Выше мы в кратких чертах указали границы Волынской земли; попытаемся теперь определить их поточнее.

Определение земельных границ в высшей степени важно, так как вместе с тем определяются и этнографические границы племени, населяющего эту землю. Известно, что население страны распространяется преимущественно по рекам, так как они составляют вообще лучшие пути колонизации; естественными этнографическими границами поэтому являются водоразделы речных бассейнов. При этом определение границ облегчается тем, что племена, населявшие или колонизировавшие известную местность, стремились называть свои порубежные поселения или разными специальными именами, указывавшими на пограничное их положение, напр. Межа, Сутень, Ворота, Осек, Твердь, Стражники, Городно и пр., или же, и это особенно при встрече с инородцами, своим племенным или земельным именем. Конечно, при определении границ на основании таких данных необходима величайшая осторожность и значительная филологическая подготовка[41].

Для определения древнейшей этнографической границы дулебов можно представить следующие соображения чисто топографического характера: Волынь состоит из двух частей, в высшей степени резко различающихся между собой, – гористой и черноземной собственно Волыни и сплошь покрытого лесом и болотами Полесья. Трудно представить себе, чтобы одно и то же племя сразу заселило обе части. Мы думаем, что дулебы первоначально жили только на Волынских отрогах Карпат, по верховьям обоих Бугов, т. е. занимали юго-западную часть нынешней Волынской губернии, северные уезды Подольской и прилегающий сюда угол Галиции. Позже, вследствие колонизации, которая с особенным удобством могла идти именно к северу, и, с другой стороны, давления сильных племен – уличей (автор употребляет устаревшую форму «улучи», которую мы заменяем на принятую ныне. – Ред.) и тиверцев, занимавших страну к югу от Волыни, этнографическая граница дулебов передвинулась к северу и охватила южную часть великой Пинской котловины, так наз. Волынское Полесье. Одно из двух: или дулебы, при своем появлении на территории Волыни, заняли ее всю, т. е. нагорную страну и Полесье, или они заселили которую-нибудь одну из этих частей. Едва ли их была такая масса, чтобы они не могли поместиться на площади одной нагорной или полесской части Волыни; из известия летописи об обрах мы имеем право заключить о прямо противоположном. Затем, дулебы не могли сначала занимать Полесье, потому что впоследствии нужно было бы сильное давление со стороны северных соседей, чтобы заставить их подняться на горы и, без сомнения, вытерпеть упорную борьбу с занявшим прежде эти горы племенем; но на такой толчок со стороны слабых дреговичей мы не имеем никакого права рассчитывать. Остается последнее, т. е. дулебы занимали первоначально нагорную страну, а затем уже спустились и заняли Полесье.

Более точную этнографическую границу племени, населявшего Волынь, можно составить по распространению местностей, с именами, происходящими от одного корня с именами: нашего племени (дулебы, бужане и волыняне) и племен, населявших соседние области: дреговичей, древлян, тиверцев, уличей, хорватов, ляхов и ятвягов.

Местности с именами, напоминающими дулебов, бужан и волынян, идут с востока на запад в таком порядке[42]: Дулибы к северо-востоку от Острога, Дулбунов к югу от Ровно, Дулибы на р. Турье, в Ковельском уезде, Дулибы и Дулибска Воля во Владимирском уезде; далее к западу, отдельные поселения в стране хорватов: Дулибы к юго-востоку от Львова, между рр. Зуброй и Липой, Дулибы на р. Стрые, Дулонбен – на Вислоке Вислянском, к юго-западу от г. Ясла, Дулибы близ р. Стрипы, к северу от Черткова; Божкевичи – в Дубенском уезде, Богуши – в Ровенском, Богушовка – в Ковельском, Богошовка и Бужки – в Луцком, оз. Божок – во Владимирском уезде, там же деревни Божанка, Божов и Бужаны, Бужск – в Галиции, Божский – где-то на притоке Южн. Буга и, наконец, названия двух больших рек: Западный Буг и Южный Буг, у последнего приток – Бужок; Велимче – в Ковельском уезде, Волянка – там же и Вулынянка – предместье Ружина – в Луцком уезде.

На западе соседями волынян были хорваты и ляхи. Летописец, помещая хорватов рядом с дулебами, уличами и тиверцами, ни в одном из списков славянских племен не обозначил их местожительства. Их собственное имя пополняет этот пробел: хорбаты или хробаты – от слова «хорб», «горб», т. е. они жили по Карпатам преимущественно, хотя поселения их могли заходить далеко во все стороны[43].

Этнографическая граница с этой стороны держалась очень упорно, так как здесь соприкасались два одинаково сильных и энергичных племени. Менее устойчива и определенна граница с ляхами; для определения ее в подробностях у нас очень мало исторических данных, и, с другой стороны, все почти географические имена здесь настолько полонизированы, что применить метод г. Барсова почти невозможно[44].

На севере поселения волынян соприкасались с поселениями ятвягов и дреговичей. Граничная линия с первыми была очень невелика; она шла от Буга до верхних притоков Припяти. Здесь сохранились: Ятвизь на р. Лососне, 2 дер. Ядзвины, около Несвижа, Ятвизь к западу от Несвижа и т. д. Крайние поселения дреговичей смешивались с поселениями дулебов, таковы, напр., Дорогуски на Западном Буге, Дорогуча на Вепре, к северу от Красностава, Дорогиничи – во Владимирском уезде, урочище Драга – в Ковельском и т. д. В особенности же сильно это смешение на восточных границах Волыни, где находятся Дорогобуж на Горыни, Дорогищы у г. Острога, недалеко от с. Дулибы и т. д.

Поселения с именами, напоминающими восточных соседей волынян древлян, разбросаны по всей территории Волыни; но, конечно, принимать их во внимание и по ним проводить этнографическую границу между волынянами и древлянами нельзя, так как названия этих поселений могут происходить от слова «дерево», а не «древляне»[45].

К югу от волынян жили тиверцы и уличи. Эти некогда могущественные племени занимали, по указаниям летописи, страну по Днестру и Южному Бугу до Черного моря и Дуная на юге и до поселений волынян на севере[46]. Под напором кочевников они должны были передвинуться и пришли в более близкое соприкосновение с волынянами. От тиверцев осталось очень мало следов в топографической номенклатуре Юго-Западной Руси, только один Тивров на Ю. Буге можно производить от одного корня с именем племени; все прочие примеры, приводимые г. Барсовым, не имеют никакого отношения к этому племени[47]. Что касается уличей (улучей), так как имя их произошло от слова «лука», «излучина», то хотя подобозвучные имена поселений и испещряют карту Волыни[48], но отнести их к поселениям уличей мы не считаем возможным.

На основании этих географических имен можно составить до известной степени точную границу сплошных поселений волынян. Поселения их были раскинуты по обоим берегам Зап. Буга и его притокам, почти от самых истоков и до устья Влодавы, по истокам Припяти и ее верхним правым притокам, до водораздела между Стырью и Горыныо. Начинаясь от Зап. Буга у устья Влодавы, граница с дреговичами идет к оз. Туру и Припяти, затем по водоразделу между Турией и Стоходом, пересекает Стырь, проходит по водоразделу между Иквой и Стублой, причем крайние поселения волынян подходят к самой Горыни и здесь смешиваются с дреговичскими; кажется, истоки Горыни тоже принадлежали волынянам, затем граница следует направлению Кременецких гор до истоков Середа, отсюда поворачивает к северо-востоку, пересекает Буг выше г. Бужска, идет по водоразделу между Саном и Бугом к Вепрю, захватывает верхнее течение его до устья Быстрицы и, наконец, оттуда, по течению р. Влодавы, идет до впадения ее в Буг.

При наложении на нынешнюю карту территория волынян займет весь Владимирский и Дубенский уезды, части Ковельского, Луцкого, Ровенского и Кременецкого уездов Волынской губернии; северо-восточную часть Галиции – округа Бродский, Струмиловский, Сокальский и части Злочевского, Жолкевского и Равского; Томашовский, Грубешовский, Замостьский и части Красноставского и Холмского уездов Люблинской губ. и, наконец, части Влодавского и Радзинского уездов Седлецкой губ.

Границы эти, понятно, непостоянны; вследствие колонизации, вследствие военных приобретений и потерь, пределы Волыни беспрестанно то раздвигались, то суживались опять; при этом в состав Волынского княжества попадали и другие племена, так что граница этнографическая перестала быть в то же время и земельной, как это было в древнейшие времена. Эта последняя, естественно, часто изменяется, и определить ее для целого известного периода времени гораздо труднее, чем первую; напр., рубеж, который в эпоху начальной летописи шел по водоразделу между Стырью и Горынью, в половине XII в. передвинулся значительно на восток до водораздела между Горынью и Случью, охватив таким образом всю Погорину, которая впоследствии никогда уже и не отделялась, в умах современников, от собственной Волыни.

Конечно, границы, определенные нами, будут далеко не точны, так как для определения их мы имеем только такие указания, на основании которых можно составить себе о направлении их лишь самое общее представление.

Граница собственной[49] Волыни довольно ясна только на западе, где, вследствие частых столкновений с галицкими князьями и затем с Польшей, была возможность восстановить их по большему количеству фактов, и на востоке с Киевской землей. Не так ясны северные границы, прилегавшие к Турово-Пинскому Полесью и земле ятвягов и еще менее южные и особенно юго-восточныя, в соседстве с Подольем и загадочной Болоховской землей.

С галицкой стороны граница Волыни начинается у истоков Горыни и идет к северо-западу, мимо галицких городов Збыража, Моклекова и Быковна[50], прямо по отрогу Кременецких гор, то следуя нынешней границе с Австрией, то входя в Кременецкий уезд. Отрог этот, немного севернее Ново-Алексинца, круто поворачивает на запад, составляя таким образом водораздел между рр. Середом и Иквой. Граница тоже направляется на запад мимо галицких городов Плеснеска или Преснеска[51], Злочова[52], Голых гор, Звенигорода[53], волынского – Бужска[54] и неопределенной местности Рожне Поле, но, перейдя Зап. Буг, поворачивает на юго-запад и, охватив течение левых притоков Зап. Буга, подходит к водоразделу бассейнов Зап. Буга (Солокия и Гучва), Сана (Любачовка и Танев) и Вепря, где начинается граница с Польшей[55]. Граница эта, смутная в эпоху Начальной летописи, выясняется особенно в XIII веке. Она довольно точно определяется местоположением городов, принадлежавших к Червенскому, а потом к Холмскому княжеству. Начинаясь от водораздела между Бугом, Саном и Вепрем[56], она идет по Вепрю, или, вернее, по водоразделу его со своим левым притоком Быстрицей, причем на волынской стороне находятся следующие летописные местности: Сутейск[57], Червень[58], Грабовец[59], Ухане[60], Щебрешин, Туробин[61], Орельск[62], Щекарев[63], Комовь[64], Холм[65], Столпье[66], Бусовно, Охоже[67] и урочище Сухая Дорогва[68]. По Вепрю тянулась Украйна[69]. С польской стороны, около самой границы, лежал г. Люблин[70]. От устья правого притока Вепря, Быстрицы, граница идет прямо на восток, следуя течению р. Влодавы, мимо гг. Андреева[71] и Верещина[72] до самого ее впадения в Зап. Буг. От Влодавы[73] рубеж принимает прямо восточное направление. Летопись начерчивает его уже в гораздо более общих чертах, так как, с одной стороны, она имеет для этого гораздо меньший промежуток времени (именно до присоединения Берестейской земли) и кроме того столкновений с соседями с этой стороны было гораздо меньше.

Вообще, граница от Влодавы шла по верховьям Припяти и затем правой стороной ее через притоки Турию, Стоход и Стырь до водораздела ее с Горынью. С севера ближайшими городами были Берестье[74], Кобрин[75] и Выгошев или Вышгород[76], лежавший на самой границе, наконец, Пинск. Со стороны Волыни можно указать гг. Турийск[77], Черторыйск[78], Камень[79], Мельницу[80], Ратно[81] и Небль[82], лежавший на границе с Турово-Пинскими землями. По этому водоразделу между Стырью и Горынью проходит вся восточная граница собственной Волыни. Ее ясно определяет положение столиц мелких погорыньских княжеств Городна[83], Дубровицы[84] и Степаня[85], и с волынской стороны Черторыйска; она даже захватывает часть течения притока Горыни, Путиловки (с Миловидной), на которой стоит волынский город Чемерин[86]; против него, на Стубле, – погорыньские города, Пересопница[87] и Клеван[88]. Следуя дальше по водоразделу между Стырью и притоками Горыни, Стублой и Билией, видим на волынской стороне гг. Муравицу[89], Дубно[90], Стожек[91] и Кременец[92], а на киевской – Зарецк[93], Мыльск[94], Гнойницу, Тихомль, Выгошев и Бужск[95]. Затем граница поворачивает на запад по хребту отрога Кременецких гор, составляющего водораздел Горыни и притока Стыри, Иквы, где, на волынской стороне, находится г. Торчев или Торьцьвск[96] и, наконец, сходится с галицким рубежом при пересечении двух отрогов Кременецких гор, на самой нынешней границе с Австрией.

Дулебская группа восточных славян в Х – XII вв.: а) памятники волынян; б) древлян; в) полян; г) дреговичей

* * *

Все это пространство не представляло, однако, нераздельного целого, но уже с самого начала доступного нам периода ее истории делилось на части.

Прежде всего мы имеем известия о так наз. червенских городах. Существование их как отдельной единицы продолжалось в исторический период очень недолго; в 981 г. Владимир захватил «Червен и ины городы». Какие города и сколько их входили в эту федерацию – неизвестно. Известен, впрочем, наверно только один, кроме, конечно, самого Червеня – это Бельз[97]. После вторичного присоединения червенских городов к Руси, они уже, как отдельная политическая единица, исчезают из истории. Дело в том, что здесь употреблен был обычный прием, практиковавшийся при завоеваниях земель с сильно развитым вечевым устройством: князья, чтобы не считаться с сильным червенским вечем, сосредоточили центральное управление всей землей во Владимире и, таким образом, развили его на счет Червеня. О внутреннем строе этой федерации мы не имеем никаких сведений.

Во второй половине XII в. Киев для князей утратил значительную долю своего обаяния; они прочнее уселись каждый в своем уделе и больше стали заботиться о своих землях. Вместе с тем род княжеский размножался, искать уделов вне своей земли уже нельзя было и, таким образом, приходится дробить землю на части. На Волыни в 1188 г. мы видим Всеволода Мстиславича, князя Бельзского, а в 1204 г. – Всеволода Всеволодовича, князя Червенского. Это деление бывшей федерации червенских городов на Бельзское и Червенское, а после основания Холма Холмское княжество просуществовало до самого конца рассматриваемого нами периода времени.

