, собираемую не баскаками, а ими самими[751], но им не нужно было ездить в Орду ни на поклон хану, ни за ярлыками на княжение и т. д.

Эта поездка еще более увеличила значение Даниила в глазах соседей[752]. Но с возрастанием благосостояния внутри и распространением и увеличением его славы извне Даниила все более и более тяготила даже та незначительная, сравнительно, зависимость, в которой он находился. Еще с большим, чем прежде, рвением укрепляет и строит он города, составлявшие в то время главный оплот страны, входит в тесные сношения с папой и принимает королевскую корону и унию. Но время Крестовых походов прошло, и Даниил разорвал всякие связи с папой.

Дорого обошлись Даниилу и Южной Руси эти кратковременные надежды. Весть о короновании Даниила быстро дошла до баскака Куремсы, жившего на левом берегу Днепра, и он напал сперва на Подоль, затем пограбил окрестности Кременца, хотя самого города не взял. При этом погиб какой-то князь Андрей[753]. Но Куремса не отличался ни дарованиями, ни энергией, и Даниил нисколько не опасался его. Пользуясь беспорядками в Орде, он решился даже с одними силами Галичины и Волыни выступить против татар и принудил подчиниться себе все те общины, которые находились в непосредственном подчинении татарам, – Болохово, Возвягль, Потетеревье и пр. Куремса подошел было к Луцку, но было половодье; мост лучане сломали, и Куремса удалился, ничего не сделав.

Такое положение дел продолжалось только до окончания смут, происходивших в это время у татар. Когда же в 1259 году великим ханом утвердился Кубилай, а в Орде – Берке, дела круто повернулись. Слабый Куремса был сменен, и на его место прислан был Бурундай, старый полководец Батыя, человек энергичный, жестокий и к тому же еще очень ловкий и умный политик. Он немедленно приступил к усмирению Даниила. Но Даниил был силен, в его руках, кроме сил всей Юго-Западной Руси, сосредоточивались силы Литвы, так как с Миндовгом он был в самых лучших отношениях. Нужно было сначала как-нибудь рассорить союзников. Внезапно он собирается в поход на Литву и требует, чтобы Даниил шел ему помогать. Требование это захватило наших князей врасплох, сопротивляться не было возможности, нужно было повиноваться. Но Даниил побоялся ехать к Бурундаю[754], а поехал Василько. Литовская земля была пограблена, и цель Бурундая достигнута: добрые отношения между Литвой и Русью были уничтожены.

На следующий год Бурундай приступил к достижению второй и главной своей цели: лишить Южную Русь возможности когда-либо восстать против татар. Князья собрались у Василька и весело праздновали свадьбу его дочери с Андреем Всеволодовичем Черниговским, когда пришла весть, что Бурундай уже вошел в пределы Волыни. Он был уже у Шумска, когда к нему явились Василько, Лев Данилович и владыка холмский Иван. Даниил опять побоялся приехать и ушел сперва в Польшу, а затем в Венгрию. Бурундай, ожидавший главным образом Даниила, принял посольство так грубо, что «владыка стояще в ужасти велице»[755], он потребовал уничтожения укреплений в главных городах, и князья опять должны были повиноваться. Так уничтожены были укрепления Стожка, Данилова, неприступного Кременца, Луцка и, наконец, Владимира. Укрепления этого последнего были так велики, что их пришлось сжечь, «зане не мощно бысть розметати вборзе его величеством»[756]; Бурундаю и этого показалось мало, и он велел раскопать валы и засыпать рвы, окружавшие город. Каким-то чудом спасся любимый город Даниила Холм: Бурундай слишком спешил в Польшу с целью нарушить добрые отношения и между поляками и Русью (так как русские ополчения тоже обязаны были идти с ним) и поэтому не имел времени останавливаться надолго у Холма, города сильно укрепленного, тем более что Даниил и так был уже не опасен.

Таким образом, разом рухнули все планы и надежды Даниила. Пришлось опять оставаться данником, и теперь уже без надежды когда-либо вырваться из-под ига варваров. Несмотря на бессилие Даниила, татары не решились поставить Южную Русь в такое положение, в каком находилась Северная; они боялись доводить Даниила до отчаяния. Все пока было оставлено по-старому. Много помогла, конечно, начавшаяся в это время война в Орде между Берке и Гулагу. Русь отдохнула на несколько лет, но разрушение всех надежд сильно подействовало на Даниила, он перестал заниматься делами правления, быстро и преждевременно одряхлел и умер в 1264 г.

* * *

Во время княжения Даниила и Василька в Южной Руси проскальзывают новые и не имевшие раньше ничего аналогичного явления. Проявляются они в юго-восточном углу Волыни и в смежных с нею землях. Вопрос о них неразрывно связан с вопросом о Болохове и болоховских князьях[757].

Вопрос о болоховских князьях в высшей степени темен. Единственный источник наш, Галицко-Волынская летопись, относится к ним очень неодобрительно и старается как можно короче говорить о них там, где уже их минуть невозможно. При таком состоянии источников, естественно, является неограниченное поле для гипотез. Пока таковых представлено уже довольно много, но ни одна из них не решает вопроса во всей его полноте, так как, объясняя одну часть фактов, она не касается остальных. Вопрос о болоховцах важен для нас пока только в географическом отношении, так как только лишь в том случае, если доказано будет, что их земля составляла часть Волыни, мы будем иметь право коснуться его и в других отношениях.

Местность Болохова определяют главным образом положением городов, перечисленных под 1241 г.; эти города – Деревич, Губин и Кобуд, Городец, Божьскый и Дядьков[758]. Но местностей с подобозвучными именами разбросано множество по всей Руси[759]. Нужно сперва, хотя бы приблизительно, определить местность, где их нужно искать. Болохово появляется впервые в 1150 году: через него проходил Владимирко Галицкий по такому маршруту: из Галича на Болохово, мимо Мунарева[760], к Володареву[761], затем на Перепетово, Ольшаницу[762] и в Киев. Таким образом, ясно, что Болохово находилось где-то между Галичиной и Мунаревом и Володаревом, т. е. или на юге Волыни, или в смежных с ней частях Подолья и Киевской земли[763]. Дальнейший свет бросает на положение Болохова Божский, известный и раньше из летописи. Он находился где-то на границах с кочевниками: «Иди в Божьскый, – говорит Изяслав Мстиславич своему двоюродному брату Ростиславу Юрьевичу, – и постерези земле Руской оттоле»[764]. Он три раза упоминается в тесной связи с Межибожьем[765], положение которого известно, и два раза – с Котельницей[766], положение которой тоже известно. Наконец, окончательно определяет положение Болохова описание похода Даниила на непокорные ему общины[767]. Даниил шел от Галича и сперва взял Межибожье, затем Болохово и потом уже Потетеревье и пр. Таким образом, Болохово находилось между двумя ясно определенными пунктами: с запада Межибожье – с востока Потетеревье. (Поход велся отдельными отрядами, так что Городок, Семоць и Городеск могли и не быть между Болоховом и Потетеревьем). С юга оно до некоторой степени отграничивалось Побожьем, что же касается севера, то здесь мы можем провести довольно точную границу. Течение р. Хомора не принадлежало Болохову, на нем стоял волынский город Каменец[768]. Здесь же был и Колодяжен, разрушенный в 1240 г. татарами[769]. Оба они были сильными пограничными крепостями. Южнее городов волынских мы не встречаем, следовательно, граница здесь пролегла приблизительно по водоразделу между Хомором и Деревичкой. Точнее местность могла бы быть определена сопоставлением имен городов болоховцев с названиями современных местностей; но этот источник, вообще довольно мутный и сомнительный, для данной местности еще мутнее; стоит только вспомнить одну борьбу с турками при Дорошенко, когда край этот обратился буквально в пустыню, не говоря уже о постоянных набегах крымцев. Впрочем, некоторые местности, где, кроме сходства имен, находятся еще остатки древних укреплений, можно с большой вероятностью приурочить к летописным болоховским городам[770]. Таковы Деревичи (летописный Деревич) на Деревичке в Новоград-Вол. уезде, Губино (лет. Губин) на Случи, в том же уезде и Кудинка (лет. Кудин) предместье Нового Константинова[771]. «Таким образом, – говорит г. Дашкевич, – по нашему мнению, Болохово находилось в пункте соприкосновения древних земель Галицкой, Волынской и Киевской и занимало южную часть теперешнего Новоград-Волынского уезда, восточную часть уездов Староконстантиновского и Проскуровского, весь уезд Летичевский и, может быть, также юго-западную часть Житомирского и западную Бердичевского. В теперешней Киевской губернии оно могло простираться и далее на восток, но мы не можем положительно утверждать этого»[772]. Хотя основания, на которых проведены границы г. Дашкевичем, и не везде удовлетворяют требованиям строгой критики, но общее положение их, бесспорно, верно, и ошибки могут быть только в частностях. Г. Молчановский не согласен с этим[773], но, к сожалению, он не мог представить ни одного основательного соображения[774] для доказательства своего мнения, что Болоховская земля находилась в пределах Волыни. Единственная местность, известная здесь раньше, – Божский – никогда не принадлежал Волыни, а тянул к Киеву. Правда, Межибожие, с которым тесно соединен был одно время Божский, в 20-х годах XIII ст. принадлежало к Волыни, но оно могло быть временно оторвано от своего соседа.