Волынь, лежащая к востоку от Западного Буга, в начале исторического периода составляет одно целое. С течением времени рядом со стольным городом Владимиром, поднимается Луцк и скоро становится во главе всей восточной половины Волыни. Но в особый удел он обособляется только во второй половине XII в., когда в нем поселился Ярослав Изяславич и долгим княжением своим (1155 – около 1180 г.) упрочил его за своим родом. Прежде бывшие здесь князья: Святослав Давыдович, Владимир Мстиславич и Мстислав Изяславич не были в нем удельными, а только или стояли там с войском, как Святослав, или были наместниками князя Владимиро-Волынского, или, может быть, жили, наконец, просто частными людьми, имея здесь личные имения. Род Ярослава прокняжил здесь более 70 лет, пока в 1227 г. Ярослав Ингваревич, внук Ярослава Изяславича, не принужден был уступить удел этот Даниилу, основывавшему свой захват на том, что Луцк был завещан ему дядей Ярослава Ингваревича, Мстиславом Немым, умершим в 1226 г. Конечно, это завещание едва ли было сделано добровольно, вернее, тут не обошлось без давления со стороны Даниила, который находил неудобным такое отделение части Волыни в руки другого рода. Здесь в истории Луцка происходит перерыв до смерти Василька, когда в Луцке появляется отдельный князь Мстислав Данилович; впрочем, он тоже скоро объединяет в своих руках всю Волынь, и только при Льве Юрьевиче Луцк обособляется опять. После смерти этого князя в 1324 г. он переходит к Любарту Гедиминовичу и, как постоянная столица его, в остальной период времени получает полное преобладание над Владимиром.

В конце рассматриваемого нами периода и Владимирский, и Луцкий уделы выделили из себя еще более мелкие уделы; так, из территории Владимирского удела было выкроено маленькое Ратненское княжество, а из Луцкого – Острожское.

Выше мы высказали предположение, что дулебы занимали первоначально одну нагорную часть Волыни, доходя к северу только до Волынского Полесья. Колонизаторские стремления населения имели обширное поле для своего развития. Только с запада и с юга они встречают серьезное сопротивление; прочие же соседи, которыми были по преимуществу дреговичи и древляне, легко позволяли оттеснить себя дальше к северу и востоку. Таким образом, к началу летописного периода все Волынское Полесье было вполне колонизовано дулебами-волынцами, а к половине XII в. в состав Волыни окончательно вошла Погорина[98].

Границы Погорины определяются довольно легко: на востоке они идут по водоразделу с Случью, захватывая иногда верхние течения левых ее притоков, а на юге заходят далеко даже за Случь и достигают истоков Ю. Буга, где находился г. Межибожье. Все города, которые выше были указаны как пограничные – Городно, Дубровица, Степань, Пересопница, Шумск, Тихомль, Выгошев и т. д., входят в состав Погорины. Крайним городом на границе с киевскими землями был г. Кореческ[99]. До соединения своего с Волынью, Погорина представляла из себя, так сказать, запасной капитал для Великого князя Киевского: когда ему нужно было успокоить какого-нибудь князька, он давал ему несколько погоринских городов. Погорина таким образом постоянно переходила из одного рода в другой; она принадлежит то Мстиславичам, то Андреевичам, то Вячеславу с сыном, то сыновьям Юрия Долгорукого. Только с присоединением ее к Волыни здесь появляются отдельные мелкие княжества с установившимися княжескими родами, которые в большинстве случаев дожили до конца описываемого периода и постепенно сошли в конце концов в ряды служилого боярства. Территория Погорины вошла южной своей половиной в состав Луцкой земли и впоследствии образовала владения князей Острожских; северная половина распалась на несколько мелких княжеств – Городненское, Степаньское и Дубровицкое, составившихся из остатков прежних княжеств Дорогобужского и Пересопницкого.

Русские княжества в XII–XIII вв.

Когда население Погорины более или менее прочно установилось, колонизаторские стремления волынян, сдерживаемые с трех сторон, с востока, запада и юга, с особенной силой направились на север и северо-запад. Нельзя, конечно, думать, что до окончательного заселения Погорины, страны к северу и северо-западу не колонизовались волынянами, – колонизация была, хотя сравнительно в слабых размерах, но так как она началась очень рано и не встречала особого сопротивления со стороны туземцев, то и развилась настолько, что к началу исторического периода охватила вполне и ассимилировала все Волынское Полесье. В эпоху Начальной летописи известны уже города, находившиеся глубоко в Полесье, напр. Черторыйск. Все центральные пункты земли – Волынь, Червень и Владимир находились на границе с Полесьем; такое положение их, нам кажется, уже показывает, в какую сторону направлялись в это время стремления населения.

Завладев окончательно Волынским Полесьем, волыняне встретились с племенами неславянского происхождения, с ятвягами и литовцами. Собственно литовцы жили по среднему течению Немана и по Вилии, а ятвяги занимали территорию к югу от них, по левым притокам Немана – Молчади, Пиаре, Зельве, Роси и Свислочи и затем страну между Западным Бугом и Припятью почти до самого волынского рубежа[100]. Позже, под давлением своих соседей-славян, они совершенно изменили свое положение и перешли далеко на северо-запад. Больше всего сведений дает нам о литовском народе Ипатьевская летопись, затем древнейшие литовские летописи и, наконец, известия некоторых западных писателей: Галла, Кадлубека, Дюсбурга и друг.

Главная характерная черта литовцев в рассматриваемый древнейший период их истории – это отсутствие всякой государственности. Все почти авторы, писавшие о литовцах, согласны в том, что городов у литовцев не было, а жили они в деревнях, полагаясь на защиту своих болот и лесов. Во время неприятельских нападений на их страну они часто ограничивались для своей защиты только порчей дорог и засеками. Если устранить совершенно баснословные рассказы летописи так наз. Быховца, то только половину ХІІІ в. можно принять как время появления городов собственно литовского происхождения[101], так как раньше основанные здесь города обязаны своим происхождением колонистам-славянам[102]. Вместе с тем у них не было единой государственной власти, что очень естественно при отсутствии центров. Ни в летописи, ни в каком-либо другом источнике ни разу не упоминается о ятвягах под властью одного князья; князья у них являются всегда более или менее значительными группами; так в сравнительно небольшом сражении Василька с отрядом ятвягов, вышедших на грабеж, у Дрогичина было убито 40 ятвяжских князей[103], но нужно предположить, что не все же их князья были перебиты и часть их успела убежать. То же самое было и у литовцев до половины XIII ст. Очень характерен образ действий этих князей. Они мало сознают общенародную пользу; иногда они остаются безучастными зрителями гибели своих соседей, или даже предают их, чтобы спасти только себя[104]. Таким образом, очевидно, что эти князья были старейшинами отдельных родов и власть их простиралась только на их один род.

Пока колонизация шла мирным путем, или хотя и посредством оружия, но без особого напряжения, литовцы крепко стояли, хотя разрозненные, с незначительными силами и принуждены были мало-помалу уступать. Так дело шло до появления на берегу Рижского залива немецкого Ордена крестоносцев. Обладая громадным превосходством в вооружении и умении сражаться, рыцари, с помощью постоянно вновь прибывавших из Западной Европы знатных особ, стремившихся полегче овладеть славою рыцаря-крестоносца, энергично принялись ad majorem Dei gloriam захватывать земли и крестить туземцев, обращая их, при этом удобном случае, в рабство или облагая непосильными налогами. Пока латыши и пруссы гибли медленною смертью, у соседних – жмуди и литвы появляется стремление сплотиться для отражения неизбежно грозившей опасности и неразрывная вместе с этим борьба за преобладание. Однако, к тому времени как северные литовские племена были покорены немцами, борьба эта, по крайней мере, в первой своей стадии развития – борьба между представителями многих княжеских родов, уже окончилась, и немцам пришлось считаться с сильным, стойким государством, быстро развившимся и охватившим громадную массу русских земель.

Еще задолго до дулебов-волынян, землю ятвягов начали колонизовать дреговичи; к началу летописного времени, их передовые поселения проникли глубоко на север, по течению Западного Буга; в это время, вероятно, уже существовал значительнейший из городов их – Берестье. Когда к дреговичам присоединились волыняне, за которыми стояли силы Великого князя Киевского, дело колонизации пошло гораздо быстрее и систематичнее. С самого основания г. Владимира начинаются в летописи известия о походах князей на ятвягов и Литву: в 983 г. «Иде Владимир на ятвяги и взя землю их»[105] в 1038 г. «Иде Ярослав на ятвяги»[106]; в 1112 – «Ярослав ходи на Ятвязе, сын Святополчь, и победи я»[107]. Конечно, в летописи перечислены далеко не все походы на ятвягов, а только главнейшие, когда сил одной Волыни не хватало для дальнейшего движения. Некоторые намеки в летописи указывают, что борьба шла гораздо интенсивнее и походы с обеих сторон были гораздо чаще: «Тое же зимы ходи Роман Мьстиславичь на ятвягы отомьщиваться: бяхуть бо воевали волость его»[108]; между тем о нападении ятвягов летопись умалчивает; и дальше: «Василько иже иногда многажды побежаше поганые, или иногда многажды посылающима има на поганыя. И во иная времена Божиею милостью, избьени быша поганим, их же не хотехом писати от множества ради»[109]. Особенно резкий характер приняла борьба при Данииле и Васильке. Страна, уже пронизанная во всех направлениях славянскими поселениями, опустошенная постоянными набегами, перестает укрывать своих жителей и ятвяги постепенно отступают все дальше и дальше вглубь страны на северо-запад, за Нарев и Бобр, в болота и дебри нынешней Восточной Пруссии. Можно проследить до некоторой степени, как быстро совершилось это отступление. В 1227 г. (по счету Гал. – Вол. лет.) ятвяги воюют в окрестностях Берестья[110]; в 1229 г. Даниил и Василько, идя на помощь к Конраду Мазовецкому, оставляют Владимира Пинского с берестьянами и угровчанами стеречь землю от ятвягов[111]. В 1248 г. Василько бьется с ятвягами у Дрогичинских ворот, следовательно, на границе[112], но уже в 1250 году Конрад и Василько воротились из похода на них с Нура[113] и в следующем году грабили Ятвяжскую землю за Наревом и Лыком, т. е. в самой глубине прусских болот[114]. Наконец, в 1256 г. Даниил с громадным ополчением нанес им окончательный удар[115]. После этого разгрома ятвяги держались еще несколько лет, но голод 1279 года сломил, наконец, их стойкость, и они подчинились литовскому князю Тройдену. С этого времени они исчезают из истории, хотя следы их сохранялись в продолжение долгого времени[116]. Часть ятвягов еще раньше подчинилась Руси и осталась на своих старых местах; Миндовг в 1259 г., в грамоте своей упоминает о «Denova tota, quam etiam quidem lacwezin vocant»[117]. Нужно думать, что именно эти ятвяги обязались давать Даниилу дань «и работе быти», а не ятвяги северные – занаревские и забобрянские.

Поход Ярослава Святополковича Волынского на ятвягов. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

По мере отступления ятвягов, земля их все больше заселялась выходцами из окрестных славянских земель[118]. При первом взгляде на карту бывшей Ятвяжской земли, бросается в глаза, что почти все названия поселений – славянские, рек же и озер – литовские[119]. Следовательно, первоначальное население, давшее имена рекам, было вытеснено не сразу, а постепенно, так как иначе и имена рек были бы славянские.

Постараемся указать границы территории, на которую простиралась здесь власть волынских князей.

Крайним северо-западным пунктом, где сходились волынские, мазовецкие и ятвяжские границы, был г. Визна, некоторое время принадлежавший Волыни, а затем опять отошедший к своим первоначальным владельцам, князьям мазовецким[120]. Отсюда граница шла на восток, по Нареву, на левом побережья которого тянется целый ряд местностей, определяющих ее направление: Грудок-на-Нареве, Стражи, Васильков. Стражники, Гродиско – к юго-востоку от м. Нарева, Гродек-на-Супрасли; немного ниже г. Васильков, Городянска, Стражна – к северо-востоку от Василькова; Заслав – к северо-западу от Белостока, а к юго-западу от него с. Городнены на р. Городне[121]. Крайним городом с волынской стороны был г. Бельск-на-Орленке[122], левом притоке Нарева и в XIII в. основанный Каменец на р. Лесне[123]. Далее граница шла на восток до истоков Шары и Сырвеча и далее по водоразделу между Неманом и Припятью; здесь опять тянется целый ряд местностей, напоминающих граничные укрепления: сс. Городяны, Воротна и Городец – к югу от Пружан, Осека и Подгородье – к востоку от Пружан, р. Городечна – приток Мухавца, Воротиничи-на-Мухавце, Стражовщина на притоке Шары – Гривде, 3 городища на Верхней Шаре, Городники у самых истоков Шары, Городище у истоков Сырвеча[124]. Кроме того, на пограничное положение Шары указывает и сама летопись[125]. Наконец, начинаясь недалеко от Здитова, как можно думать, идет граница с Турово-Пинскими землями; она проходит около самого города и озера Небля (Небель)[126], затем сливается с указанной уже выше границей собственно Волынской земли. Что касается западной границы, то она переходила через Западный Буг и тянулась узкой полосой, почти параллельно реке до самой исходной точки нашей границы.

Весьма интересно было бы, хотя и очень трудно, очертить область распространения славяно-русской колонизации на левом побережье Западного Буга. Определить границы эти трудно, главным образом, потому, что летопись, главный и единственно бесспорный источник для исторической географии, вовсе почти умалчивает о пограничных, с этой стороны, местностях; по характеру топографических названий тоже трудно определить ее, так как страна так долго находилась под исключительным польским влиянием, что, за немногими исключениями, все эти названия известны теперь в полонизированной форме. Благодаря недавно появившейся книге г. Лонгинова «Червенские города»[127] мы можем, однако, в значительной степени устранить шаткий, особенно в данном случае, филологический метод г. Барсова. Западной границей сплошных русских поселений вообще было среднее течение Вепря. К югу она заходила далеко на запад[128], а к северу шла по Тысменице, захватывала Войн[129], находившийся «на Вкраиници», затем, по верховьям р. Кросны, нын. Кржны[130], где стоял мазовецкий город Луков, по водоразделу между Бугом и его левым притоком Ливцом с Збучинкой, на которой находится тоже мазовецкий город Венгров и где есть ясные следы русского населения[131], и заканчивалась у Стердыня на Буге[132]. Здесь же находятся след. местности с именами, указывающими на русское происхождение: Киевец к северу от Бреста, Хвалатице-Русские к юго-западу от Мельников, Межки и Русаков несколько к юго-западу от Дрогичина; сс. Русски (на полдороге к Соколову), Бучик-Русский и Русска-Строна (оба на дороге из Соколова в Нур); близ них с. Вратнов. Далее за Бугом находятся сс. Андржеево, севернее него Дрогошево, немного на северо-восток – Высоки-Мазовецки, затем Русь на р. Манке, к югу от Мазовецка, Русколонки к северо-западу от Андреева, Драги, Острожна и т. д.[133]

Берестейская земля сперва принадлежала Великому князю Киевскому; в половине XII ст. она перешла в руки волынских князей, но уже в первой четверти XIV в. вошла в состав незадолго пред тем сформировавшегося Литовского государства. Это произошло, кажется, в 1316 г., когда, после битвы под Владимиром, в которой погиб князь Юрий Львович[134], Гедимин остановился в Берестье и распустил войско по домам.

Страна эта называлась Подляхией и составляла только один удел с главным городом Берестьем. Татищев сохранил нам отрывок из недошедшей Полоцкой летописи, который указывает на существование еще особого Дрогичинского княжества; о Дрогичинском княжестве говорит и Кадлубек. Нам кажется, что существование этого княжества – чисто фиктивное. Дело в том, что Дрогичин только временно был столицею князя, владевшего всей Подляхией, т. е. он играл по отношению к Берестью точно такую же роль, какую Луцк по отношению к Владимиру в период его процветания.

Так как татищевский отрывок один только бросает свет на этот темный и запутанный факт в истории Волыни, то мы приведем его целиком.

«Василько Дрогицкий, сын Ярополков, россоряся со Владимиром Минским призвал поляков и мазовшан в помочь пошел к Бресту, и у реки Буга Владимирко, встретя его, учинили жестокую битву; но Владимирко, потеряв много людей, ушел в Минск, а Василько пришед с поляки Брест взял; обаче бояся сам тут быть, оставил в нем брата жены своей, князя Мазовецкаго с поляки, сам возвратился в Дрогичин. Владимирко Володаревич, собрав паки войско, взял помочь от Полоцких, пошел к Бресту, чрез девять дней Брест взял и мазовшан многих побил, достальных на окуп и в размену за своих одпустил. Потом пошел за Буг (в Подляшие) на Василька, который с немалым войском поляк и мазовшан стоял на реке Нуре за Дрогичиным. Владимирко наступя на него били ся од утра до полудни, и по жестоком сражении поляки, видя много своих побитых, стали отступать к лесу; тем Владимирко, жесточае на Василька и Мазовшан наступя, почитай всех на месте побил; и едва сам Василько с малыми людьми к тестю своему Лешку ушел, которой тотчас еще собрав войско, пошел на Владимирка, и принудил его, оставя Подляшие – область Василькову, выйти к Бресту за р. Буг. Василько не имея чем полякам обещанного заплатить, которого от него усиленно требовали: пожитки бо его все Владимирко в Дрогичине и Нуре пограбил, и город разорил, уступил тестю по себе все свое владение, понеже он детей не имел. И тако сольщен был Василько тестем своим, хотя детям своим великое владение присовокупить, но по смерти его поляки все у детей Лешковых отняли»[135].

Остатки ремесленного квартала XIII в. в музее «Берестье». Брест (Беларусь)

Василько Ярополчич был близким родственником волынского княжеского рода: он был сыном Ярополка Изяславича, следовательно, двоюродным братом Романа. Мы мало знаем о его судьбе до появления его в Дрогичине. Он княжил прежде на Поросье и стоял всегда на стороне Мстислава Изяславича; после взятия и разграбления Киева войсками Андрея Боголюбского он напал на половцев, отпущенных домой великим князем Глебом, был разбит и затем осажден в г. Михайлове Глебом и Ростиславичами; примирившись с ними, он ушел в Чернигов. После смерти брата Романа Владимира[136], сидевшего в Берестье, которую летописец помещает под 1173 г. (хотя эта дата несколько сомнительна) он получил Дрогичин и Берестье, где и женился на дочери Болеслава Кудрявого[137].

Другое действующее лицо в этом отрывке – Владимир Володаревич Минский. Он не упоминается ни разу в летописи, не помещен также в списке князей, составленном Погодиным. Впрочем, его с большой уверенностью можно считать сыном минского князя Володаря Глебовича, упоминаемого в последний раз в летописи под 1167 г.[138]

Отрывок этот бросает яркий свет на какое-то внутреннее движение в Берестейской земле, направленное против волынского княжеского рода; жители стремились, при помощи князя из другой линии, добиться известной самостоятельности. Василько получил Брест и Дрогичин, и между тем он живет в Дрогичине, Брест же, очевидно, тянет к Владимиру Минскому; Василько с мазовшанами и поляками идет к Бресту, о который, главным образом, опирался Владимирко; и, одержав победу, он, только с помощью поляков, успевает овладеть упорно защищавшимся Брестом, «обаче бояся сам тут быть», уходит, оставив польский гарнизон. Владимирко, взяв город опять, не делает никакого вреда жителям, а избивает только часть гарнизона.

На время подавленное восстание в Берестейской земле прорывалось еще несколько раз. «И приде (Даниил) ко граду Дорогычину и восходе впити во град, и вестьно бысть ему, яко „не внидеши во град“; оному рекшу, яко „се был град нашь и отець наших“ – „вы же не изволисте внити в онь“ и отиде мысля си, иже Бог послеже отмьстье створи держателю града того»[139]. В другой раз, после смерти Владимира Васильковича, роль Владимирка Минского сыграл, впрочем очень неудачно, Юрий Львович[140] за эту последнюю крамолу берестяне были обложены в наказание новою податью «ловчим»[141]. Кажется, вследствие того же враждебного отношения к своим князьям, страна эта так легко подчинилась литовцам.

Не отвергая верности общего содержания этого отрывка, мы должны указать на несообразность ее подробностей. Принимая без изменения фразу «принудил его, оставя Подляшие область Василькову вытти к Бресту, за реку Буг», придется предположить, что Брест считался владением Владимира Минского, что, конечно, неверно и не подтверждается никакими другими фактами. Далее, так как Василько не имел возможности заплатить Лешку за помощь, то он «уступил ему по себе все свое владение, понеже он детей не имел». Василько не мог завещать Лешку свой удел, так как Роман, конечно, не позволил бы распоряжаться таким образом с его отчиной; в летописи, за это время, нет ни малейшего намека, что Подляхией владел мазовецкий князь. Здесь летописец или, может быть, и сам Татищев перепутал события: в первой четверти XIII в. Дрогичин, действительно, некоторое время принадлежал князю Мазовецкому. Наконец, еще две более мелкие ошибки: Лешко был не тестем Васильку, а зятем, и затем Лешко умер бездетным, и его земля не по завоеванию, а по наследству досталась Казимиру Справедливому.

Казимир Справедливый. С портрета Я. Матейко

Есть еще одно указание на существование Дрогичинского княжества у Кадлубека[142]. Неизвестный дрогичинский князь возбуждал подляшцев против Польши, и Казимир, начавши войну с Литвой, прежде всего напал на Дрогичин и взял его, а князь дрогичинский признал себя вассалом Польши. Сколько истины во всем этом, сказать решительно невозможно, так как это известие стоит совершенно особняком; категорически отрицать можно только указание на вечное подданство Польши, которое несовместимо с последующими фактами. Во всяком случае, ни первый отрывок, ни второй не могут еще служить доказательствами существования отдельного Дрогичинскаго княжества.

* * *

Таким образом, на территории Волыни можно указать следующие части, составлявшие особые княжества, хотя, правда, они постоянно сознавали свою тесную племенную и территориальную связь: кроме собственно Владимирского княжества, существовали еще Луцкое, Холмское, Бельзское, Червенское, Острожское, Ратненское, Степаньское, Городненское и Дубровицкое княжества (три последних образовались из остатков Пересопницкого и Дорогобужского княжеств) и, наконец, земля Берестейская, или Подляхия. Сверх того, временно возникали еще более мелкие уделы, напр. один г. Кременец, принадлежавший в 60-х годах XIV в. Юрию Наримунтовичу; Бужск и Межибожие, принадлежавшие в 1146 году Святославу Всеволодовичу, а в 1148 г. Ростиславу Юрьевичу; одно Межибожие, принадлежавшее Ярославу Ингваревичу в 1227 г.; ему же раньше составлял удел один г. Перемиль и т. д.

Очень интересно было бы проследить границы этих княжеств между собою. В некоторых случаях именно там, где граница какого-нибудь княжества совпадает с этнографической границей волынян, напр. северная граница Луцкого княжества и т. д., они определяются легко – по старой границе (племенной), но во всех остальных случаях размежовка эта в высшей степени спутана и сбивчива.

При определении границ мы будем указывать их не для одного какого-нибудь определенного времени, но для целого рассматриваемого периода. При этом, конечно, мы можем впасть в анахронизмы, так, напр., указывая местность пограничную в XII в., мы принимаем ее (если только нет указаний на противоположное) за таковую же и в XIV в., хотя она, на самом деле, может и не стоять на границе, постепенно изменившейся с течением времени[143]. Для избежания, по возможности, таких ошибок мы не будем проводить самых граничных линий, а определим их приблизительно, перечислив все города, которые заключались внутри их. При этом мы избегаем и повторений, которые необходимо должны были бы явиться во всяком другом случае. Главным источником нашим остается, конечно, летопись (особенно Галицко-Волынская), но кое-какие указания, особенно важные при определении территориальных границ, мы возьмем из актов и грамот. Указания иностранцев по части исторической географии не имеют никакой почти цены; только «Sarmatiae Europeae descriptio» Гуаньини имеет некоторое значение, да и то преимущественно только для топографии городов. Обыкновенно при определении какой-либо местности сперва намечают ее положение приблизительно, по сравнению с другими, уже известными, местностями и затем уже подыскивают местности одноименные или с именами, происходящими от одного корня с именем искомого пункта; но при этом часто на данной территории оказываются целые десятки таких названий, и, конечно, в таких случаях эта местность остается так же мало определенной, как если бы здесь ни одного такого названия не было. В подобных случаях много помогают, а иногда даже и решают вопрос – остатки древних укреплений отыскиваемых поселений – городища.

Городища, по их форме, определяющей время их возникновения, можно разделить на несколько групп. Древнейшие – круглой или эллиптической формы, с двумя противоположными выходами, обыкновенно на север и юг; снаружи, на равном расстоянии от обоих выходов насыпано по сторожевому кургану; это – городища дохристианской эпохи. В княжеский период укрепления городов располагались иначе: детинец занимал крутой выступ нагорного берега в реку; с трех сторон его обыкновенно окружала река или река и ее приток, с четвертой шли глубокие рвы и высокие валы, отрезывавшие доступ со стороны суши, кроме того, по склону горы устраивалось еще несколько концентрических рвов и валов. Одним из лучших примеров городищ такого рода может служить Вышгород. Но подобные типические городища встречаются редко; дело в том, что, с улучшением техники и в особенности с появлением огнестрельного оружия, подобные укрепления оказались не достигающими своей цели и были заменены новыми. Вообще городища, относящиеся к доогнестрельному периоду, расположены не по плану, а применительно к местности, следуя всем изгибам возвышенности, на которой они стоят, между тем в последующее время они принимают точные геометрические формы – сперва прямоугольника или какой-нибудь другой менее правильной фигуры, а с половины XVII века, после реформы Вобана, – форму прямоугольника с бастионами или форму звезды. При определении эпохи, к которой относится данное городище, форма представляет единственный достоверный признак. Бесспорно, могут быть и городища княжеской, напр., эпохи в форме прямоугольника, но только тогда, если характер местности требует этого; это, конечно, исключительные случаи, которых в расчет принимать нельзя.

Г. Багалей не признает значения формы при определении древности городища; он не согласен с тем, что городища с неправильными извилистыми линиями относятся к времени до изобретения огнестрельного оружия, а с правильными угловатыми – к более поздним временам. Он указывает несколько случаев, которые, по его мнению, опровергают эту теорию, предложенную г. Самоквасовым. «Городок, в Ярославецкой волости, в самом селе Ярославце, на берегу озера Бычка, на месте, где ныне стоит приходской храм. Это – круглая плоскость на возвышенном холме, обведенная валом и глубоким рвом. Когда в 1841 г. разрывали насыпь вокруг церковной ограды и ровняли площадь для сада, то найдены были три ядра величиною с большое яблоко; одно из них было или казалось вроде стеклянного». «По своему круглому очертанию, прибавляет г. Багалей, этот городок должен быть причислен к дотатарским, а найденные там ядра указывают на его позднейшее происхождение»[144]. Почему бы не объяснить появление здесь ядер каким-нибудь сражением, происходившим вблизи? Это во всяком случае гораздо проще и вероятнее. Далее г. Багалей указывает другой пример. «Городец в Воробеинской волости (Мгл. уезд); в 200 саж. на западе от села Воробейни находится возвышенная в виде укрепления насыпь, в простонародье называемая „городец“. Величина площади насыпи имеет около десятины, вид имеет шарообразный, с западной и с южной стороны примыкает к берегу речки Теремушки, а с восточной и с северной стороны отрезана от косогора канавою или рвом, имеющим до 4 сажен ширины и до 3 сажен глубины, высота насыпи со всех сторон около 4 сажен; по канаве или рву растут вековые деревья; поверхность площади насыпи – ровная, к краям покатая, имеет длину и ширину до пятидесяти сажен; вход или въезд на насыпь, как заметно, был на северо-западной стороне. В 1866 г., при пахании этой насыпи, сделался провал в глубину до полутора сажен, в котором найдены местным священником Иоанном Немцовым заржавелые ядра, величиною с гусиное яйцо, свинец и ящик, который был с порохом, побелевшим от времени. В настоящее время провал тот засыпан землею. Преданий о нем в народе нет никаких». «Опять – городец», прибавляет г. Багалей, «который, по своему круглому очертанию, может быть отнесен к до татарской эпохе, а на самом деле позднейшего происхождения»[145]. И опять это объясняется так же просто: здесь стояли когда-то войска и вырыли себе погреб для склада военных припасов, который с течением времени разрушился. «С другой стороны, – продолжает дальше г. Багалей, – мы имеем и обратные примеры: городище имеет правильные угловатые очертания, а между тем мы должны отнести его к дотатарской эпохе». «Городец в Старопочепье, на берегу р. Косты. Это – возвышенная, круто и ровно со всех сторон обрезанная площадь; в длине ее с запада на восток 43 сажени, а в ширину 16 саж. С южной и северной стороны городца поселения жителей отделяются глубокими провальями; по восточной стороне, при подошве горы протекает р. Коста, с берегом болотистым и поросшим деревьями. На западной стороне город узким перешейком соединяется с горой; на этом перешейке стоят храмы – старый обветшалый и новый на каменном фундаменте, тот и другой во имя Св. Николая»[146]. Этот последний пример решительно ничего не доказывает. Городище ясно и безошибочно относится к княжескому периоду, так как правильная форма его – следствие физическаго строения почвы.