Таким образом, Болоховская земля не входила в состав Волынской земли.

Во второй половине XIII века рядом с Болоховом являются и другие общины, стремящиеся добиться автономии. Не будучи в состоянии достичь ее каким-либо другим образом, они добровольно подчиняются татарам. Летописец при этом различает два рода подчинения: «люди татарскии» и «седящыя за татары»[775]. Первые, без сомнения, находились в большей зависимости, чем вторые, хотя, в чем выражалась эта зависимость, мы не знаем. Зависимость вторых, кажется, выражалась в том, что они платили дань, и притом прямо татарам, без посредства какого-либо князя.

Все местности, обнаружившие такие сепаратистские стремления, находились в более или менее близком соседстве с Болоховом, хотя только положение Межибожья и Возвягля[776] известно точно; что же касается прочих, то местностей с именами Городок, Городеск очень много, так что невозможно определить, к какому из них нужно приурочить летописный город; Семоць[777] указывают в деревне Симаках Житомирского или Литинского уездов[778], но точно не определяют; точно так же и Жедячев, хотя отождествление его с Жидовцами на Гнилопяти не имеет ничего невероятного.

Интересно было бы выяснить вопрос, почему стремления к автономии развились и приняли такой своеобразный характер именно в этой местности. Как кажется, одной из причин этих было украинное положение этой местности, дававшее возможность большего развития вечевого режима вследствие того, что центральная власть была слишком удалена; тем более что, находясь на границах Галицкой, Волынской и Киевской земель, общины эти при постоянных междоусобицах князей могли с большим удобством сохранить старое вечевое устройство, чем большая часть других местностей. Затем, при татарском нашествии, к обособлению понудил их просто инстинкт самосохранения, менее чем в прочих местностях связанный традицией: им приходилось или погибнуть первыми под ударами татар, или добровольно подчиниться и, став в даннические только отношения к иноверцам, приобрести полную самостоятельность внутри себя. Немудрено, что они приняли второе. О внутреннем устройстве этих общин мы ничего не знаем; положительно можно утверждать только, что здесь не было ничего, подобного князьям болоховским.

Великое княжество Литовское в XIII–XV вв.

Эти сепаратистские стремления городов Болоховской земли и пр. нашли себе ярого противника в лице Даниила. Уничтожив в 1241 году 7 городов болоховцев, он так же обошелся и с прочими общинами; особенно тяжело пришлось Возвяглю, жители которого «солгаша Шварном, поемше тивуна, не вдаша ему тивунити»[779]. Даниил «и город зажьже, люди же изведе и вдасть я на подел, ово брату си, ово же Лвови, другия Шварнови»[780]. Впрочем, при последовавшем затем разгроме Волыни Бурундаем, общины эти опять приобрели автономию: Мстислав Данилович «одержа землю свою величеством олны по татары, а семо по ляхы (и) литву»[781]. Но так как они более не соприкасались с Юго-Западной Русью, где после смерти Даниила не было уже больше «собирателя земли», и интересы страны обратились к северу, откуда грозили литовцы, то летопись о них не упоминает, и они навсегда исчезают из истории.

В 1264 году умер Даниил Романович. Он был, бесспорно, великий, гениальный человек, но все-таки он был сыном своего века; он не понимал всего вреда дробления страны на уделы и разделил свои земли между двумя старшими сыновьями: Лев получил Галич, Перемышль и Дрогичин[782] с тянувшей к нему землей; Шварн – Холмско[783] —Бельзскую[784] землю, наконец, третий сын Даниила, Мстислав, получил уже позже от Василька или даже, может быть, сына его Владимира Луцк, Дубно и Стожек.

Во главе семьи стал теперь Василько Романович, но согласие и единодушие со смертью Даниила исчезли навсегда; яблоком раздора были, как и всегда, волости. Лев Данилович, которому от отца перешло стремление к собиранию земли, стремление очень симпатичное, если бы оно не сопровождалось другими, в высшей степени отталкивающими, чертами характера – трусливостью, жадностью и полною неразборчивостью в выборе средств – Лев был недоволен, что младший брат его Шварн владеет лучшими, как ему казалось, землями, и он начинает уклоняться от участия в общих предприятиях; так в 1268 году Шварн, Василько и сын его Владимир участвуют в походе Войшелка на Болеслава Стыдливого, Лев же отказывается принять в нем участие[785]. Когда Войшелк отдал всю Литовскую землю Шварну, Лев убил его «завистью»[786]. После смерти Шварна, он становится в тесные отношения к Тройдену, представителю национальной партии в Литве, постоянному врагу Владимира Васильковича – Тройдену, которого летописец сравнивает с Антиохом, Иродом и Нероном. Затем он первый из южнорусских князей призвал себе на помощь татар.

Вскоре после смерти Шварна, в 1271 году, умер и Василько Романович. На Волыни сел сын его Владимир, «правдолюбием светяся ко всей своей братьи, и ко бояром и ко простым людемь»[787].

После смерти Василька рознь в потомстве Романа усиливается. Против общих врагов они еще сражаются вместе, но о том дружеском единении, какое было между их отцами, нет и помину. Вместе идут они на помощь Болеславу Стыдливому, воевавшему с князем Братиславским, вместе затем посылают войска на ятвягов. Но, чуть только интересы их разошлись, они чужие друг другу. Нужно заметить, что единственным виновником такого положения дел был Лев Данилович.

Из всех подвигов Льва тяжелее всего обошлось Южной Руси и особенно Волыни призвание татар. Это случилось при следующих обстоятельствах. Тройден сперва находился в большой дружбе с Львом, а с Владимиром вел мелкую войну[788] (когда-то отец его в битве, вероятно, при оз. Небле[789], убил трех его братьев), но затем он поссорился со Львом и пограбил его город Дрогичин. Тогда Лев, не доверяя братьям, обращается за помощью прямо к татарам. Этот поступок, ни в каком случае не оправдываемый обстоятельствами, был причиной неисчислимых бед для Южной Руси. Обратившись теперь к татарам за помощью, Лев подал им повод и на будущее время вмешиваться в дела Романовичей, и с этих пор история Волыни наполнена известиями о татарах и том зле, которое они причиняли ей при каждом своем посещении. «Осташа же татарове друзии, – рассказывает летописец, – у Володимера кормити любивее коне; си же учиниша пусту землю Володимерьскую, не дадяхуть бо из города ни лезти в зажитье; аще ли кто выехашеть, овы избиша, а другия поимаша, а иныя лупяхуть и коне отимахуть, и во городе изомре в остою, Божиимь гневом, бесчисленное множество»[790]. Отношения их к князьям Южной Руси все более и более подходят к тому образу поведения, который они уже приняли относительно князей Северной и Восточной Руси, так что летописец имел полное право сказать: «Тогда бяхуть вси князи русции в воли татарской покорени»[791].

Поход этот не привел ни к чему, несмотря на то что силы собрались огромные: кроме Романовичей, пришли князья заднепровские – Роман и сын его Олег Брянские, Глеб Смоленский и многие другие, наконец, пришло и татарское ополчение. Не дождавшись прихода союзных князей и желая сам поживиться всей добычей, Лев напал на Новгородок, но взял только «окольный город». Пришедшие же затем князья так возмутились его жадностью, что немедленно разошлись по домам[792]. Тем дело на этот раз и кончилось.

Лев Данилович на фоне города Львова. С портрета Л. Долинского, XVIII в.

Через несколько времени опять произошло столкновение с Литвой. Часть пруссов, теснимая на родине рыцарями, переселилась с позволения Тройдена на юг и получила на жительство Слонимскую и Городенскую земли. Появление новых воинственных соседей заставило князей призадуматься, общая опасность соединила их, и Владимир вместе со Львом отправились и захватили Слоним. Литовцы пограбили окрестности Каменца, а Владимир – Турийск и села по Неману. Затем они помирились, но Владимир сейчас же начал укреплять свои границы с этой стороны. Таким образом получил, между прочим, свое начало и город Каменец-на-Лосне, основанный в 1285 году[793].

В это время впервые проявились последствия близорукой политики Льва; хан Ногай, узнав, что князья примирились с литовцами, – а это было, конечно, невыгодно татарам, – присылает к князьям послов с такою речью: «Всегда ми жалуете на Литву; осе же вы дал есмь рать и воеводу с ними Мамъшея, пойдете же с ними на вороги свое»[794]. Предложение это имело такой характер, что отказаться от него было очень опасно, и князьям волей-неволей пришлось идти воевать литву. Поход окончился разграблением татарами Новгородка и осадой Городна, но Тройден знал, что участие наших князей была вынужденное, и не мстил им.