Ясно, что предметы, находимые в городищах, могут иметь значение только тогда, если они указывают не на более позднее, а на более раннее происхождение городища, напр., если в городище с правильными формами будут найдены какие-нибудь вещи бесспорно княжеского времени, то, конечно, ясно будет, что древнее городище княжеской эпохи было потом переделано и приняло правильную форму. Точно так же часто случаются ошибки вследствие плохого состояния городища: часть его может быть разрушена рекой, запашкой или наконец постройками, так что иногда приходится судить о целом по незначительным уцелевшим остаткам.

К сожалению, о городищах, в особенности Галиции, Гродненской и Люблинской губ., мы имеем весьма неполные и неточные сведения. Более разработана в этом отношении Волынская губ.: кроме отдельных указаний в различных сочинениях, напр. у Отецкого «Wołyn etc.», и др., мы имели под руками извлечения из донесений волостных правлений в губернский волынский статистический комитет. Сведения эти довольно полны, хотя страдают неясностью и неопределенностью; часто указывается только на существование в данной местности городища, но не описываются ни его форма, ни размеры, ни местоположение[147].

Все вышеуказанные части Волыни могут быть, с некоторой точностью, разграничены только на основании данных второй половины XIV века. Кроме летописи, в этом случае очень важны для нас раздельные акты между Казимиром Великим и литовскими князьями. Так, акт 1366 г. перечисляет все главнейшие города, входившие в состав Владимирского княжества и, таким образом, указывает приблизительно границу этого княжества. Города эти, кроме Владимира, были: Городло, Любомль, Турийск, Ратно, Кошер, Влучим, Ветлы, Льбяж, Черный городок, Камень и Мельница. Таким образом, Владимирское княжество занимало территорию нынешних уездов Владимирского и Ковельского.

Важнейшим городом в княжестве была столица всей Волыни Владимир, основанный Владимиром Святым в 80-х годах X века. Расположен он при впадении р. Смочи в р. Луг. Город был хорошо укреплен толстыми деревянными стенами, валами и глубокими рвами[148]. Укрепления были настолько громадны, что при погроме Бурундая, Василько принужден был сжечь его деревянные стены, «зане немощно бысть розметати вборзе его величеством»[149]. Но и после уничтожения стен, валы и рвы представляли еще такую солидную силу, что Бурундай потребовал и их разрушения. Внутренний город, в котором находился и княжеский терем, был тоже обнесен стеной и валом, и, кроме того, его окружала еще Смочь. Город раскидывался на огромном пространстве. О прежней его обширности можно судить по тому, что с. Зимно, находящееся ныне в 5 верстах от города, было прежде предместьем Владимира, о чем упоминается в инвентаре зимнинской церкви; точно так же предместьем Владимира было и с. Когильно, находящееся теперь в 7 верстах от города, как это видно из эрекционной в пользу Михайловской церкви надписи, сделанной бывшим вотчинником села, Исидором Колленским, собственноручно на Евангелии, писанном в 1508 г.[150] Древнейшая церковь, выстроенная, по преданию, Владимиром Св., находится теперь за версту от города, в дер. Федоровцы, а естественно, что главная церковь в городе должна была находиться в его центре. В городе было несколько ворот, из которых мы знаем только двое: Гридшины и Киевские на берегу Луга[151]; последние находились, конечно, на восточной стороне города, обращенной к Киеву.

Руины Успенского собора XII в. во Владимире-Волынском (перестроен в XVIII в.)

В городе еще до сих пор сохранилась древнейшая церковь во имя Св. Василия, основание которой приписывается Владимиру Святому; летопись о ней, впрочем, не упоминает. Владимир же основал и кафедральный собор Успения Св. Богородицы, совершенно обновленный и перестроенный в византийском стиле Мстиславом Изяславичем[152]. Развалины его, существующие и поныне, сохраняют еще следы былого великолепия этого храма, за дверями которого некогда укрылось и спаслось множество горожан[153]. Кроме того, в летописи упоминаются еще церковь Св. Димитрия, расписанная при Владимире Васильковиче, церковь Св. Николая Мирликийского, существовавшая еще в XVI в.[154], и монастырь Св. Михаила Великого, в котором был убит и погребен Войшелк[155]. Конечно, это далеко не все существовавшие здесь церкви. Кроме православных церквей, во Владимире был еще и католический кафедральный костел во имя Св. Богородицы: во Владимире жило много католиков[156]; немцы даже играют здесь известную политическую роль, так Мстислав Данилович, получив от Владимира Васильковича Волынь, приказывает читать грамоту об этом при боярах Владимирских, местичах русских и немцах[157]. В 1364 г. Казимир Великий основал здесь католическую епископскую кафедру, но до 1375 года она оставалась только на бумаге, так как и власть Польши над западною частью Волыни была чисто номинальная. Первым епископом быль здесь Исидор (1375–1380), а затем Rugian (ум. ок. 1400 г.). В 1427 г. она была перенесена Витовтом в его любимый город Луцк. Из частных зданий летопись говорит о доме какого-то Вакея, куда был привезен ослепленный Василько Ростиславич[158].

В южном предместье Владимира, нынешнем селе Зимне, находился княжеский загородный двор и при нем древняя каменная Успенская церковь, построение которой приписывается Владимиру Святому; ниже нее расположена другая, по архитектуре ей современная церковь, так наз. Малая Зимнинская церковь[159]. Здесь же, по направлению к с. Шистову, находится треугольное городище, в 400 саж. в окружности, расположенное на берегу Луга[160], очевидно – остаток древних передовых фортов Владимира.

Из других предместий Владимира нам известны Житань и Пятидно, в которых, во время разгрома Волыни Бурундаем, он останавливался ночевать[161]. Где именно находится Житань, мы не могли определить, а Пятидно можно отождествить с нынешним с. Пятидни на Луге[162].

К югу от Владимира, на Луге, недалеко от с. Зимна лежали Хвалимичи[163] (д. Фалимичи). К юго-востоку от Хвалимичей находилось с. Бужковичи и около него – упоминаемое при описании маршрута Телебуги на поляков[164], Бужковское поле, ныне это село Бушковичи на правом притоке Луга (южнее, около Горохова – с. Божов). Еще далее к югу, на притоке Луга, расположены летописные Свинуси – нын. д. Свинюхи[165]. Наконец, где-то в окрестностях Владимира находился город Всеволож, разграбленный в 1097 г. Володарем и Васильком Ростиславичами[166], а в 1287 г. отданный кн. Мстиславом каким-то боярам[167].

У устья Луга лежал город, а ныне местечко Устилуг[168], входивший в состав линии укреплений, окаймлявших берега Западного Буга. Здесь и теперь существует городище четырехугольной формы; оно расположено на высоком берегу Буга, окружено валами и имеет въезд с северо-востока[169].

Немного южнее Устилуга, по течению же Буга, находятся остатки древней столицы Волыни, города Волыня или Велыня[170]; на месте его, на правом берегу Буга, против устья р. Гучвы и теперь сохранился обширный вал с особым городком Словенским и множеством могил внутри него[171].

Гораздо больше населенных пунктов известно нам к северу от Владимира.

Ближе других к Владимиру находится г. Турийск[172], известный еще со времени борьбы, происшедшей после ослепления Василька Романовича. Ныне это – местечко Ковельского уезда, на Турии; невдалеке от Турийска, между ним и м. Дубенкой, находится с. Ставки с церковью Св. Евстафия. Есть мнение[173], что эта церковь стоит на месте любимого монастыря кн. Владимира Васильковича во имя Свв. апостолов, который он украсил и потом завещал своей жене[174].

К северо-западу от Турийска, на верховьях р. Выжвы, находится любимый когда-то город Владимира Васильковича – Любомль[175]. Князь этот был страстный охотник, и этой страсти обязан своим существованием Любомль. Владимир выстроил здесь свой дворец и около него каменную церковь во имя Св. Георгия, украсил ее, расписал, снабдил утварью, книгами и пр.[176] Здесь же он и умер. После его смерти городок этот заглох.

Далее по течению р. Выжвы стоит мест. Выжва – летописный, как думают[177], Выгошев, жители которого, вместе с берестьянами и пинянами, охраняли однажды Владимир от Давыда Игоревича[178]. Сколько истины в этом сближении, основанном только на созвучии, и то еще отдаленном, имен Выгошев и Выжва, сказать трудно.

На притоке р. Стохода, Мельнице, лежит г. Мельница[179], ныне местечко Ковельского уезда. Город этот имел довольно значительные размеры, его городище правильной круглой формы достигало до полуверсты в диаметре[180]. Вблизи Мельницы находилось селение или, может быть, и город Лековня или Лековно, окрестности которого однажды были пограблены литовцами[181].

В 50 верстах к северу от Ковеля расположено местечко Камень-Каширский – летописный город Каменец или, как он позже назывался, Кошер, составлявший одно время единственное убежище знаменитых братьев Романовичей[182].

Еще севернее на Припяти находится г. Ратно, в самом конце XIV в. выделившийся в особое маленькое княжество[183]. В летописи он не встречается точно так же, как и гг. Ветлы, Льбязь, Влучим и Черный городок. Все они известны только из акта 1366 г.[184] и позднейших. Ветлы – теперь убогая деревенька на берегу Припяти, недалеко от границы с Минской губ. На ее прежнее значение указывает древнее городище довольно значительных размеров[185]. Льбязь – теперь д. Любядзь, при озере того же имени в Пинском уезде. Влучим[186], позднее Овлучим или Овлучин – село к северо-северо-западу от Владимира, в Владимирском уезде. Что касается Черного городка или Чернечь-городка, о котором говорит только один акт 1366 года, то определить его положение мы не могли, хотя с большой вероятностью его можно поместить где-нибудь в Ковельском уезде[187].

Наконец, остается указать еще один город, находившийся во Владимирском княжестве, – г. Небль, нынешний Нобель, при озере того же имени, в Пинском уезде, который, по смыслу летописного известия, лежал на самой границе с Турово-Пинскими землями[188].

В стороне и от Владимирского, и от Луцкого княжеств[189] в XIV в. стал город Кременец, нын. уездн. город. В половине этого столетия, во время борьбы между Казимиром Великим и Любартом, он составил владение Юрия Наримунтовича. Этот удел устроен был в видах политического равновесия, так как владение Кременцом, бесспорно сильнейшей крепостью на Волыни, давало значительный перевес той из борящихся сторон, которой он принадлежал. Удел этот постоянно переходил из рук в руки: в 1380-х годах он принадлежал Федору Любартовичу, после того как тот лишился Луцкого княжества, доставшегося Витовту, и наконец, конец рассматриваемого нами периода застает его в руках Скиргайла[190]. Кажется, территории, тянувшей к нему, кроме собственно городских земель, не было, и он имел значение только как точка опоры, пункт, владение которым обеспечивало владельцу господство над окружающей страной.

Кременец живописно раскинулся на оврагах и лощинах, окруженных отрогами Татр, достигающими здесь наибольшей своей высоты и господствующими над всей окрестной страной. Уже по самой природе местности, Волынской Швейцарии, как ее называют, город не может представлять сплошной массы, а состоит только из одной улицы с разбросанными по сторонам, без всякого порядка, домиками. На горе, господствующей над городом, и теперь еще сохранились остатки некогда сильнейшей крепости на Волыни, которую не мог взять даже Батый с его бесчисленными полчищами. В этих развалинах нет, конечно, и следа древних княжеских укреплений, много раз разрушенных и опять восстановленных в продолжение одного только XIV века. Крепость соединялась с городом посредством узкой насыпи и мостов[191]. Укрепления были деревянные, иначе их трудно было бы уничтожить так быстро, как это сделал Василько при погроме Бурундая, а, с другой стороны, еще в XVI в. он представлял «civitas ampla lignea, castrum quoque ligneum, argila circumlinitum habet»[192].

Руины Кременецкого замка. Современный вид

На самой границе с галицкими землями находилась другая сильная крепость – Олеско, нын. м. Олеско в Галиции, на верховьях Стыри. Олеско тоже не стоит ни в одном списке владимирских и луцких городов, что едва ли было возможно, если бы он входил в состав какого-либо из этих княжеств. В летописи Олеско не встречается, впервые он появляется в XIV ст. и сразу занимает выдающееся место как передовая крепость с галицкой стороны. Вообще он разделяет участь Кременца: вместе они попадают в руки поляков, вместе же и переходят опять к Любарту и Волыни.

* * *

Вся остальная часть собственной исконной Волыни, а впоследствии, после присоединения Погорины, и юго-восточная часть этой последней, тянула к Луцку. По акту 1366 года в состав Луцкого княжества входили следующие города: Стожек, Данилов, Закамень, Шумск, Острог, Полонный и Межибожие[193]. Затем, сюда же относился город Дубно и некоторые другие, о которых мы знаем из летописи[194]. Впоследствии, однако, значительная часть этой территории выделилась и сгруппировалась около Острога, объединившего вокруг себя почти всю юго-восточную часть бывшей Погорины. Ягайло в 1386 г. подтвердил Федору Даниловичу владение Острогом, и прилежащими уездами: Корцом, Заславом, Хлопотином, Иванином, Хрестовичем, Красным и Крупой[195].

Столица восточной половины Волыни и соперник Владимира Луцк[196] расположен на возвышенности, при слиянии Стыри с ее маленьким притоком Глушцем. В этом месте Стырь, направлявшаяся все время прямо к северу, делает внезапный поворот к юго-западу и образует крутую луку, охватывающую город с трех сторон, оставляя его открытым только с востока, где к нему прилегают предместья Хмельник, Вулька, Яровичы и Юрисдика. В прежнее время размеры города были гораздо значительнее. Есть местное предание, что окружающие деревни Гнидава, Красная, Черчицы, Дворец, Княгининск, Жидичин, Киверцы и Забороль были тоже некогда предместьями города. Относительно первых четырех это может быть принято с большой вероятностью, прочие же слишком удалены от города, особенно Жидичин и Киверцы, так что едва ли они могли быть предместьями, а скорее разве подгородными деревнями. Известно также, что дд. Гнидава и Красная были соединены с городом мостами и греблями, а Черчицкая церковь и теперь считается за городскую. Мост, который упоминается, между прочим, и при осаде Луцка в 1431 г., соединял город с Гнидавой.

Весь город с предместьями, за исключением Яровичей, был укреплен валами с деревянными палисадами и рвами. В палисадах были проделаны укрепленные ворота; в актах упоминаются Заглушецкие ворота – за Глушцом, ведущие к Хмельнику и противоположные им, которыми обыкновенно въезжали в город. В предместьях тоже было двое ворот: на Юрисдике, в конце улицы, ведущей к еврейскому кварталу, и Владычные – в валах, при выезде из Хмельника. Юго-восточная, не защищенная рекой часть города была укреплена двумя замками: верхним и нижним или «окольным»[197]. Верхний замок стоял на возвышенном холме, вдавшемся в реку, которая окружала его с трех сторон; с четвертой же он отделялся от нижнего замка и города глубоким каналом с шлюзами, который, таким образом, можно было в случае необходимости наполнить водой. Стены нижнего замка касались берегов Стыря и Глушца, с одной стороны, а с другой, юго-западной, примыкали к верхнему замку. Оба замка начаты были Любартом. В люстрации 1555 года говорится: «Люстраторам было указано, что самый первый начал строить оба замка – князь Любарт, а по нем кончил кн. Свидригайло»[198].

По актам, хотя и более позднего времени, можно составить довольно полное представление о размещении населения. Луцк в конце рассматриваемого периода высоко поднялся и занял первое место на Волыни по своей торговле. Купцы наезжали изо всех окрестных стран, а некоторые даже совсем селились здесь; таким образом появились целые кварталы, населенные немцами, поляками и т. д. Собственно в городе, между замками и мостом, жили христиане: русские, поляки, немцы и литовцы, кроме того, здесь же жили и христиане армяно-грегорианского исповедания. Евреи селились по направлению к с. Жидичину, которое, вероятно, от них получило свое наименование. Позже при Сигизмунде I появились в Луцке и караимы, поселившиеся в нын. д. Омельяниках[199]. У каждого из этих разноверных народов были свои церкви и молитвенные дома.

Замок князя Любарта в Луцке со стороны главного входа. Фото начала XX в.

Из летописи, захватившей только первую половину истории Луцка, когда он был еще в периоде развития, мы знаем только об одной церкви Св. Феодора, которая была княжеской церковью и родовой усыпальницей княжеского дома[200]. В ХIII веке здесь была основана епископия, которая упоминается в первый раз уже как существующая в 1288 г.[201] Г. Голубинский говорит в своей «Истории Русской церкви»[202]: «После соединения Волыни с Галицией Романом Мстиславичем первая составила в последней частнейший удел и после смерти Романа, в продолжение 60 лет, имела своим князем его младшего сына Василька, одновременно с тем, как на галицком столе сидел старший сын, Даниил. Как старший брат открыл у себя одну новую епископию (Угровскую), так то же самое мог сделать и младший; как одним епископия была открыта еще до нашествия монголов, так тогда же она могла быть открыта и другим. Во всяком случае, заканчивает он, мы не имеем об этом положительных сведений»[203]. В начале XV в. здесь было до 15 церквей, известных нам из различных источников. Кафедральный собор во имя Св. Иоанна Богослова, выстроенный из камня уже в XIV в., находился в верхнем замке; здесь же был и владычий двор; из других церквей, относящихся к этому времени, можно указать еще церковь Св. Димитрия, в Нижнем замке, основанную, по преданию, Мстиславом Владимировичем, одарившим ее различными угодьями и деревней Демьяновкой; наконец, на так называемой Святой Горе стоял основанный тем же Мстиславом Владимировичем женский Пречистенский монастырь[204]. Почти все церкви в это время были деревянные и потому очень часто исчезали в беспрестанных пожарах, периодически опустошавших все города Древней Руси. Так, все луцкие церкви сгорели при осаде города в 1431 году, когда Свидригайло сжег его весь, чтобы не дать укрепиться в нем неприятелю[205].

У католиков в начале XV века было уже два костела; один из них, деревянный, – Св. Креста[206]. В 1427 году Витовт перевел сюда Владимирскую епископию и богато одарил ее деревнями и льготами[207]. Колония польская здесь существовала очень давно, но основание доминиканского монастыря и костела определенно относится к 1390 году, хотя в учредительной грамоте Ягелло о доминиканцах говорится как о бывших здесь и прежде[208]. Развалины этого монастыря и теперь находятся в черте Нижнего замка.

Была, наконец, в Луцке армяно-грегорианская церковь Св. Стефана[209] и еврейская синагога. Здание, в котором она теперь помещается, по архитектуре относится к концу XIV столетия[210].

С севера ближайшим подгородным селением был Жидичин, о котором есть предание, что он входил в число предместий Луцка. Он был укреплен; городище его существует и теперь[211]. Жидичин славился своим монастырем Св. Николая, пользовавшимся глубоким уважением на Волыни[212]. К югу от него, под Луцком, стоял загородный дворец Мстислава Даниловича, Гай – «место же то красно ведением и устроено различными хоромы, церкви же бяше в немь предивна, красотою сияющи, тем же угодно бысть князю пребывати в немь»[213]. К юго-востоку от Луцка, на правом берегу Стыри, теперь – два сс. Б. и М. Подгайцы. Может быть, остатки его сохранились в городище, находящемся между Б. Подгайцами и с. Романовом, около хуторка Горадже[214]. К северу от Жидичина, на левом притоке Стыри, Ставе, в 18 верстах от Луцка, стоял город Шеполь[215], ныне село Шепель, который некогда Давыд Игоревич предлагал ослепленному Васильку[216].

Здание синагоги в Луцке (бывший «Дворец Любарта»). Фото начала XX в.

Еще севернее, на Стыри, находится селение Копылы (в Луцком уезд.), которое, как можно думать, упоминается в летописи под именем Копыля, «Мстислав… шел бяшеть от Копыля воюя по Полесью»[217].

Наконец, на полудороге из Луцка в Пинск расположен на Стыри город Черторыеск – один из значительнейших на Полесье. Он принадлежит к числу самих древних городов Волыни: в 1100 году он уже был большим городом[218]; сохранившееся доныне городище его имеет все признаки, относящие его к началу княжеского периода[219]. В 1291 г. он был укреплен каменным столбом или вежей[220].

Вид на замок князя Любарта в Луцке. Фото начала XX в.

Гораздо больше населенных местностей известно нам к западу, югу и востоку от Луцка, так как богатая и открытая страна здесь представляет гораздо больше удобств и для поселения и для прохода через нее, чем болотистое Полесье. Таким образом, здесь чаще происходили различные столкновения во время беспрестанных княжеских усобиц, и летописец чаще имел повод говорить об этой части Волыни и больше делать различных географических указаний.

Между Владимиром и Луцком находился г. Полоная, упоминаемый в 1149 г.[221] Теперь к юго-западу от Луцка, на притоке Стыри Тыкве, находятся два подобноименных поселения: село Полонное и немного ниже – с. Полонка: кроме того, верстах в 80 ниже Луцка, на Стыри – третье Полонное. В данном случае подходят только первые два; с большей же уверенностью можно остановиться на первом, в 1¹/₂ верстах от которого, на болоте, у речки Черногузки и теперь сохранилась какая-то земляная насыпь[222].

«И тако поиде Телебуга на Ляхи… пришедшу же ему к Горине – и срете и Мьстислав с питьем и з дары и поиде оттоле мимо Кремянець ко Перемилю, ту и срете Володимир… на Липе; и по семь угони и Лев князь ко Бужьковичемь и с питьем и с дары… и оттоле поидоша и к Володимирю и стапта на Житани»[223]. Этот маршрут Телебуги же лучше всего определяет положение г. Перемиля, первое известие о котором относится еще к 1097 г. Все другие указания[224] в летописи не дают почти ничего для определения этого города. Местностей с подобозвучными именами есть довольно много: Боремец – на правом берегу Стыри, в Дубенском уезде; Боремль и Перемель – несколько выше первого, на левом берегу Стыри; Перемиловка – на притоке Стублы, по дороге из Дубна в Клеван; Беремилов[225], в Галиции между Трембовлей и Сатиновом и т. д.[226] Ближе всего подходит Перемель-на-Стыри. В свое время это был довольно значительный город; городище его представляет овал в 210 саж. в окружности, возвышающийся на 10 саж. над окрестностями[227]; между прочим у Перемиля существовал при Данииле мост через Стырь[228].

Немного ниже Перемиля, при впадении в Стырь р. Липки, находилось с. Липа (нын. деревня Дубенского уезда), где Телебугу встретил Владимир Василькович[229].

Почти по самой границе (в половине XII века) между собственной Волынью и Погориной протекает речка Путиловка – по всем соображениям, летописный Олыч. На ней и теперь находится д. Чемерин, упоминаемая в летописи в 1149 году[230]. Старое имя речки сохранилось в именах двух сел, лежащих на ней: Олыки и Олычки (почти у самого устья Путиловки)[231].

«Князь же Дюрги, с братом своим Вячеславом… поидоша к Лючьску. Ростиславу Дюргевичю с братом своим Андреем ходяче на перед, с Половци и ставшим им у Муравици и бы ночь, пополох зол… и сдумавшим им отступишася назад и сташа у Добна»[232]. Добен или Дубен[233], упоминаемый здесь, конечно, – нынешний уездный город Дубно на Икве. Он принадлежит к числу древнейших волынских городов и упоминается в первый раз в 1097 г.[234] Положение Муравицы определяется тоже весьма ясно. Это местечко Муравица, на Икве, между Дубном и Луцком, в 17 верстах от первого. В XII в. он, кажется, был значительным укрепленным городом, по крайней мере, городище его древнейшей формы, сохранившееся очень хорошо, достигает размеров, далеко превосходящих городища таким значительных городов, как Черторыйск, Степан и мн. др.; оно достигает 900 саженей в окружности и обнесено валами в 10 саж. вышины с двумя выездами на запад и юг[235].

Дубенский замок. Старинная гравюра

Окольский и Несецкий, рассказывая о роде Денисков-Мокосеев, упоминают, что сын родоначальника этой фамилии Петр завладел между прочим и Стожком. Это, конечно, не более как простая фамильная легенда. В летописи Стожек упоминается только два раза, и то довольно поздно, после 1260 г.[236] В XIV веке он считается одним из больших городов, принадлежавших к Луцкому княжеству, и в списке городов, уступленных Любарту Казимиром Великим по договору 1366 года, он стоит первым. Между нынешним с. Стожком (в Кременецком уезде к северо-востоку от г. Кременца) и дер. Антоновцами, в 3 или 4 верстах от первого, на высокой горе, в урочище Униасе, находится овальное городище, довольно больших размеров – 310 саж. в окружности. Городище окружено рвом и валами до двух саженей вышины; въезды обращены к востоку, западу и югу. На площади городища находится множество могил[237], и иногда весной вода вымывает «различные предметы, приготовленные искусством рук человеческих»[238], так что у местных жителей даже составилось предание, что некогда здесь был город Кременец. Вернее, однако же, что здесь был не Кременец, а Стожек, впоследствии, может быть, перенесенный, как это известно о некоторых других местностях, на то место, где он находится теперь. Здесь же, где-то неподалеку, находился Холм, известный из акта 1354 года: «Литовьским кнѧзем стати оу Холме а королеви оу Сточьце, кде смолвѧть тут будет суд»[239]. Как то, так и другое имя произошли от характера местности: от формы холмов, похожих на стог сена[240].

В соседстве с Кременцом и Стожком[241] находился сильно укрепленный город Данилов, основанный, без сомнения, Даниилом Романовичем. В 1240 году Батый, проходя через Волынь, «видив Кремянець и град Данилов, яко не возможно прияти ему и отиде от них»[242]. Бурундай настоял на разрушении его укреплений, а в договоре 1366 года он находится в числе важнейших тянувших к Луцку городов. Положение его точно неизвестно. Из указаний летописных можно вывести только, что он был где-то в смежных частях Кременецкого и Дубенского уездов и его нужно искать в городищах сс. Кокорева, Старого Таража, Перенятина, Пещатинцев, Борщувки, Иваниничей и др., смежных с ними. Даниловки, на которую указывает Stecki[243], мы не нашли. Не менее трудно определить положение волынскаго Торчева; по летописи он находился где-то к западу от Шумска: «Даниил… наутрея же перейдеть реку Велью на Шумьск… и исполнив полны свое, поиде ко Торчеву» и дальше там же: «Идущу ему (королевичу Андрею) по ровни, Данилови же и Василькови съехати бе со высоких гор»[244]. В указанном направлении нет ни одной местности с подобозвучным именем, так что приходится с большой натяжкой подвести сюда с. Старый Тараж, лежащий недалеко от истоков р. Иквы[245]. Впрочем, он имеет за себя то, что здесь находится обширное городище[246], и он, действительно, расположен на склонах гор.

Крайними западными городами, тянувшими к Луцку, были Броды и Закамень, находившиеся на самой границе с Галицкой землей. Первый из них появляется очень рано и затем совершенно исчезает; Владимир Мономах в своей духовной говорит: «И на ту весну (ходил) к Ярополку совокупляться на Броды»[247]. Теперь это, без сомнения, Старые Броды в Галиции, у самой русской границы. Последний появляется очень поздно – в 1366 г., но уже в это время он был значительным городом. Теперь, кажется, он несколько изменил свое имя и называется Подкаменем. Подкамен – в Галиции, к юго-востоку от Брод, у самых истоков р. Иквы.

Указание летописи «(Даниил) перейдет реку Велию на Шумьск» определенно прикрепляет летописный Шумск к нынешнему местечку Кременецкого уезда того же имени, на р. Вилии. Шумск находился уже на территории не собственной Волыни, а на погоринской и еще в 1170 годах принадлежал дорогобужскому князю Владимиру Андреевичу[248]. Впоследствии он обособился и имел собственного князя Святослава, погибшего в 1224 году в битве на Калке[249]. Вероятно, после этого он, вместе с другими южными погоринскими городами, попал в руки Даниила и начал тянуть к Луцку. Шумск был сильно укреплен. Древние укрепления были большей частью уничтожены позднейшими, но сохранились еще остатки валов, охватывавших город с запада и севера; с остальных сторон его огибал большой, глубокий пруд, образуемый течением Вилии[250]. Через Вилию здесь был перекинут мост[251]. В городе находился очень уважаемый в окрестностях монастырь (или, м. б., церковь) во имя Св. Симеона[252].