В 1279 году умер Болеслав Стыдливый[795]. Сыновей у него не было, а были только племянники. Предвидя, что в Польше начнутся междоусобицы, Лев заявляет и свои притязания сперва на всю землю Болеслава, а потом – только на «город на Вкрайни», т. е. Люблин, которым одно время владел Даниил Романович. Избран был Лешко Казимирович Черный, князь Серадзьский, и Лев, как и нужно было ожидать, не получил ничего. Тогда он опять обращается к Ногаю за помощью и, конечно, получает ее. В походе принуждены были принять участие и Владимир Василькович и Мстислав Данилович с сыном своим Даниилом[796]. Поход был совершенно неудачен; не сделав ничего серьезного, князья потеряли много войска в бесполезных стычках, много денег на военные расходы и вернулись с «великим бесчестьем».

Через несколько времени Владимир Василькович и Юрий Львович помогали Конраду Мазовецкому, которого жестоко оскорбил его родной брат Болеслав; между прочим они взяли любимый город Болеслава, богатый Гостынин. Вскоре после этого князья должны были участвовать в походе татар в Венгрию; дома оставался один больной Владимир, да и то без войска, так как дружина его ушла с татарами. Болеслав, пользуясь этим, пограбил окрестности Щекарева и Берестья по р. Кросне и захватил «село на Вкраинице» Воинь; но в это время вернулся Лев, Владимир призвал на помощь литовцев, и с их помощью они отбили неприятелей, а затем и сами пограбили около Вышгорода и Люблина и взяли г. Сохачев.

Поход татар на Венгрию не удался совершенно. Большая часть татар Телебуги погибла при переходе через Карпаты, и он должен был вернуться, не перейдя их. В каком положении возвратились русские полки, летописец умалчивает. Точно так же не удался и поход на Польшу, предпринятый в 1287 г.[797]: Татары шли двумя отрядами и только мешали друг другу; они пограбили Польшу, но еще больше принесли вреда Руси. Остановившись у Владимира, а затем у Львова, они страшно опустошили землю, так что в одной Львовской земле погибло, как говорит летописец, 12 с половиной тысяч человек.

Замковый холм в Сохачеве. Современный вид

Владимир в этом походе уже не участвовал, он был очень болен: у него был, как кажется, рак нижней челюсти. Последние два года своей жизни он уже отказывался от военных походов и проводил время в Каменце или в своих загородных дворцах – Любомле и Рае. Детей он не имел и во избежание всяких междоусобиц после своей смерти уступил заранее землю свою Мстиславу Даниловичу, хотя не позволял ему самовластно распоряжаться здесь до своей смерти. Для того чтобы после его смерти прав Мстислава не мог никто оспаривать, он оставил ему землю по формальному завещанию. Таким же завещанием он оставлял своей жене г. Кобрин, Городло и несколько сел. Устроивши все свои земные дела, он промучился еще год и умер в Любомле 10 декабря 1288 года[798].

Владимир Василькович – это одна из симпатичнейших личностей не одного только своего времени. Высокообразованный, умный человек, он хорошо понял, что необходимо для страны в это тяжелое время. Он не начинает бесполезных войн с соседями, а старается по возможности держаться вдали от всяких споров и раздоров и предпочитает охранять только свою землю. Он не щадит усилий для этого. С одной стороны, он строит новые города на плохо защищенных окраинах и укрепляет старые (напр., Каменец-Лосненский, Берестье)[799]. С другой стороны, он ставит себя в такие отношения к соседям, что все его уважают. Когда ему нужна была помощь литовцев, они с готовностью предложили свои услуги: «Володимере, добрый княже, правдивый! Можем за тя головы свои сложити; коли ти любо, осе есмы готовы»[800]. Конрад Мазовецкий находится к нему в сыновних и даже, как будто, зависимых отношениях: «Господине брат мой! – говорит он. – Ты же ми был во отца место, како мя еси держал под своею рукою, своею милостью; тобою есмь, господине, княжил и городы свое, держал, и братьи своей отъялся есмь, и грозен был»[801]^{, —} и затем просит его заступничества у Мстислава. Лев, Юрий и Мстислав тоже уважают его. Мстислав «бьет челом перед ним»[802] и говорит ему: «Господине брате, яз есмь во твоей воли, а дай ми тя Бог имети аки отца собе, и служити тобе со всею правдою до моего живота»[803], и в другой раз: «Мьстислав удари челом, – рассказывает летописец, – противу словом брата своего, река: ты же ми брать, ты же ми отець мой Данило король, оже мя еси принял под свои руце; а что ми велишь, а яз рад, господине, тебе слушаю»[804]. Лев и Юрий только просят у него волости, прикрываются различными выдумками, но не осмеливаются при жизни его напасть на его земли, между тем как, сейчас же после его смерти, Юрий уже захватывает Берестье. Да иначе и быть не могло, так как это был не только человек с твердым характером, но и человек в высшей степени честный, добрый и благородный. Во время голода 1279 года, когда хлеб не уродился на Руси и в Польше, Литве и Ятвяжской земле, Владимир не отказал ятвягам, исконным врагам Руси, умиравшим от голода, в хлебе. Когда он умер, то по нем плакали не только владимирцы, но и иноземные купцы, жившие во Владимире, «Жидове плакахуся, – по картинному выражению неизвестного автора вставочного эпизода о болезни и смерти Владимира, – аки и во взятие Иерусалиму»[805]. Не любя войны, видя в ней одно из величайших зол в жизни, он предпочитал мирные занятия; он старался развить торговлю: во время его смерти во Владимире жили «немцы, сурожци, новгородци и жидове» – страна богатела. Он созидал церкви в различных городах, посылал в них драгоценную утварь и украшения и между прочим в церковь Св. Богородицы во Владимире, в монастырь Св. Апостолов и в кафедральный собор в Перемышле послал собственноручно переписанные Евангелия, «зане бысть книжник велик и философ»[806].

Вот как характеризует Владимира тот же неизвестный автор: «Сий же благоверный князь Володимерь… глаголаше ясно от книг, зане бысть философ велик, и ловець хитр, хоробор, кроток, смирен, незлобив, правдив, не мьздоимець, не лжив, татьбы ненавидяще, питья же не пи от воздраста своего. Любовь же имеяше ко всим, паче же и ко братьи своей, во хрестьном же целованьи стояше со всею правдою истиньною, нелицемерною… иже не помрачи своего ума пьяньством, кормитель бо бяшеть черньцемь и черницам и убогим, и всякому чину яко возлюбленый отець бяшеть, паче милостынею бяше милостив»[807].

Не успели похоронить князя Владимира, не успел Мстислав, не присутствовавший при погребении, въехать во Владимир, как Юрий Львович, которому еще прежде покойный князь отказал в волости, теперь с помощью некоторых «молодших» бояр захватил Берестье, Бельск и Каменец. Мстислав обратился сперва к нему с требованием очистить его города, затем к его отцу Льву и пригрозил, что он уже послал за татарами. Это так испугало Льва, что он, в свою очередь, пригрозил сыну лишением наследства. Юрий принужден был уйти, но прежде, в бессильной злобе на дядю, разграбил все его поместья в этих городах. Этой твердостью Мстислав с самого начала добился уважения соседей и занял между ними то же место, какое занимал Владимир Василькович. Так, Конрад Мазовецкий, стоявший в сыновних, так сказать, отношениях к Владимиру, встал в такие же отношения и к Мстиславу. Еще в 1288 году, когда умер Лешко Черный[808], Конрад добивался Люблина, но ему не удалось овладеть им; теперь же он обращается за помощью к Мстиславу и овладевает Сандомирской землей «и тако седе Кондрат князь в Судомире князем Мстиславом, сыном Королевым, и его помочью»[809].

На 1292 году прерывается наш главный источник, Галицко-Волынская летопись. О дальнейшей судьбе Волыни мы имеем только отдельные, отрывочные известия, так что цельной, обстоятельной картины судеб и положения Волыни мы решительно не можем составить и принуждены говорить обо всем только в общих чертах.

Мстислав, как кажется, всю жизнь сохранил свое положение всеми уважаемого князя; так, вышли какие-то недоразумения между ним и литовскими князьями Будикидом[810] и Буркивидом, и они без битвы уступают ему Волковыск. Подобно своему предшественнику, он старается улучшить положение своего княжества: он занимается укреплением (Черторыйск)[811] и украшением (гробница своей бабке, жене Романа) городов и т. д. Когда он умер, решительно неизвестно. Что сталось с его сыном Данилом – тоже. Из приписки на одном Евангелии (из Румянцевской библиотеки) видно, что в 1376 г. в Холме княжил Юрий, сын Даниила Холмского[812]; весьма возможно, что этот Даниил и есть именно Даниил Мстиславич, который был вытеснен из своей отчины, собственной Волыни Юрием Львовичем.

Юрий I Львович после смерти своего отца, в 1301 году[813], объединил в своих руках Галицкую землю и Волынь и был таким образом самым сильным и богатым князем во всей Руси. Он принял королевский титул и титуловался «rex Russiae et princeps Lodomeriae»[814].

Казалось, что Южная Русь сразу достигла того единства и цельности, которых Северная добилась двухвековыми усилиями, но, к несчастью, и сам Юрий, и его преемники не были достаточно сильны духом и талантливы, чтобы удержать ее в целости и оборонять от врагов. Внезапное прекращение дома Романовичей сразу отдало Южную Русь в добычу соседям.

О событиях внутренней жизни страны за это время мы не имеем почти никаких сведений. Несколько больше известно нам об отношениях, в которые стала Волынь к своим соседям. В самом начале княжения Юрия произошло столкновение с поляками, следствием которого была потеря Юрием Люблина, недавно перед тем приобретенного им. Люблин был захвачен им в промежуток между 1292 г. (прекращение Гал.-Вол. летописи) и 1302 г.[815], когда он был отнят поляками. Затем и впоследствии, в междоусобицах в Польше и в войнах литовцев с поляками, часто встречаются отряды русских, но были ли это вспомогательные отряды Юрия или просто шайки, набранные воюющими сторонами, решить трудно.

Прорисовка княжеской печати с лицевой стороны с портретом Юрия I Львовича

С орденом Юрий поддерживал союз, заключенный еще его отцом, вследствие чего часто[816] вторгался в земли литовцев, с которыми орден вел неустанную борьбу[817].

В 1315 году произошло столкновение между Юрием и братом Великого князя Литовского Витеня Гедимином[818]. Гедимин одержал верх, захватил Берестье и Дрогичин, затем осадил Владимир, который был столицей Юрия; между тем Юрий получил вспомогательный отряд татар, напал на него, был разбит и пал в битве. Владимир спасся от разорения только тем, что в это время Гедимин получил известие о смерти брата и поспешил в Литву утвердиться на престоле. Дело кончилось потерей Берестейской и Турово-Пинской земель[819].

У Юрия остались два сына, Андрей и Лев. О княжении их мы знаем так же мало, как и о княжении их отца. Кажется, первое время они княжили вместе, а затем разделились: Андрей из Волынских земель получил Владимирскую, а столицей Льва был Луцк[820].

Оба князя во всем продолжали политику своего отца; точно так же, как и он, они были в тесной дружбе и союзе с орденом и во враждебных отношениях с Литвой. В 1316 г. они возобновили союзный договор с орденом, по которому обязались защищать орден от татар и «других врагов». До нас дошел только обнародованный договор. Кроме того, существовал еще другой – относительно этих «других врагов», под которыми, конечно, подразумеваются литовцы и поляки[821]. Затем в 1320 г. заключен был новый договор от имени одного только князя Андрея «Ducis Wladimiriae et Russiae». Договор этот имел чисто торговое значение. Под конец княжения Андрея между ним и орденом произошли какие-то крупные неудовольствия, так как при возобновлении союза в 1325 году[822] Юрием II в грамоте, при перечислении предков князя, находившихся в дружбе с орденом, ни слова не сказано об Андрее, между тем уместнее всего было бы в этой грамоте указать на то, что и в последнее время они жили мирно между собой (так сделано в грамоте 1324 года[823]). Следствием, как кажется, первого договора была известная нам из литовских источников борьба с Гедимином. Пользуясь войной Гедимина с орденом, Лев Луцкий вторгнулся в Литву с целью овладеть Подляхией[824]. На первых порах это ему и удалось, но потом Гедимин отнял опять эту область, вторгнулся на Волынь, разбил Льва и заставил его бежать из страны. Он ушел к своему родственнику, князю Брянскому, но уже вскоре возвратился, так как в 1324 году Владислав Локетек сообщает о смерти обоих братьев[825]. По отношению к Польше князья держались мирной политики[826] и, как кажется, заключили с Владиславом такой же договор, как и с орденом; по крайней мере, дружественное чувство к нашим князьям проглядывает в письме Локетка к папе, описывающем их смерть: «Hinc est, – пишет Владислав, – quod Sanctitati Vestrae insinuatione praesentium cum dolore reverentius intimamus, quod duo ultimi principes Ruthenorum de gente schismatica, quos immediatos pro scuto inexpugnabili contra crudelem gentem Tartarorum habebamus, descesserunt ex hac luce»[827]. Кроме того, остались некоторые следы католической пропаганды, направлявшейся из Польши[828]. Наконец, из вышеприведенного письма мы узнаем, что князья вели, не без успеха, войну с татарами.

После смерти обоих братьев Волынь осталась по-прежнему разделенной на две части: Западная Волынь с Владимиром и Галиция остались за сыном Андрея Юрием II, восточная – с Луцком принадлежала зятю кн. Льва Любарту Гедиминовичу, мужу его единственной дочери, носившей очень странное имя Буши. Есть мнение, что Лев принужден был отдать свою дочь за Любарта вследствие мирных условий своих с Гедимином. Едва ли можно согласиться с этим, если припомнить ту любовь и уважение, которыми пользовался Любарт на Волыни и которые едва ли были бы возможны, если бы он был навязан волынцам против их воли. Вернее предположить, что брак был действительно следствием мира, но что он был заключен с обеих сторон совершенно добровольно, для большего упрочения мира. О деятельности Любарта до смерти Юрия II мы не знаем решительно ничего; о самом Юрии нам известно тоже очень мало.

Время княжения Юрия ознаменовалось фактом, не имевшим себе ничего подобного во всей предыдущей истории Волыни, – именно особенным развитием боярства и ограничением им власти князя. Как кажется, Юрий остался после смерти отца еще малолетним и впоследствии не отличался особым развитием тех качеств, которые необходимы всякому правителю, таким образом, опекуны, заправлявшие делами в малолетство князя, удержали свою власть и после его совершеннолетия. Какова была деятельность и какое значение имели эти опекуны-бояре во внутренней жизни княжества, точно мы не знаем; вероятно, без их утверждения не обходилось ни одно важное предприятие. В сношениях же с другими государствами они утверждали заключаемые акты своими подписями и печатями. Такого значения они достигли не сразу: в первых грамотах, дошедших до нас от времени правления Юрия, мы подписей боярских не видим, появляются они впервые в грамоте 1335 года: князь Юрий «ex dono Dei natus Dux et Dominus Russiae» дает грамоту от имени своего «cum nostris baronibus, nec non commilitaribus»[829]. Что касается состава этой боярской думы, то он, как кажется, был совершенно случайный; сюда входили и высшие духовные лица, и высшие придворные чины, и государственные чиновники, и, наконец, просто представители знатнейших местных фамилий. Что состав совета был случаен[830], мы выводим из сравнения состава лиц, подписавшихся на первой грамоте 1334 года и на второй – от 20 октября 1335 года. На первой грамоте, писанной во Львове, подписался епископ Галицкий Феодор, между тем как на второй, выданной из Владимира, его подписи нет; придворные чиновники – дядька князя[831] Димитрий и надворный судья, сперва Хотко, а затем Васко Кудринович подписались на обеих грамотах. Обе же грамоты подписали Михайло Елеазарович и Борис Кракула, сперва не имевшие никакой должности, а потом, в 1335 г., получившие первый – воеводство в Бельзской земле, а второй – в Львовской земле; остальные подписались по одному разу. То, что во второй грамоте подписались воеводы Бельзский, Перемышльский, Львовский и Луцкий[832], нужно приписать случаю, так как во всяком случае воеводы не могли участвовать постоянно в совете.

Замок Любарта Гедеминовича. Современный вид

Высшей степени своего развития получило боярство в последние годы правления Юрия II, и особенно во время беспорядков, последовавших за смертью Болеслава Тройденовича. В эту пору оно представляет полную аналогию с боярством галицким во время детства Романовичей.

От времен Юрия II мы имеем четыре грамоты 1325, 1327, 1334 и 1335 годов[833]. Все они имеют почти одинаковое содержание: подтверждается союз с орденом на тех же основаниях, на каких он был заключен с его предшественниками Романом, Даниилом, Львом, Юрием и Андреем.

Об отношениях к Литве и Польше мы ничего не знаем; можно догадываться, что особенно значительных столкновений не было, а, как обыкновенно, происходили мелкие грабежи с обеих сторон.

С венграми в 30-х годах произошло более серьезное столкновение. Русские помогали валахам в их борьбе с венграми. Борьба велась наездами: разграбив несколько деревень, они исчезали в горы. Король Карл решился наконец прекратить эти грабежи и в 1332–1334 годах предпринимал походы в Галицию, кажется, увенчавшиеся успехом[834].

Наконец, отношения к татарам были преимущественно враждебные. Об этом можно заключать отчасти и потому, что татары за это время часто нападали на Польшу и Литву[835], а для этого нужно было прежде столкнуться с Русью; кроме того, известно, что и предшественники его были «щитом непобедимым» для их западных соседей. Перевес, кажется, в большинстве случаев был на стороне Руси; биограф митрополита Петра говорит, что Волынь в это время пользовалась благосостоянием «по многих ратех»[836]; «рати» эти были, очевидно, с татарами, так как иначе в иностранных источниках было бы хоть какое-нибудь указание.

В 1336 году, как это вообще принято, хотя утверждать этого мы не можем, умер последний представитель старшей линии Изяславичей. Прямых наследников не было, и все окружные владетели пришли в движение; одни из них выставили своих кандидатов или сами явились ими, другие помогали тем или другим из них.