Южные погоринские города являются в летописи почти всегда группою: «И пришед Изяслав Володимерю, посла посадники своя в городы, на них же бяше крест целовал Володимирь: в Бужеск, в Шюмеск, в Тихомль, у Выгошев, у Гнойницю»[253].

Бужеск, упоминаемый здесь, – ни в каком случае не тот Бужск, что стоит на Западном Буге, так как, по смыслу летописного известия, это был город киевский, а Бужск на Западном Буге всегда был волынским городом. Этот же Бужеск, как кажется, упоминается и раньше, в соседстве с Межибожием и Котельницей[254]. Если это так, то его нужно искать где-то по течению притока Юж. Буга – Божка. На украинное положение Бужеска указывают слова Изяслава Мстиславича, отправлявшегося в поход на север; он посылает в Бужск Ростислава Юрьевича и говорит ему: «А ты постерези земли русской оттоле»[255]. Позже он, вместе с Межибожьем, вошел в состав Подольской земли[256].

Положение Тихомля не определяется точно ни одним местом в летописи. Впрочем, всем требованиям[257] удовлетворяет нынешнее село Тихомель[258] на Горыни, у самой границы Острожского уезда. Тихомль был сильно укреплен. Городище его, расположенное на гористом берегу ямпольского пруда, достигало довольно значительных размеров; с востока, севера и запада оно было окружено глубокими рвами и валом, а с юга находился пруд[259]. Кроме того, и весь город, с не защищенных рекой сторон, был окружен рвами, достигавшими самого пригорыньского луга[260].

Выгошев, Надеждин и Неволин[261] ищут в нынешнем местечке Вышгородке, в южной части Кременецкого уезда. Сколько истины в этом указании, трудно сказать; считаем нужным прибавить только, что в Вышгородке находится городище со следами какого-то замка[262].

Наконец положение Гнойницы определяется селами Б. и М. Гнойницей в Острожском уезде, вблизи течения Горыни[263].

Бужск, о котором мы упоминали выше, встречается в летописи тесно связанным с четырьмя городами: Межибожием, Котельницей и двумя другими, имен которых летопись ни разу не называет[264]. Даниил отдал Межибожие и затем Перемиль Ярославу Ингваревичу Луцкому в вознаграждение за потерю Луцка[265]. После татарского нашествия Межибожие с окружающей территорией обособляется и пристает к федерации болоховцев[266]. Но уже в 1366 году Межибожие считается в числе коренных луцких земель[267]. В 1395 году он, вместе с Бужеском, входит в состав Подолья. Межибожие – это нынешний Менджибож – местечко Проскуровского уезда, на Южном Буге. Что касается Котелницы или Котельнича, то, если это нын. местечко Житомирского уезда Котельня на Гунве[268], мы ее касаться не будем, так как она не входила в состав Волыни.

Наконец, в самом крайнем юго-восточном углу Волыни, образуемом течением рек Случи и Хомора, расположена группа из четырех городов: Микулина, Каменца, Колодежна и Полонного. Первый из них – Микулин – упоминается в летописи только один раз в 1169 г.[269]; его можно приурочить к д. Микулино Заславского уезда, на р. Хоморе. Каменец – нын. м. Каменка на левом берегу Случи. Это именно тот Каменец, который наделал столько хлопот и так долго производил путаницу в южных границах Волыни и в географическом положении многих местностей этой части Руси. Предполагали, что почти все указания на Каменец относятся к нынешнему Каменец-Подольску, причем граница Волыни опускалась далеко к югу и захватывала значительную часть среднего течения Днестра. Между тем теперь различаются существовавшие одновременно Каменец-Лосненский, Каменец в окрестностях Кобрина, Каменец-Каширский и, наконец, Каменец-на-Случи. Положение последнего особенно рельефно выставляется при описании борьбы Даниила с болоховскими князьями: «Придоша Галичане на Каменец и вси Болоховьсции князи с нима и повоеваша по Хомору и поидоша ко Каменцю Данилови же бояре выехавши ис Каменца… и постигоша е»[270].

В нескольких верстах к югу от Каменца-на-Случи расположена сильнейшая когда-то в этой местности крепость Колодяжен, которую не мог взять сам Батый и должен был прибегнуть к обману, чтобы овладеть им[271]. Одновременно с Колодяженом взят и разрушен был и Каменец; больше они и не подымались. В перечнях городов Волыни XIV в. они уже не упоминаются.

Наконец, четвертый город из этой группы просуществовал дольше всех. Он упоминается в числе коренных луцких городов в акте 1366 г.[272] Город Полонное – нын. м. Полонное на Хоморе, в Новоград-Волынском уезде. Положение его точно определяется след. отрывком летописи: «Данил же… угони и во Полоном, и яша и в лузе Хоморьскомь»[273]. В нем сохранилось городище, но, кажется, позднейшего происхождения[274].

Наконец, со времен Даниила в состав Луцкой земли вошла еще одна часть Погорины, не выделявшаяся уже потом более, – это именно центр бывших Дорогобужского и Пересопницкого княжеств с городами Дорогобужем и Пересопницей во главе. В 1227 г. Даниил получил, по завещанию Мстислава Немого, Луцк. Мстислав раньше был пересопницким князем и, естественно, сделавшись князем Луцким, объединил оба княжества, которые таким образом оба сразу и попали в руки Даниила. По крайней мере, захватив Луцк, которым овладел было племянник Мстислава Ярослав Ингваревич, он отдает брату Васильку «Луческ и Пересопницю»[275].

Поход Изяслава в 1151 году в Киев сразу указывает почти все населенные местности, известные здесь. «Изяслав же ида мимо Пересопницю, пожже Зареческ и ста у Мыльска[276] поиде к Дорогобужю… и перешед Горину и ту ста на Хотрии; оттоле же поиде ко Коречьску»[277].

Пересопница[278], чередуясь с Дорогобужем, во все время отдельного существования Погоринского княжества была его столицей. Город был сильно укреплен[279], так как он представлял первый оплот для киевских князей против волынских. Когда Погорина вошла в состав Волыни, то и Пересопница потеряла всякое значение[280]. Ныне это село Пересопница-на-Стубле, в Ровенском уезде.

Из окрестностей ее летопись указывает на Выдбучи[281], но что это такое – селение, урочище или, может быть, река, – сказать трудно.

Далее, немного выше Пересопницы, на Стубле же, находится сел. Зареческ[282], который в 1150 г. сжег Изяслав Мстиславич.

Летописный Милеск, с большой достоверностью, ищут в окрестностях нынешней дер. Нового Мыльска на притоке Горыни Осневице, в Острожском уезде. Он находился между нынешними Старым и Новым Мыльском, в одной версте от последнего, где и теперь находится небольшое городище круглой формы (в 210 саж. в окружности), укрепленное валами[283].

О другом более значительном городе погоринском, Дорогобужка, мы имеем несколько больше сведений. Все исследователи[284] единогласно указывают его в нынешнем местечке того же имени, на Горыни, в Острожском уезде[285]. Детинец, в котором находился и дворец княжеский, был расположен на самом возвышенном месте; с севера и запада он примыкал к речке и пруду, а с остальных сторон его окружал ряд рвов и валов. Город был расположен, главным образом, на востоке от детинца, на низменности, и занимал все пространство до нынешней деревни Подолян, само название которой указывает, что она была некогда частью города[286]. Кроме детинца, и весь город был окружен рвами и валами, следы которых и теперь видны около Подолян[287]. Через Горынь здесь был перекинут мост[288].

Что касается Хотрии, то местность эта до сих пор еще не определена; трудно даже сказать, населенная ли это местность или какое-нибудь урочище. Во всяком случае, она находилась где-то на правом берегу Горыни, по дороге из Дорогобужа к Корцу[289].

Наконец, недалеко от Дорогобужа находился г. Сапогынь, у которого, в 1151 г., Владимирко Галицкий перебил угров Мстислава Изяславича[290]. Мы не могли определить его положение; во всяком случае это не Сапожин Острожского уезда, за Горынью, как думают Надеждин и Неволин и за ними повторяет г. Барсов[291], так как зачем было бы Мстиславу бежать в Луцк, когда ему гораздо удобнее было направиться в Киев, где его ждал отец. Это и не Сапогов (в 13 верстах от Луцка), так как он слишком далеко находится от Дорогобужа[292], и едва ли Владимир Андреевич мог послать Мстиславу «питье из Дорогобужа много», если бы он находился верстах в 50 от него.

Прочие части Погорины составили несколько мелких княжеств.

Почти весь юго-восточный угол ее заняло княжество Острожское, образовавшееся при Любарте и в зависимости от него[293]. Первым князем Острожским был Данило Дмитриевич, внук пинского князя Юрия Владимировича, умершего в 1292 г.[294] О деятельности его мы почти ничего не знаем[295]. Не знаем также, когда он сделался острожским князем и когда умер. Истинным основателем могущества этого рода был сын его, Федор Данилович.

В 1386 г., 4 ноября, Владислав Ягелло вместе с двоюродным братом своим Витовтом издали в Луцке грамоту, точно определившую границы, в которых стояло тогда Острожское княжество. «Consideramus fidele servitium ducis Feodor Danilowicza… donamus plenam omnimodem potestatem castrum ipsius Ostrog et cum districtibus sitti Ostroviensis, sicut pater ipsius dux Daniel habuit, ad dictum castrum Ostrog pertinentium, istos districtus nominamus: Korzecz, Zossław, Chlapothyn, Iwanyn, Chrestowicz, Krasne, Krupa, ad dictum castum Ostrog spectantibus»[296]. Таков был первоначальный объем этого княжества, но оно постоянно, из года в год, увеличивалось новыми селами и местечками, переходившими острожскому князю по завещаниям, дарственным записям, покупкой и т. д.[297] Уже через 10 лет, в 1396 г., Витовт подтверждает Федору Даниловичу владение следующими раньше приобретенными селами: Бродовом, Радоселками, Радогощей, Межиричами, Дьяковом, Свищовом с приселками Озерянами, Городницей и двумя Ставками[298].

Положение этих местностей точно определяет границы Острожского княжества в конце XIV в. Корец – нынешнее местечко того же имени, в Новоград-Вол. уезде, на полудороге между Ровно и Новоград-Волынском. Зосслав – нын. уездный город Заславль. Хлапотын, позже известный под именем Красностава[299], – ныне дер. Красный Став Берездовской волости Новоград-Вол. уезда, на р. Корчике. Иванин – может быть, Ивановка – к западу от Заславля. Хрестович – с. Христувка на истоках Хомора, в Заславском уезде. Красне – может быть, Красноселки на границе с Ровенским уездом, на Горыни, или Красноселка около Дьякова, или Красноселка к востоку от Заславля. Крупа – с. Крупец около Острога, на Горыни. Бродов – к северу от Острога, на Горыни Радоселки – Радошевка к северу от Заславля. Радогоща – есть Вол. и Мал. Радогощ – на притоке Вилии, к югу от мест. Кунева, Межиричи – может быть, Мензиричи – около Острога, а вернее – Межиричи – недалеко от Корца, в Ровенском уезде[300]. Дьяков – на самой границе между Острожским и Новоград-Волынским уездами, недалеко от Корца. Свищов с Озерянами, Городницей и двумя Ставками должны находиться неподалеку друг от друга. Свищов есть в Дубенском уезде на каком-то маленьком притоке Стыри с правой стороны; здесь же недалеко находятся с. Ставище на притоке Путиловки и два сельца Городницы (Бол. и Мал.) на той же речке, что протекает и в Свищове[301]. Озерян вблизи нет, но много подобноименных сел разбросано по Луцкому, Ровенскому и Дубенскому уездам; наконец, так как имя Озерян произошло от характера местности, то они могли находиться на том же притоке Стыри, образующем несколько небольших озер. То, что эти села находятся так далеко от Острога, в центре луцких земель, едва ли может служить опровержением такого определения их положения, если припомнить, какими способами увеличивали свои владения князья острожские.

Только очень немногие из перечисленных местностей являются раньше последней четверти XIV века и известны нам из летописи.

Во главе княжества стоял г. Острог, о котором впервые мы узнаем из летописи еще в самом начале XI века, именно в 1100 году, он был отдан Давыду Игоревичу по Уветичскому съезду[302]. Затем он исчезает из летописи и появляется опять только в акте 1366 года, как один из главных городов, тянувших к Луцку. Он расположен при слиянии Иквы с Горынью, как показывает само его имя, и был сильно укреплен[303].

В летописи упоминается также Корец или Корческ, самый восточный погоринский город. В 1150 году Мстислав Изяславич, выпроваживая из Погорины засевшего было в ней Глеба Юрьевича, довел его до Корца и отсюда отпустил его к отцу, со словами: «Поеди же брате к отцу своему, а то волость моя и отца моего по Горину». Корец был значительно укреплен; городище его треугольной формы, 130 саж. в окружности, было окружено валом и рвами, соединяющимися с рекой[304].

Русские князья заключают мир в Уветичах. С картины С.В. Иванова

Заславль упоминается в летописи только один раз, и то очень поздно – во время татарского нашествия: «И приде (Батый) Каменцю Изяславлю (и Заславлю), взят я»[305].

Наконец, в Северной Погорине находился ряд маленьких княжеств. Одни из них возникли раньше, другие позже; прекратили свое существование они тоже в разное время.

Раньше других обособился в Городне род Всеволодка Владимировича[306], княживший здесь в продолжение почти ¾ XII ст., от 1116 по 1182 г.[307] Были ли князья здесь позже, сказать трудно, так как, хотя в XIV веке и появляется целая значительная группа мелких князьков на Волыни, но, к несчастью, места их княжения в большинстве случаев неизвестны[308]. Городно или Городен – теперь мест. Пинского уезда, на самой линии водораздела бассейнов Стыри и Горыни. Он был значительно укреплен. В летописи под 1184 г.[309] упоминается здесь какая-то каменная церковь, сгоревшая от молнии.

Немного южнее Городна находился город Дубровица[310], промелькнувший только в истории Волыни. О существовании его в эту пору мы знаем только по известию о князе Глебе Юрьевиче Дубровицком[311]. Кажется, раньше Дубровица тянула к Городну, и отец Глеба, Юрий Ярославич получил ее как приданое за женой, дочерью Всеволодка Городенского[312]. Дубровица – теперь м. Домбровица на Горыни, недалеко от слияния ее с Случью[313].