Ближе всех к умершему князю стоял представитель младшей линии Даниловичей, Юрий Данилович Холмский, приходившийся ему двоюродным дядей[837]. Второе место занимали другие Рюриковичи, уцелевшие до сих пор; это были потомки Ярослава Изяславича Луцкого; с течением времени они захудали и частью сошли в ряды боярства, частью княжили еще в микроскопических своих уделах; таких князей в это время было довольно много[838], хотя большинства из них мы не знаем даже по именам. Все эти князья не могли предъявить своей кандидатуры, так как они были непопулярны, а с оружием в руках поддержать себя они не могли, так как недостаточно были сильны для этого; и их роль в предстоящей борьбе состояла в том, что они старались сохранить только то, чем владели раньше. Затем следовал Болеслав Тройденович. Он был сын мазовецкого князя Тройдена Болеславича, который еще в 1310 году женился на Марии, дочери Юрия Львовича[839]. Болеслав Тройденович княжил в какой-то части Волыни, которую ему выпросила мать его у своих братьев Андрея и Льва или, может быть, у племянника Юрия II. Этот удел был, по весьма вероятному предположению Шараневича, Побужье, прилегающее к Мазовии[840]. Воспитывался он в православии, но, окруженный постоянно католиками, сохранил его только до смерти матери, после же немедленно принял католичество. Немалую роль в этом играл Владислав Локетек[841]. Это был сильнейший претендент, так как он пользовался поддержкой Литвы и Польши, будучи мужем Марии, третьей дочери Гедимина, а с другой стороны Владислав Локетек приходился ему двоюродным дедом (pronepos), а его преемник Казимир Великий – свояком, так как он был женат на другой дочери Гедимина[842]. При жизни Болеслава Казимир его поддерживает и предъявляет свои права только после его смерти[843].

Печать Болеслава Тройденовича

Последним претендентом является Любарт Гедиминович, женатый на Буше, дочери Льва Юрьевича и уже владевший Луцкой землей[844].

Что касается венгров, то хотя они и имели права на Галицкую землю, так как когда-то королевичи Андрей и Коломан занимали галицкий стол, но в данное время король был занят внутренними безурядицами, и, несмотря на то что в Галицкой земле существовала еще боярская партия, желавшая видеть у себя на столе венгерского принца и делавшая предложения королю в таком смысле, Венгрия не представила своего кандидата[845].

Наконец, хан Узбек, пользуясь безурядицами, послал было одного за другим двух наместников «reges satis idoneos», как выражается флорентинец Виллани[846], но они оба погибли от яда. Узбек не был в состоянии теперь отомстить и оставил Южную Русь в покое.

Таким образом, Южная Русь в 1337 году представляла такую картину: с одной стороны, на Побужье, сидит непопулярный своим характером и особенно переходом в католичество Болеслав Тройденович, но зато он пользуется поддержкой поляков и литвы; с другой стороны, в Луцкой земле, княжит более популярный, но менее сильный Любарт Гедиминович. Представители младших линий княжеского дома робко предъявляют также свои права. Между тем в обеих столицах, Владимире и Львове, идет ожесточенная борьба партий. Эта борьба продолжалась два года, так как еще в 1338 г. к королю венгерскому приезжал какой-то боярин князь Лохта и звал его на стол[847]. Дело кончилось тем, что Болеслав занял, как кажется, всю Галицкую землю, а Владимирская и Луцкая земли достались, не без упорной борьбы с Изяславичами, Любарту[848].

Болеслав недолго княжил во Львове. Натянутые отношения к нему народа быстро превратились в ненависть. Болеслав – католик, не любил ничего русского, окружил себя иностранцами, на которых и сдал все дела: наконец, развратное поведение его довершило все: составился заговор, и Болеслав Тройденович был отравлен[849]; он умер в 1340 году, не просидев и двух лет на княжеском столе.

Партийная борьба возгорелась с новой силой, и все шансы были теперь на стороне Любарта, как православного и владельца всей Волыни. Но тут вмешался Казимир Великий, приходившийся свояком Болеславу и имевший давнишнее право на Галицкую землю, так как некогда, по Зпишскому договору, часть ее принадлежала Польше. С этих пор начинается продолжительная борьба Любарта с Казимиром и затем с Людовиком Венгерским, борьба, тянувшаяся всю жизнь Любарта. Каждый из борящихся старался объединить в своих руках всю Галицко-Владимирскую землю. При описании истории Волыни при Любарте только эта сторона ее и может быть прослежена с довольно удовлетворительной полнотой; что же касается других сторон деятельности Любарта, то мы о них не имеем почти вовсе никаких известий, благодаря, с одной стороны, характеру наших источников и, с другой стороны, тому, что борьба за Галич, а затем за Владимир так же поглощала все другие интересы Любарта, как столетие назад у Даниила.

С небольшим отрядом Казимир внезапно появился в галицких пределах, захватил Львов[850]; затем, собравши больше войска, овладел Перемышлем, Любачевом, Галичем, Теребовлем и Тустанью[851] и дошел даже до Кременца на Волыни. Таким образом, он сразу овладел всей Галицкой землей[852].

Естественно было ожидать, что ни Любарт, ни сами жители Галицкой земли не отнесутся равнодушно к такому захвату, и Казимиру предстояла долгая борьба. Брожение началось прежде в самой стране. Перемышлем в это время владел или, может быть, управлял только старый боярин еще Андрея Юрьевича, княжеского происхождения, Дмитрий Дедко или Детко[853]. Неизвестно, вследствие каких причин, весьма вероятно потому, что Казимир не исполнил своих обещаний относительно Галицкой земли, так как едва ли он мог одной силой оружия овладеть целой страной в один поход, но Дмитрий соединился с Даниилом, князем Острожским, родоначальником этой знаменитой фамилии, и вместе отправили посольство с просьбой о помощи к хану Узбеку. Это было еще в 1340–1341 годах, но в это самое время хан Узбек умер, в Орде начались междоусобицы, и, только когда они утихли и на престол вступил новый хан Джанибек, на помощь им явился отряд татар, к ним присоединился, без сомнения, и Любарт с силами Волыни. Поход окончился изгнанием польских гарнизонов из галицких крепостей и опустошением привислянской Польши[854].

Казимир III Великий. С портрета М. Баччарелли

Этот поход не доставил, однако, Галицкой земле самостоятельности. Во избежание новой войны с Казимиром, которая необходимо должна была произойти, Дмитрий Детко заключил с ним какой-то мир, о котором мы знаем из дошедшей до нас грамоты его к торнским купцам; в этой грамоте Детко убеждает их приезжать, как прежде, торговать, уверяя их, что страна уже успокоена[855]. По этому миру Галицкая земля стала в известные зависимые отношения к Польше.

В течение почти шести лет мы не встречаем указаний на какую бы то ни было борьбу. Кроммер, впрочем, сохранил известие о мирном договоре, в существенных чертах схожем с известным нам договором, текст которого сохранился. По этому договору Владимирская, Луцкая, Бельзская, Холмская и Брестская остаются во владении прежних владельцев, князей литовских; Юрий Наримунтович владеет Кременцем, и Галицкая земля остается за Казимиром[856]. В таком положении дела стояли до 1349 года[857], когда Казимир почувствовал себя в состоянии нанести решительный удар Любарту, который не успел еще оправиться от того страшного поражения, которое нанесли ему с братьями рыцари на берегу р. Стравы за год перед этим[858] в походе, предпринятом вел. кн. Ольгердом. Пользуясь бессилием Любарта и раздорами его с мелкими князьками Изяславичами, он привлек их на свою сторону и легко овладел Владимиром, Луцком, Берестьем и многими другими городами. Наконец, он осадил и после продолжительного сопротивления принудил к сдаче последний державшийся еще город – Холм, где засел известный своей храбростью Юрий Данилович. Завладев им, Казимир распорядился чрезвычайно умно: предвидя, что Любарт не оставит дела в таком положении, и пользуясь поддержкой братьев, рано или поздно возвратит себе отнятые им земли, он отдает их прежним владельцам[859] на известных условиях[860] и в то же время укрепляет и снабжает сильным гарнизоном Берестье, как, так сказать, ключ к Волыни, и Львов – центр Галицкой земли.

Страшная моровая язва 1349–1352 годов помешала Любарту немедленно начать борьбу, но, как только она прекратилась, Любарт с братьями Ольгердом и Кейстутом вступили в пределы Владимирской земли. Многие города сдались добровольно, так как жители не симпатизировали полякам, а из остальных, где были польские гарнизоны, они должны были выйти после более или менее продолжительной осады. Таким образом, в скором времени в их руках уже были города Владимир, Берестье, Холм и Бельз[861]. Движение князей удержал один Львов, который, благодаря новоустроенной Казимиром каменной крепости и громадному гарнизону, представлял солидную силу. Встретив здесь серьезный отпор, они повернули на север, ворвались в самую Польшу и опустошили земли Луковскую, Сандомирскую и Радомскую. Происходило много стычек, но решительной битвы не было.

Любарт не оставлял еще надежды овладеть и Галицкой землей, но ясно было, что сил одной Литвы и Волыни будет недостаточно для этого, тем более что всех сил Литвы нельзя было двинуть, так как тогда Северная Литва осталась бы совершенно беззащитной от нападений рыцарей. Решено было просить помощи у хана Джанибека.

Усиление Литвы уже давно беспокоило Великого князя Московского Симеона Ивановича; находясь в самых лучших отношениях с ханом, он представил ему, как опасно усиление литовцев для Орды, и убедил его не только не помогать литовским князьям, но и выдать ему послов их, князей Кориата и Симеона Явнутьевича. Только за большой выкуп выпустил Симеон литовских послов. Чтобы обеспечить себя с этой стороны на будущее время, Ольгерд и Любарт женились па родственницах Симеона: Ольгерд – на Ульяне Тверской, а Любарт – на Анне, кн. Ростовской. Теперь уже и сам Симеон присоединяется к ходатайству литовских князей, и благодаря его влиянию они получили значительный отряд[862]. Казимир тоже не терял времени. По его просьбе папа пожертвовал 1/₁₀ часть церковной десятины, собираемой в Польше, на военные расходы; а когда надежда обратить в католичество князя Кейстута[863], остававшегося язычником, исчезла, так как он отверг предложения папы и присоединился к братьям, то папа приказал архиепископу Гнезненскому и епископам Краковскому и Братиславскому объявить Крестовый поход на схизматиков и татар с обычными льготами крестоносцам[864]. С другой стороны, Казимир возобновил договор с Людовиком и Стефаном Венгерскими, по которому эти последние уступают ему свои права на Галицкую землю и обязываются помогать ему в случае чьего-нибудь нападения на нее, а взамен того Казимир обещает, в случае если он умрет бездетным, завещать Галицкую землю вместе с Польшей королю венгерскому[865].

Любарт Гедеминович. С гравюры XVI в.

Военные действия начались нападением татар сперва на Покутие, а затем на Венгрию. Борьба продолжалась до 1354 года и кончилась неудачно для Любарта и его братьев. Татары были разбиты воеводой Седмиградским Андреем и прогнаны из пределов Венгрии. В то же время силы литовских князей разделились, так как Казимиру удалось убедить Великого магистра ордена, что усиление Литвы опасно и для него; таким образом, против Казимира были теперь только силы Любарта, Явнутия, Кейстута и нескольких еще мелких князьков, а Ольгерд, Кориат и Патрикий остались на севере охранять землю от рыцарей[866]. Князья были сбиты на всех пунктах. Наконец, Любарт был осажден во Владимире и обманом захвачен в плен; через несколько времени он был выпущен на свободу за порукой Кейстута[867]. Но в это время роли меняются – перевес оказывается уже на стороне литовских князей, так как венгры ушли домой, а на помощь Любарту пришел Ольгерд с свежими силами; Казимир принужден был выйти из пределов Волыни. Вскоре после этого заключено было перемирие на два года, по условиям почти совершенно сходное с заключенным раньше, в 1347 году. За Казимиром остается Галицкая земля; князья литовские удержали за собой всю Волынь; Юрий Наримунтович сохранил в своих руках сильнешую крепость на Волыни, Кременец, в зависимости от короля и князей литовских как пункт, владение которым обеспечивало владение всей Юго-Западной Волынью. Владеть им он мог до заключения полного мира, а до тех пор не имел права укреплять его; вообще запрещено было строить новые укрепления и возобновлять старые как на Волыни, так и в Галицкой земле. Наконец, чтобы обеспечить на будущее время такой раздел земель, было сделано следующее условие: литовцы не могут помогать татарам в их походах на Галицкую землю, а поляки – венграм, если они предпримут поход на земли, «што Литвы слушают»[868].

Вскоре после заключения этого перемирия Любарт окольными дорогами прошел к Галичу, взял его и опустошил; затем, через несколько времени, сделал новый набег на Польшу и зашел так далеко, что боялись, чтобы он не взял Плоцк; оба набега были так быстры и неожиданны, что Казимир не успел даже собрать войск и Любарт беспрепятственно воротился с добычей. Война возобновилась. В общем, как описывают ее польские источники, она очень сходна с войной 1354 года, так что можно было бы сомневаться в том, что она на самом деле происходила, и принять ее как следствие особого приема Длугоша и некоторых других польских авторов, которые часто один и тот же факт разбивают на части и ставят их под разными годами; но в данном случае этого не было, так как борьба эта подтверждается документальными данными. Казимир опять призвал на помощь короля венгерского, вошел в сношения с семью татарскими князьками и пригласил их к себе на службу[869] (впрочем, об их участии мы ничего больше не знаем) и, наконец, просил помощи у ордена[870]. Папа, как и прежде, отдал десятую часть церковных пошлин на расходы. Поход, кажется, состоялся, по крайней мере папа в письме своем к Людовику Венгерскому упоминает о какой-то его победе над литовцами и Русью. Вследствие вмешательства Ольгерда, который в это время успел заключить мир с орденом[871], Казимир принужден был заключить мир на тех же условиях, что и прежде[872].

Мир, таким образом, продолжался до 1366 года. В этот промежуток времени замечается какое-то отчуждение Любарта от братьев. Причина его заключалась, как нужно думать, в неудовольствиях из-за волостей. Волынь теперь не вся принадлежала Любарту, а была раздроблена между несколькими владельцами: Кейстут владел Берестейской землей, Ольгерд – гор. Бобрином, Юрий Наримунтович – Кременцом[873]. Такая раздробленность, конечно, не нравилась Любарту. Как бы то ни было, но мы не имеем никаких указаний на участие Любарта ни в походе Ольгерда на татар и в битве на Синих Водах[874], ни в завоевании Киевской земли и Подолья. Особенно враждебно[875] он относился к завоеванию Ольгердом Подолья, так как теперь Любарт очутился окруженным со всех сторон или польскими владениями, или владениями братьев, которые не прочь были отхватить у него частицу его богатой земли, как это уже сделали с Кременцом, отданным Юрию Наримунтовичу.

Кейстут. С гравюры XIX в.

В то время как Ольгерд, завоевывая Подолье, боролся с одной ордой татар, другая помогала Любарту и Юрию Бельзскому опустошать польские пределы[876]. В 1366 году прекратилась наконец борьба между императором немецким и королем венгерским, в которой принимал участие и Казимир. Немедленно он отправляется на обоих князей; с ним соединились и Кориатовичи – Юрий и Александр. Прежде всего они подступили к Бельзу; Юрий сдался без борьбы, и страна и город остались целы. Затем один за другим были взяты почти без сопротивления Холм, Владимир, Луцк, Олеско и многие другие города. Вся Волынь попала таким образом в руки Казимира, так как Любарт, не осмеливаясь на решительную битву, отступал все дальше и дальше к востоку. Ольгерд был в это время занят борьбой с орденом. Хотя он и не ладил с Любартом, но усиление Казимира казалось ему слишком опасным, чтобы не забыть семейных раздоров; дело было улажено путем дипломатических переговоров. Любарт получил только то, чем он владел с самого начала[877], т. е. Луцк со всеми тянувшими к нему пригородами: Стожком, Даниловом, Закаменем, Шумском, Острогом, Полонным и Межибожьем. Вся северная часть Волыни – Берестейская земля с городами Брестом, Каменцем, Дрогичином, Мельником и Бельском окончательно была утверждена за Кейстутом; Ольгерд остался по-прежнему владеть Бобрином. Что касается Владимирской земли, то она была поделена на две части: Владимир с округами Городельским, Любомльским, Турийским, Ратненским, Кошерским и Влучимским, а также г. Кременец, Перемышль (?) и Олеско достались королю, другая же часть, именно г. Ветлы, Льбязь, Черный Городок, Камень и Мельница[878] с их округами остались Любарту, но по отношению к ним он становился в зависимые отношения к Казимиру[879]. Кроме того, Казимир получил всю Холмско-Бельзскую землю. В доставшихся частях Волыни он оставил прежних мелких владельцев, а Юрию Бельзскому даже отдал Холм. Во Владимирской земле он посадил Александра Кориатовича, который помогал ему в войне с Любартом и, кроме того, во Владимире оставил своего коменданта[880]. Во всем этом виден тонкий расчет гениального политика: он предпочел назначить Александра правителем Владимирской земли, для того чтобы переход от литовского к польскому владычеству с его новыми уставами и обычаями не показался слишком резким, и он приготовляет новоприобретенную страну к объединению с Польшей посредством ряда постепенных нововведений. Любарт становился в зависимость к Казимиру и должен был помогать ему во всех случаях, кроме тех, когда война будет идти с Литвой, тогда Любарт должен был оставаться нейтральным; в свою очередь Казимир обязался помогать Любарту[881]. Для решения пограничных споров была учреждена особая комиссия из двух судей со стороны Польши – люблинского подкомория Крота и королевского подкомория Рафала и двух – со стороны князей литовских Олизара от Ольгерда и Ивана Мстишинского[882] со стороны Любарта, комиссия судила польских подданных по польским законам, а литовских – по литовским.

Но все это были паллиативы и дела существенно не решали. Уже в 1368 г. Кейстут напал на Пултовск, владения Семовита Мазовецкого, и пограбил его[883], а в 1370 году во время беспорядков, последовавших за смертью Казимира, все плоды его трудов были потеряны для Польши.