Наконец, еще южнее Дубровицы лежит столица третьего княжества, на которые распалась Северная Погорина, – Степань (нынешнее местечко того же имени на Горыни, в Ровенском уезде)[314]. Появляется он довольно поздно, но уже сразу как местопребывание отдельного князя; именно в 1292 году здесь умер князь Иван Глебович и «нача княжити в него место сын его Володимир»[315]. К какому роду принадлежали эти князья, определить решительно невозможно, так как самое известие слишком отрывочно[316]. Княжество это просуществовало, кажется, дольше других соседей своих: еще в 1375 году мы имеем известие о князе Семене Степаньском[317]. О границах всех этих мелких княжеств никакого представления мы составить не можем, так как, кроме самих столиц, нам неизвестно ни одного населенного пункта.

* * *

К западу от всех перечисленных частей Волыни находится так наз. Червенская земля.

Под именем Червенской земли – червенских городов – многие исследователи понимают чрезвычайно обширную территорию. Г. Лонгинов, автор специального исследования о Червенских городах, говорит: «С половины XI столетия, наряду с Люблинской землей, на территории Несторовых червенских городов, стали выделяться отдельные области – Брестская, Холмская, Бельзская, Галицкая и Перемышльская. Вся остальная территория, не вошедшая в состав этих областей, сохранила название Червенской земли»[318]; и в другом месте: «Под червенскими городами, наша Начальная летопись разумеет обширную страну, заключавшую в себе Галицко-Перемышльскую область, вместе с землями Бельзской, Бусской, Любачевской, Звенигородской и Терембовельской, забужные части земли Брестской, земли Холмско-Червенскую и Люблинскую»[319]. Нам кажется, что размеры эти слишком преувеличены. Такое представление о границах Червенской земли основывается на одном лишь месте летописи; «Иде Володимир к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины городы, иже суть и до сего дне под Русью»[320]. Во всех других случаях летопись, говоря о червенских городах, не дает никаких указаний на размеры их территории[321]. Разберем подробнее этот первый текст: Владимир напал на ляхов и захватил какие-то их города[322], затем Перемышль и наконец Червень и «ины городы». Выражение «ины городы», естественно, относится только к одному Червеню, так как, если бы летописец считал и Перемышль за червенский город, то он, конечно, подвел бы Перемышль под понятие червенских городов, назвав сперва главный город Червень, а затем уже Перемышль и «ины городы»; между тем летописец ставит Перемышль особняком, между какими-то польскими городами, которые захватил Владимир, и Червенем. Наконец, непонятно, каким образом червенские города оторвались от Галицко-Перемышльской земли и во все остальное время тянули не к Галичу, а к Волыни, а также как мог Владимир, а затем Ярослав завоевать такую громадную территорию в один поход и Болеслав отнять ее у первого. Самая форма известий о захвате Червенской земли опровергает предположение о громадных размерах ее: Болеслав «грады Червеньскыя зая собе»[323], Ярослав и Мстислав «заяста грады Червенскыя опять»[324]. Слово «заяти» едва ли может быть употреблено для обозначения захвата целой большой страны; в таком случае употребляется имя племени, а не страны, и другой глагол: «Поча Олег воевати на древляны»[325], «Иде Олег на севяры, и победи северы»[326], «И бе обладая Олег деревляны, полянми, радимичи, а со уличи и тиверьци имеяше рать»[327]. «Заяти» употребляется обыкновенно для обозначения захвата имущества, одного города или, наконец, небольшой территории, напр.: «Давыд зая грекы во Олешьи и зая в них все именье»[328]. «Володимиричь, сыновець Изяславль зая все городы Подесненскыя»[329] и т. д.

Наконец, говорят, что под именем Червонной Руси теперь разумеется гораздо большая площадь, что польские географы прошлого столетия причисляли к Червонной Руси воеводства Русское, с землями Холмской и Галицкой, Бельзское и даже Волынское и Подольское, что Иоанн Кразинский, уставщик и каноник в Кракове и Гнезне, называя Червонную Русь Роксоланией, говорит, что она заключает в себе области Львовскую, Люблинскую, Подляхию, Бельзскую, Волынь и пр., доходит до Карпатских гор, начинаясь недалеко от Кракова[330]; но из всего этого еще вовсе не следует, чтобы объемы понятий червенских городов и Червонной Руси были совершенно одинаковы, чтобы червенские города времени Владимира были тем же самим, что Червонная Русь XVII и XVIII веков. Отождествлять их на основании только сходства имен мы не имеем права. Имя «Червень», как доказывает сам г. Лонгинов[331], происходит от корня «черви», отсюда – червленый, чермный – в значении «красный, прекрасный». «Такие названия местностей обязаны своим происхождением преимущественно плодородию почвы, но многие из них, очевидно, сложились так по живописному или же выгодному в каком-либо отношении географическому положению»[332]. Земли, которые помещаются в состав Червонной Руси, действительно, удовлетворяют всем требованиям, представляемым для такого названия, точно так же, как и в отдельности местность, занимаемая червенскими городами. Но и только[333].

Нам кажется, что, придерживаясь точных указаний летописи, мы должны ограничить территорию червенских городов позднейшими княжествами Холмско-Червенским и Бельзским с землей Бужскою, которые во все рассматриваемое время находились в известной тесной связи между собой.

Первоначальная история червенских городов очень темна. Первое известие о них мы имеем под 981 годом: «Иде Володимир к Ляхом и зая грады их, Перемышль, Червен, и ины городы, иже суть и до сего дне под Русью»[334]. Как мы выше уже сказали, только первые «грады» принадлежали полякам. У кого же Владимир «зая Перемышль, Червен и ины городы»? На это нам дает ответ грамота имп. Оттона II и папы Бенедикта VI пражскому епископу 973 г., которая определяет границы Пражской епископии на востоке до Буга и Стыри[335]. Летописец, рассказывая о жизни Владимира Святого после принятия христианства, говорит: «И бе живя с князи околными его миром, с Болеславом Лядьскым, и сь Стефаном Угорьскым, и с Ондроником Чешским, и бе мир межи ими и любы»[336]. Таким образом, Русь при Владимире граничила с владениями короля чешского, и, если принять во внимание вышеуказанную грамоту Оттона II и Бенедикта VI, то ясно будет, что червенские города и Перемышль были в зависимости, может быть, только номинальной, от чехов. О борьбе за них с чехами нет никаких указаний. В 1018 году червенские города были захвачены Болеславом Храбрым, но через 12 лет были возвращены к Руси и затем в продолжение почти всего рассматриваемого периода были неразрывно связаны с Волынью. Правда, за это время, несколько раз то Бельз, то Червень[337] выделялись в особые княжества, но эта самостоятельность их продолжалась недолго, и сознание близкой, кровной связи не терялось никогда; если в это время и происходили усобицы с князьями владимирскими, то они ничем не разнились по своим мотивам от усобиц, постоянно происходивших в роду князей черниговских и др. В начале XIV века мы теряем из виду червенские города, и только во второй половине этого столетия история их несколько проясняется. Они выступают теперь с князем Юрием во главе. Сам князь Юрий – лицо в высшей степени загадочное; трудно даже определить, славянин ли этот князь или он литовского происхождения; одни исследователи считают его сыном Наримунта Гедиминовича, другие склонны видеть в нем внука известного волынского князя Мстислава Даниловича и отцом его считают Даниила Мстиславича, о жизни которого не известно ровно ничего. И то и другое мнение имеют за собой известные данные. Подробнее о них мы скажем ниже. Во всяком случае, этот князь, человек, очевидно, очень энергичный и талантливый, является ярым врагом поляков и ревностным сподвижником Любарта в его борьбе за самостоятельность Волыни. Несмотря на все старания Казимира Великого и Людовика Венгерского, им не удалось одолеть окончательно этого беспокойного соседа; он терял отдельные области своего удела, но продолжал твердо сидеть в своем сильно укрепленном Бельзе. Наконец, только вследствие брака Ягелла на Ядвиге и новых отношений, в которые стал Великий князь Литовский к Польше, князь Юрий Бельский и сын его Иван лишились и остатков своего удела, которыми Ягелло спешил успокоить важнейшего из своих соперников – претендентов на польский престол – кн. Семовита Мазовецкого.

Червонная Русь, Подолье, Волынь и Украина на карте Якоба фон Зандрарта. XVII в.

Область червенских городов делилась на две главные части: на княжество Бельзское, выделившееся впервые в 1184 году, и на княжество Червенское. После основания или, скорее, возобновления Холма Даниилом начинается поглощение Холмом волостей, прежде тянувших к Червеню. Еще в самом конце ХIII века есть известие о существовании Червенского княжества, но с XIV в. оно совершенно входит в состав Холмского княжества и сам Червень исчезает из истории навсегда.

Северная граница[338] Червенской земли не переходила летописной р. Кросны[339] (нынешняя р. Кржна, приток Западного Буга с левой стороны), так как Войн «село на Вкраиници» – нынешний Вохин[340] (к юго-востоку от Радзина) принадлежал к Берестейской земле[341]. На западе граница шла по Тысмянице к устью Быстрицы, притока Вепря, потом по водоразделу между Быстрицей и Гелчевом, притоком Пора, огибая Быхаву, и между рр. Санной, притоком Вислы и Пором, на котором лежит Туробин[342]. Далее она шла по верховьям Лады, Танева и Белой[343] и здесь пересекалась с северной границей Галицко-Перемышльской земли. Затем она проходила по водоразделу между Саном, Бугом и Вепрем, на нынешний Потелич – летописный, как можно думать, Телич[344], мимо Щекатова[345] и Звенигорода по рр. Полтеву и Ярычевке, мимо Львова[346] – к Западному Бугу; захватив, таким образом, бассейн части Западного Буга, ниже впадения р. Полтева, граница переходила несколько южнее г. Бужска через Западный Буг, проходила мимо Плеснеска и Олеска, по водоразделу между Стырью и З. Бугом и наконец сливалась с его течением вблизи того места, где он теперь входит в пределы Волынской губернии, чтобы не расставаться с ним до самой исходной точки своей – около впадения Кросны в Западный Буг.

Ягайло и Ядвига. С картины Я. Матейко

Территория эта делилась на две части: Холмско-Червенское и Бельзское княжества. Пределы Холмско-Червенской земли, занявшей северную половину территории червенских городов, не переходили за линию, проведенную от верховьев Танева и Вепря к верховьям Гучвы и р. Сулимовки, левого притока Западного Буга.

Границу между Холмской и Червенской землями определить почти невозможно, так как первая постепенно и безостановочно поглощала последнюю. Однако для конца XIII века г. Лонгинов определил еб, ограничив собственно Червенскую землю частями Грубешовского и Замостьского уездов и целым Томашовским уездом. Таким образом, от Волыни она отделялась Западным Бугом, а от Холмской земли верховьями Вепря и Гучвой[347].

Бельзская земля занимала южную часть прежней территории червенских городов.

Есть несколько противоречивых мнений о том, где находился летописный Червень. Соловьев и его последователи предполагают, что это – Червоноград в Чертковском округе, в Галиции, на Дзуроше, левом притоке Днестра. Карамзин и Беляев указывают на с. Чернеев к югу от Холма, и, наконец, остальные исследователи по этому вопросу, и притом большинство – Ходаковский, Шафарик, Зубрицкий, Шараневич, Барсов, Иловайский, Лонгинов и др., – указывают на дер. Чермно близ Тышовцев в Томашовском уезде, на р. Гучве. Последнее мнение – наиболее верное; оно, с одной стороны, не опровергается никакими летописными указаниями, а с другой стороны подтверждается топографическими данными. Между деревнями Чермно и Бакиевом, находящимися вблизи друг от друга, почти на самом берегу р. Гучвы находится громадное городище, разделенное на три неправильной формы укрепления. Собственно «Городищем или Замчиском» называется та часть, которая находится у самого берега Гучвы. Городище достигает до 183 сажен в окружности. Местные жители рассказывали одному исследователю, что Чермно было когда-то гораздо обширнее: оно захватывало и противоположный берег Гучвы, где также есть следы укреплений, покрытые дремучим бором. Замечательны также названия двух урочищ, находящихся неподалеку друг от друга: одно из них называется Подмонастырем, другое – Первенец. «Как бы то ни было, – говорит г. Лонгинов при топографическом описания Червена, – название Червеня кроется не в той местности, которую ныне зовут Чермно, а в той, которая, на Вакиеве, зовется Первенцем. Несомненно, здесь был главный пункт города, обнимавшего, вероятно, своими валами и предместьями Чермно, Вакиев, Замчиско, монастырь, а быть может, и близлежащие с двух сторон, на расстоянии около версты от Чермна и Вакиева, села Переспу и Майдан – Переспу. На местах, где находятся обе Переспы, вероятно, были насыпные валы, так как „переспа“, по нашей летописи, означает насыпь»[348]. Разновременно здесь были находимы остатки различных каменных построек. Соседний лес наполнен множеством могил.

К северу от Червеня находился другой центр земли – Холм, основанный или, может быть, возобновленный только Даниилом Романовичем. Существуют некоторые указания, позволяющие отнести этот город к числу самых древнейших городов на Руси, хотя, нужно признаться, они представляются вовсе не убедительными. Данные эти собраны у г. Лонгинова[349] и в VII томе «Памятников русской старины в западных губерниях», в статье г. Хрусцевича[350]. Vilkina saga, на которую ссылается г. Лонгинов, ни слова не говорит о Холме: сага перечисляет области Känungardhia, Holmgardhia, Palltescia и Smalenskia, т.e. Киев, Новгород (а не Холм), Полотеск и Смоленск, следовательно, именно те области, с которыми скандинавы имели преимущественно сношения, области, лежавшие на речных путях «из варяг в греки». Холм на путях этих не лежал, о сношениях его с скандинавскими народами мы ничего не знаем[351], и потому толкование Шафарика, видящего в «Holmgardia» Новгород, нам кажется гораздо более правильным, чем ясно тенденциозное чтение Вельтмана, а за ним и г. Лонгинова. Указания Длугоша, Кромера и Нарушевича, на которые ссылается далее г. Лонгинов, тоже очень сомнительны. По их словам, Болеслав Смелый в 1073 году пытался взять Холм, но ему это не удалось, и он ограничился опустошением только окрестностей. Летопись об этом ничего не говорит, и, кроме того, мы не знаем ни одного факта, который бы мог послужить причиной быстрого упадка города, служившего долгое время оплотом целой страны. Наконец, указания, находящиеся в книге Якова Суши «Phoenix tertiato redivivus», что на колонне Холмского кафедрального собора был обозначен по-гречески 1001 год и затем стены собора от древности казались как бы литыми из олова[352], тоже не бесспорны, так как сам Яков Суша этой надписи не видел и самая колонна была разрушена за много лет до его рождения; что же касается до крепости стен, то постройки княжеского периода известны своей прочностью и долговечностью[353]. Нам кажется, что большим городом Холм до Даниила никогда не был, но нет ничего невозможного в том, что здесь находилось какое-нибудь местечко или деревенька, называвшаяся Холмом, хотя из летописи даже и этого нельзя заключить[354].