Прорисовка печати Александра Кориатовича

В отношении к новоприобретенным землям Казимир поступал как великий политик[884]. Кроме того уже, что он оставил прежних владельцев, мелких князьков, он не теснил религии своих новых подданных, хотя, конечно, католическая пропаганда при нем усилилась; наконец, он старался теснее привязать их к Польше различными привилегиями городам и развитием торговли. Торговля до этого времени подвергалась многим затруднениям; теперь же был устроен главный торговый путь из Торна (Торуня), через Люблин и Берестье к Владимиру[885]. Путь этот был совершенно безопасен и обеспечен от всяких задержек со стороны местных властей и мелких владельцев; такой же путь был устроен и в Венгрию. Налоги, взимавшиеся при переездах через границу, увеличены не были, и иностранные купцы имели по-прежнему право торговать где угодно: «а мыто не примышляти», – говорит Сангушковская грамота, – «но как из века пошло, а по старым дорогам гостем поити куда хочеть, а гостя не приневолити, но куда хочет, туды пойдет»[886]. Мы не имеем никаких сведений о том, были ли даны новоприсоединенным землям какие-нибудь привилегии, но предполагаем, что были даны, как они были даны и Галицкой земле, напр. гг. Львову, Саноку, Решову, Коломне и другим, так как это одно из лучших средств привязать к себе жителей.

Не довольствуясь одними мирными средствами, Казимир старался упрочить владение страной и постройкой новых крепостей. С особенным рвением он принялся за устройство каменных укреплений во Владимире. На одни материалы была отпущена громадная по тому времени сумма денег – 3300 гривен серебра. Строил ее инженер из духовных, какой-то Венцеслав из Тангина. Постройка продолжалась два года и все-таки не была окончена[887]: ее прервала смерть Казимира. С его смертью Польша потеряла и все его приобретения. Любарт, Кейстут и Юрий Бельзский воспользовались временем бескоролевья и осадили Владимир, где начальствовал комендант, назначенный Казимиром, Petrassius Thurskij. Александра Кориатовича не было; он уехал на похороны Казимира в Краков. Положение Петраша было весьма шатко и неопределенно, так как со смертью Казимира необходимо было ожидать смут и усобиц между наследником престола Людовиком Венгерским и Пястовичами – Казимиром Штеттинским, Владиславом Опольским и Семовитом Мазовецким. Кроме того, владимирцы не сочувствовали полякам. Сообразив все это, Петраш, человек к тому же, как видно, не особенно решительный, сдал город Любарту, выговорив гарнизону свободный проход со всем имуществом. Завладев городом, Любарт прежде всего разрушил новоустроенную Казимиром крепость[888] – поступок довольно странный, объяснимый разве желанием стереть даже память об обладании городом поляками. Взамен того он возобновил старую деревянную крепость; оставив здесь значительный гарнизон (так как у Александра Кориатовича тоже была своя партия, и нужно было опасаться, чтобы они не сдали ему город, в случае если он возвратится), князья бросились в Польшу и опустошили Люблинскую и Сандомирскую земли. Александр Кориатович в Кракове узнал о своей потере; он не пытался возвратить ее себе и удалился к братьям на Подолье, где и погиб в борьбе с татарами[889].

Борьба за Галицко-Волынское наследство при Казимире была делом одного короля. Она была так продолжительна и малоуспешна именно потому, что велась почти исключительно силами одного короля, без участия знати и местного духовенства, с которыми Казимир был постоянно в разладе. После смерти Казимира дело его было заброшено, и Любарт в продолжение семи лет спокойно владел всей Владимирской землей. Отношения его к Польше были, конечно, не очень дружественны, хотя прямого разрыва тоже не было.

В 1376 г., неизвестно, вследствие каких причин, может быть, даже просто с целью грабежа, Любарт, Кейстут, Юрий Бельзский, Ягайло и Витовт[890] опустошили Сандомирскую землю до самого города Тарнова, который задержал их и которого взять они не могли. Набег этот отличается особенной нетерпимостью нападавших к жителям и католическому духовенству[891], бывшей следствием, быть может, известия об устройстве епархий католических в Южной Руси. Как долго продолжался этот набег[892], мы точно не знаем, но он прошел очень благополучно для нападающих благодаря безалаберности правления королевы Елизаветы (Людовик жил в Венгрии), страна была совершенно не приготовлена к какому бы то ни было отпору, и князья литовские нигде во всей опустошенной ими стране не встретили серьезного сопротивления.

Этот набег обратил, наконец, внимание польского правительства на положение дел в Южной Руси. Вспомнили походы Казимира и его завоевания, и Людовик начал собирать войско; он обратился с воззванием о помощи к высшему польскому духовенству и получил ее в изобилии[893]. В 1377 году назначен был сбор польским и венгерским войскам в Сандомире. Здесь они разделились на два отряда; первый, под предводительством самого короля, осадил Юрия в Бельзе, а второй, заключавший в себе ополчения Краковской, Сандомирской и Серадзьской земель, под командой воеводы Судивоя из Шубина, взял г. Холм, Грабовец, Городло и Всеволож и, наконец, соединился с первым под стенами Бельза[894]. Бельз был одной из самых сильных крепостей Волыни, и Юрий оборонялся до последней крайности, зная, что теперь для него после двукратной измены ничего хорошего не предстоит. Осада затянулась. Поляки и венгры в лагере перессорились, а в это время подошел на выручку Юрию Кейстут, завязались переговоры; положение Людовика оказалось теперь настолько дурно, что он принужден был согласиться на невыгодные для себя условия: Волынь по-прежнему осталась за Любартом, а Холмско-Бельзская земля стала в ленные отношения к Польше, хотя Людовик принужден был оставить здесь Юрия, которого современники считали виновником борьбы («auctor hujus sceleris»), и, кроме того, отдать ему еще Любачов и 100 гривен ежегодного дохода с соляных копей в Бохне[895].

Есть указания, что Юрий еще два раза делал набеги на Галицкую землю, но каждый раз получал отпор[896]. Нет никакой возможности определить, участвовал ли Любарт в бесконечной борьбе братьев с орденом. Все источники этого времени указывают на присутствие русских в литовском войске, но откуда они были – неизвестно; имени Любарта тоже нет в числе князей, боровшихся с орденом, так что мы имеем полную возможность предполагать, что эти русские войска были из Полоцкой, Берестейской и т. д. земель, принадлежавших тем князьям, об участии которых мы имеем указания в источниках.

Ягайло. С портрета М. Годлевского, 1863 г.

Точно так же неизвестно, какое положение занимал Любарт в борьбе между Ягайло и Кейстутом. Ни в одном из источников этого времени нет ни малейшего намека на его участие, ни в одном акте, заключенном борющимися сторонами, нет его подписи. Кажется, он вполне изолировался от всякого участия в делах старших братьев. Все его внимание было обращено на запад, на возвращение той части Волыни, которая оставалась еще за Польшей и в которой правил в это время Владислав Опольский[897], управлявший и Галичиной.

Но еще при жизни короля Людовика[898] Владислав отказался от Галицкой земли и получил взамен земли Добрыньскую, Быдгощскую и нек. др. Причина такого, с первого взгляда невыгодного, обмена была очень проста: Владислава не любили в стране, он не имел в Галицкой земле прочной опоры и держался там только поддержкой Людовика. Нелюбовь к нему народа коренилась, с одной стороны, в ненависти к чужеземному владычеству и в тех притеснениях коренному населению, которые необходимо сопровождают всякое чужеземное владычество, а с другой стороны, и в том давлении религиозном, которое, без сомнения, тоже имело место при князе – ревностном католике. Недаром же в это время были учреждены католические кафедры в Галиче, Перемышле, Холме и Владимире. Владислав, таким образом, имел опору только в одном Людовике. Между тем Людовик не имел сыновей; после его смерти должны были начаться смуты, и Владислав легко мог потерять Галицкую землю, которой и так постоянно угрожали князья литовские. Таким образом, этот обмен был шагом, глубоко обдуманным; все задолго было предусмотрено и рассчитано Владиславом.

Людовик послал приказание занять венгерскими гарнизонами крепости Галицкой земли и Волыни, которые прежде охранялись польскими войсками Владислава Опольского, именно Кременец, Снятин, Олеско, Лопатин, Рогатынь, Перемышль, Ярославль, Городок, Теребовль, Галич и Львов.

Гарнизоны состояли из венгров и отчасти из силезцев[899], которые не ушли с Владиславом, а предпочли остаться на новой родине.

Людовик старался привязать к себе города: так, в 1379 году он подтвердил Львову весьма важные торговые привилегии, данные ему еще Казимиром Великим и Елизаветой. Но в то же время он назначал комендантами городов исключительно одних поляков и венгерцев и, кроме того, в видах теснейшего слияния страны с Польшей и Венгрией, он роздал массу сел и даже городов во владение различным выходцам оттуда[900]. Где он роздал эти поместья, в Галицкой земле или же на своей части Волыни, определить не беремся.

В 1382 году умер король Людовик; сыновей у него не было, и старшая дочь Мария, которая прежде была признана королевой польской, заняла теперь венгерский престол. Польский престол после долгих переговоров достался младшей дочери, Ядвиге, так как поляки требовали, чтобы их королева жила в Польше, а не в Венгрии. Отказавшись от Польши, Мария вовсе не думала отказываться от Галицкой земли и прилежащей части Волыни. С другой стороны, необходимо было ожидать, что поляки не уступят без борьбы страны, которою их великий король овладел «non sine magnis laboribus et expensis ac effusione sanguinis Polonorum»[901]. Воеводы, оставленные Людовиком, очутились в очень тяжелом положении: надежда на помощь со стороны Венгрии была сомнительна, в Польше происходили смуты, между тем с востока грозили литовские князья. Этим положением воевод воспользовался Любарт. И раньше он агитировал в Галиции и в Западной Волыни против венгров: так, в 1376 г. он распустил слух, что Людовик умер, и приглашал жителей перейти к нему в подданство[902]; теперь же он просто предлагает воеводам продать ему крепости, ими занимаемые. Воеводы согласились и сдали ему Кременец, Олеско, Лопатин и пр. города[903].

Людовик I Великий. С портрета М. Баччарелли

Затруднений больше не было, так как симпатии населения всегда были на стороне Любарта, и Волынь таким образом опять объединилась. Это было последнее дело Любарта, достойно заключившее его многотрудную жизнь. Он умер в 1385 или начале 1386 года. В 1386 году в Луцке и Владимире уже княжил сын его, Федор Любартович.

Несмотря на свою полувековую деятельность, Любарт во многом остался для нас таинственной личностью. Мы знаем о нем очень мало; дело в том, что он рано удалился на Волынь, мало вмешивался в дела Литвы, и летописцы литовские мало имели случаев говорить о нем; безустанная борьба его и ненависть к полякам были причиной того, что польские летописцы мало и неохотно говорят о нем и относятся к нему очень недружелюбно; между тем местная волынская летопись утеряна. Таким образом, существуют различные мнения даже о его происхождении. Он был младшим сыном Гедимина. Длугош[904] уверяет, что Любарт Гедиминович умер перед 1340 годом, а затем выводит другого Любарта – Ольгердовича. Стрыйковский, а за ним Коялович смешивают мифического Любарта Ольгердовича с Федором Любартовичем, и таким образом являются Федор Любарт Ольгердович и Федор-Любарт Гедиминович.

Любарт был, без всякого сомнения, крещен еще в молодости; на это можно представить много веских доказательств: Любарт был женат на дочери Льва Луцкого, а затем в 1344 г. женился на дочери кн. Константина Ростовского[905]. Конечно, ни Лев, ни князь Константин не выдали бы дочерей за язычника, и он никогда бы не пользовался такою любовью и приверженностью населения, какую оказывали ему жители Волынской земли на самом деле. Далее, кроме языческого имени Любарт, он носил еще и христианские Дмитрий и Федор[906]. Наконец, письмо папы Григория XI к Ольгерду, Кейстуту и Любарту, в котором он приглашает их перейти в лоно католической церкви, только еще более подтверждает, что Любарт был христианин и православный[907].

Что касается внутренней деятельности его, то мы о ней знаем очень мало. Он выстроил множество церквей по всей Волыни и между прочим основал храм Св. Иоанна Евангелиста в Луцке; он запретил силою обращать русских в католичество[908]. Далее он положил основание каменной крепости в Луцке, довершенной Витовтом и Свидригайлом, и, наконец, основал город Любар (в нынешнем Новоградволынском уезде).

Первое время после смерти Любарта отношения Волыни к соседям оставались те же, но вскоре обстоятельства изменились. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и таким образом соединил Литву с Польшей. Поручителями за исполнение условий этого соединения являются князья Скиргайло, Витовт, Михаил Явнутиевич, Иван Юрьевич Бельзский и Федор Любартович Волынский; они поклялись защищать интересы королевы.

Положение Ягайло было довольно двусмысленно; он хотя и был уже коронованным королем Польши, но не мог быть уверенным в прочности своего положения после смерти Ядвиги; с другой стороны, братья его с недоверием и боязнью смотрели на его могущество. Для упрочения своего авторитета в Польше Ягайло необходимо было иметь достаточно прочную опору в Литве, ему необходимо было сосредоточить в своих руках, как можно более сил и земель литовских. Как всегда бывает в таких случаях, сперва погибают слабейшие. Первым из них был Федор Любартович. Его землями Ягайло думал склонить на свою сторону самого сильного и опасного из своих родственников – Витовта, которому два года тому назад он отдал уже Подляхию[909] взамен Великого княжения Литовского, которое получил брат его Скиргайло. Для того чтобы это перемещение произошло без всяких беспорядков и волнений, решено было удалить Федора Любартовича на время из Волыни: ему дали поручение, для которого необходимо было ехать куда-то вглубь Литвы, и Ягайло задержал его там [на] целый год; только требование польского сейма явиться на помощь королеве Ядвиге, осаждавшей Галич[910], которое Федор Любартович, благодаря своему поручительству, должен был исполнить во что бы то ни стало, принудило Ягайло позволить ему в 1388 г. вернуться на Волынь. Положение дел на Волыни оказалось очень печальным для него. Только один Владимир с его округом оставался еще в его руках, Луцком же, столицей его и его отца, владел уже Витовт[911], причем как бы соправителем или, скорее, надзирателем за ним был поставлен поляк Креслав из Курозвенк, каштелян Сандомирский, имевший обязанностью, очевидно, блюсти польские интересы[912]. Далее, Острог с тянувшими к нему округами Корецким, Заславским, Хлапотынским и т. д.[913], которыми и прежде владел Федор Данилович Острожский[914], в зависимости от Любарта и затем его сына, остались за ним и теперь: владение ими было подтверждено Ягайло, но при этом он уже становился в зависимость прямо от Польши; он получил эти земли «cum libertate terrigenarum regni Poloniae», и это пожалование немедленно же было подтверждено Ядвигой.

Ядвига. С портрета М. Баччарелли

Описание судеб Волыни под управлением Витовта уже не входит в поставленные нами рамки. Мы проследим еще только судьбу последнего князя волынского, имевшего значительную долю самостоятельности, – Федора Любартовича. Из окружавших его волынских князей, степаньских, ратненских и др.[915], все уже (мы исключаем кн. Острожского[916]) потеряли и тень политического значения; они сохраняют свой княжеский титул, управляют в своих микроскопических уделах, но вмешиваться в политические дела и не думают. Наконец, одновременно с потерей Федором Луцка, последний бельзский князь Иван Юрьевич тоже лишился своего удела[917], который был отдан князьям мазовецким; он вступил на службу к Витовту, получил от него какой-то удел и погиб в 1399 г. в битве с татарами на р. Ворскле. В 1390 году Федор Любартович сделался наконец жертвой новой борьбы Ягайла с Витовтом; для удовлетворения последнего Ягайло пожертвовал Федором и отдал ему последнюю волость его – Владимир с его округом. Целых три года после этого Любартович носил еще титул «dux Wladimiriensis,» но волости не имел вовсе и, наконец, удовлетворился тем, что ему предложили, – частью Северской земли[918]. Удел был очень непривлекателен, и через 10 лет, в 1403 г., он поменялся с Свидригайлом и за весь свой удел взял маленький городок Жидачев с его округом; здесь он жил еще в 1430 г.[919] Есть указание, хотя очень сомнительное и невероятное, что он жил еще в 1463 г.[920] Что касается до его потомства, то, если оно и было, оно сошло в ряды служилого класса и навсегда исчезло для истории.

* * *

Бросим еще последний взгляд на то, чем сделалось еще за 100, даже меньше, лет сильное и могущественное княжество. Оно раздробилось и разошлось по рукам. Главной массой владел Витовт; Острог с окружающими землями был в руках Федора Даниловича Острожского; Кременец и Стожек были во власти Скиргайло[921]; земля Холмская – в руках Польши, наконец, в Бельзе сидели мазовецкие князья[922]. Польское влияние, таким образом, все более и более распространяется на Волыни, и в конце рассматриваемого периода оно сделало уже очень большие приобретения: в Бельзе и Холме вполне уже господствуют польские порядки, Острог отдан Федору Даниловичу «cum libertate terrigenarum regni Poloniae», наконец и сам Витовт не свободен был от польского давления; он принужден был несколько раз давать клятвы в верности, в том, что он не изменит короне польской[923], принужден был допустить у себя польского чиновника, который бы наблюдал за ним и защищал интересы Польши.

Витовт. С портрета неизвестного художника

Польша была, таким образом, у самой цели, которую она преследовала еще от времен Болеслава Храброго: захватить западнорусские области. Галичем ей удалось уже завладеть вполне и образовать из него польскую провинцию. Та же участь ожидала не в далеком будущем и Волынь, но тут великие личности Витовта и его продолжателя Свидригайло задержали дальнейшие успехи Польши и отсрочили ополячивание Волыни и ее окончательное объединение с Польшей на 150 лет, до самой унии 1569 года.