Как бы то ни было, но около 1237 года Даниил основал здесь «градець мал», укрепил его стенами и выстроил церковь во имя Св. Иоанна Златоуста. Это было время, когда Даниил, утомившись бесконечной борьбой с непокорными галицкими боярами, искал новой столицы. Сперва он остановился было на Угровске, но после основания Холма окончательно решил утвердиться в Холме. «Видев же яко Бог помощник ему и Иоан спешник ему есть, и созда град иный, его же татарове не возмогоша прияти, огда Батый всю землю Русскую пойма»[355]. Вскоре он здесь выстроил и великолепно изукрасил церкви Троицкую, сгоревшую во время нашествия татарского, и Козьмо-Демьянскую. В видах укрепления и украшения города Даниил устроил вежу на каменном фундаменте, достигавшем 15 локтей. Сама вежа была из тесаного дерева «и убелена яко сыр, светящися на всей стороны»[356]. На случай осады, чтобы не было недостатка в воде, вырыт был замечательно глубокий колодезь; он достигал 35 саж. Колодезь этот существует и теперь. На «поприще» от города, по дороге к нему находился столб каменный с орлом наверху, выстроенный, очевидно, с целью указать, что этот город – столица. В 1259 г., во время самого нашествия Куремсы, Холм загорелся от неосторожности какой-то «оканьныя бабы» и сгорел весь дотла. Пламя было так велико, что зарево видно было во Львове. Окрестные жители, предполагая, что Холм уже в руках татар, разбежались по лесам. Отбившись от Куремсы, Даниил принялся за возобновление любимого города, но новый Холм был уже далеко не таков, как прежде: у Даниила прибавилось теперь много новых забот по укреплению других городов Волыни, и он не имел теперь ни времени, ни средств восстановить все в прежнем виде. Он возобновил только старые церкви и устроил новую во имя Пресвятой Богородицы, в которой был похоронен он сам и два его сына, Роман и Шварн[357]. Вскоре после татарского нашествия сюда была перенесена епископия из Угровска, и первым епископом был Иоанн «от клироса великое церкви Святой Богородици Володимерьской»[358]. В 1377 г. Холм отошел к короне польской, и в этом же году здесь была основана католическая епископия, перенесенная в 1473 году в Грубешов.

Каменецкая вежа. С рисунка Н. Орды

В 1213 году Даниил «еха с братом и прия Берестий, и Угровеск, и Верещин и Столпе, Комов, и всю Украйну»[359]. Под Украйной здесь подразумевается территория, расположенная на запад от перечисленных городов, выделявшихся, как это ясно из точного смысла текста, из понятия украйны, следовательно, это – земли по Вепрю и верховьям Лады, Танева и Белой.

Кроме Берестья, не принадлежавшего к числу холмско-червенских городов, мы из этого текста узнаем о четырех городах: Угровеск – нынешний Угруск на Западном Буге, выше Влодавы, с монастырем Св. Даниила[360]. Верещин[361] – на самой границе Люблинской и Седлецкой губерний, на р. Влодаве. Столпье[362] – близ Павлова, по дороге из Холма в Люблин, и Комов[363] – ныне Кумов – к югу от Холма. Замечательна история первого из них – Угровска. Волею Даниила этот незначительный городок одно время даже имел своего епископа. Это было в то время, когда Даниил искал себе новой столицы, чтобы избавиться от вечной борьбы с родовой галицкой аристократией, с боярством. Взгляды его сперва остановились и на Угровске, городке недавнего происхождения, даже, кажется, им самим построенном[364]. Тогда то и был поставлен Угровску особый епископ Иосаф, лишенный епархии за самовольный захват митрополичьего сана[365]; сама же епископия была перенесена в только что основанный Холм.

К северу от Угровска стоял г. Володава[366] – нын. местечко Влодава у устья р. Влодавы в Зап. Буге, это самый северный населенный пункт, известный нам в Холмско-Червенской земле.

Южнее его на Влодаве же находился Андреев – нынешний (может быть) Андржейов[367]; г. Лонгинов указывает Андреев в дер. Андреевке близ Фрамполя[368], что по ходу обстоятельств кажется вернее, но мы этой Андреевки ни на одной из карт царства Польского найти не могли.

Еще далее к югу, рядом стояли гг. Бусовно[369] – нынешнее с. Бусовна между Холмом и Верещином и Охоже, ныне деревня Охожа в окрестностях Стоянья[370]. Спускаясь далее к югу встречаем Сухую Дорогву[371], нынешний Суходол у Файславиц, Ухани[372] – нынешнее местечко Ухане, на полудороге между Красноставом и Грубешовом, и Городло – на Западном Буге, немного ниже впадения в него р. Луга. В первый раз Городло появляется в 80-х годах XIII века; его завещает своей жене Владимир Василькович; в это время он был еще селом[373]. Впоследствии оно было сильно укреплено и сделалось одним из сильнейших оплотов всего Забужья[374].

К югу от Красностава, немного в сторону от дороги во Владимир, находятся в самом близком друг от друга расстоянии селения: Орлов Майдан, Орловская Воля и Орлов Древняный, под которыми, как думают[375], скрывается летописное селение Орельск[376].

Во второй половине ХШ столетия появляется впервые город Грабовец[377] (местечко Грабовец между Грубешовом и Красноставом), позже, в конце XIV ст., занявший видное место в числе городов, защищавших берега Буга; он обязан этим, главным образом, удобству своего местоположения. Гванини говорит о нем: «…arx in colle eminentissimo natura et oportunitate loci munitissima accessuque ardua»[378].

На Гучве, недалеко от ее устья, расположен г. Грубешов (ныне уездный город) с церковью Св. Николая[379]. Южнее Грубешова находится дер. Чернечин, покрывшая собою, как думает г. Лонгинов[380], летописный Чернечьск, где съезжались в 1142 году Святослав Всеволодович, Изяслав Давыдович и Владимир Галицкий с Владиславом Польским[381].

Наконец, дарственная грамота Юрия Холмского кафедральной холмской церкви, данная в 1376 году, перечисляет еще четыре села, уже существовавшие в это время: Стрижово на Западном Буге, немного выше Городла, Слепче, тоже на Западном Буге в нескольких верстах к югу от Стрижова, Космово[382] – близ Крылова, почти на границе Владимирского и Люблинского уездов, и Цуцнево – где-то на Западном Буге, так как оно было подарено «з объема береги обапол Бугу»[383].

На Украйне мы знаем несколько местностей, появившихся очень поздно, в большинстве случаев только в XIV столетии. Щекарев[384] находился на месте нынешнего уездного города Красностава, основанного в 1394 году на полях села Щекарева[385].

Щебрешин на Вепре и Туробин на Поре существовали уже в XIV веке, как это видно из жалованных грамот Владислава Опольскаго и Ягайла Дмитрию из Горая[386].

Наконец, где-то здесь же находился и летописный Сутейск, лежащий, по словам летописи[387], вблизи Червеня, но так как именем своим он указывает на существование здесь какой-то границы, то мы и помещаем его в этой украинной местности.

Гораздо меньше населенных местностей известно в Бельзской земле. Во главе земли стоял город Бельз, нынешний Бельц-на-Солокие, известный еще с 1030 года[388]; впоследствии он был сильно укреплен и в 1377 г. был в состоянии отразить целую громадную армию Людовика Венгерского. Еще древнее другой значительный центр страны – Бужск, бывший центром бужанских поселений, хотя в летописи он встречается гораздо позже, чем Бельз, именно в конце XI века[389].

Кроме этих двух городов, мы можем назвать только разве Телич[390] – нынешнее местечко Потелич около г. Равы, который входил в число городов Бельзской земли.

* * *

Переходим, наконец, к Берестейской земле. Последней (в половине XII века) она вошла в состав Волыни и первой отпала от нее: в начале XIV века (в первой четверти его) она уже принадлежала Кейстуту. Переход этот совершился, кажется (мы об этом очень мало знаем), без особенной борьбы. Вообще жители этой земли были недовольны волынскими князьями и постоянно старались выбиться из-под их власти: в конце XII века они ищут помощи у минского князя; после смерти Владимира Васильковича обращаются к Юрию Львовичу. Наконец, неожиданная преданность, которую они высказали по отношению к Романовичам во время их детства, тоже очень и очень подозрительна и ее с полным основанием можно истолковать теми же стремлениями добиться некоторой самостоятельности[391].

Выше, в очерке колонизации, мы указали направление движения и развитие славянского населения, медленно, но без перерыва оттеснявшего ятвягов все дальше и дальше вглубь болот и лесов, за Нарев и Бобр. В момент наибольшего своего распространения земля Берестейская тянулась довольно узкой полосой с юга на севере, от границ собственной Волыни и до Нарева и Бобра. Начинаясь от точки пересечения северной границы Владимирской земли с течением Зап. Буга, граница Берестейской земли шла к северу по Бугу; невдалеке от Берестья она переходила на левый берег Буга и затем направлялась на запад, следуя течению р. Кросны и ее притока Зелявы. Охватив Вохин, она шла к северу, мимо Соколова, Стердыня и Нура к Визне, самому северному пункту земли. Отсюда граница поворачивала на восток и юго-восток, следуя линии водораздела бассейнов Немана и Буга с Припятью. У Здитова она принимала южное направление и, отделяя таким образом Берестейскую землю от владений князей турово-пинских, доходила до оз. Небля, где опять встречалась с северной границей собственно Волыни.

Земли по левому берегу Буга и между Бугом и Наревом назывались, точно так же, как в Червенской земле побережье Вепря, – Украйной. Мы знаем очень немного городов на этой Украйне. В южной части ее находился Воин[392] – «село на Вкраинице», которое пограбил Лешко у Владимира Васильковича, нынешний Вохин, близ г. Радзина. На Западном Буге находился г. Нур[393], нынешнее местечко Нур, откуда в 1260 году князья вернулись из похода на ятвягов. Наконец, при слиянии Бобра и Нарева стоял мазовецкий город Визна[394] (ныне местечко), уступленный в 1145 году мазовецкими князьями Болеславом и Мешком. Впрочем, в 1250 г. он уже не принадлежал волынским князьям, как это видно из рассказа летописи: Даниил, возвращаясь из похода на ятвягов, «приде ко Визне и перейде реку Наровь и приидоста на землю свою»[395].

На Буге, при впадении в него Мухавца, лежал г. Берестье, нынешний Брест-Литовск[396]. Город этот – один из древнейших в крае; в летописи он упоминается в первый раз под 1019 годом[397], и в это время он уже был значительным городом. Украшением своим и укреплением он особенно обязан был Владимиру Васильковичу, который выстроил здесь церковь Св. Петра, украсил ее и снабдил всем необходимым[398]; кроме укрепления стен, он выстроил каменную башню – «столп высотою яко Каменецкий»[399], а в Каменце башня достигала 17 сажен высоты. Сила его укреплений увеличивалась еще местоположением; Длугош так описывает его: «Situm enim illud castrum optimum habet, paludinibus longe versus Poloniam protensis et limosis gurgitibus, alveoque fluminis Bug, qui in illo loco vada raro praebet aliisque qualificationibus plurimis natura consitum et munitum, ut quasi quidam portus et janua in terras Lithuaniae et Russiae possit aestumari»[400].

Следующее место за Берестьем по древности и значению занимал Дрогичин, ныне местечко Брянского уезда, на Западном Буге[401]. В 1237 году он попал в руки так наз. добрыньских рыцарей, отданный им Конрадом Мазовецким[402]. Вскоре, однако, Даниил опять возвратил его Руси[403]. Здесь же спустя несколько лет он принял королевский титул и корону[404]. Город делился Бугом на две части: Русскую и Лядскую стороны. Г. Лонгинов утверждает, что на одной Лядской стороне было 3 православных церкви[405]. Укрепления сохранились еще, хотя Буг сильно подмыл замковую гору и половина ее обрушилась в реку[406].

Детинец в Берестье. Реконструкция

Между Берестьем и Дрогичином находился город Мельник (ныне Мельники) на Буге; здесь была церковь Св. Богородицы с чудотворной, пользовавшейся глубоким уважением в окрестностях, иконой «Святого Спаса Избавника»[407].

Прямо к северу от Мельника, на притоке Нарева Орленке, стоял г. Бельск, в котором Владимир Василькович «поустрои церковь иконами и книгами»[408].

Владимиру Васильковичу обязан не только украшением, но и самым существованием город Каменец-на-Лосне, нынешний Каменец-Литовский. Основан он был «на пустом месте»[409], запустевшем «по 80 летех по Романе»[410], для обороны страны от нападений и разорений литовцев. Это был один из любимых городов Владимира Васильковича. Он построил здесь церковь Благовещения и снабдил ее богатой утварью, а самый город сильно укрепил, выстроив между прочим каменный столб «подобен удивлению всем зрящим нань»[411]. Столп этот существует и теперь; он имеет в вышину 17, а в окружности 16 сажен; верх зубчатый, 3 очень узких окна в виде амбразур. Сохранились даже погреба, своды которых поражают своей прочностью и превосходной отделкой[412]. Во время последней своей, смертельной болезни, Владимир Василькович жил преимущественно в Каменце. Если летописец не ошибся, определяя время основания Каменца 1285 годом, то придется признать существование еще одного Каменца, окрестности которого были пограблены литовцами в 1262 и 1276 годах[413]. Беляев[414] указывает этот Каменец в нынешнем Камне-Королеве или же Камне-Шляхетском, находящихся к востоку от г. Кобрина. Весьма интересно было бы проследить судьбу этого последнего города (Кобрина), появляющегося впервые в завещании Владимира Васильковича[415]. Почему именно он один, принадлежавший жене Владимира Васильковича, по договорам Любарта и его братьев с поляками, достался Ольгерду?

Где-то между Любомлем и Каменцем-Лосненским находился загородный дворец Владимира Васильковича – Рай[416]. Ни в каком случае нельзя смешивать этот Рай, которого само имя указывает на его назначение[417], с Райгородом, который видел Даниил «на горе красной»[418] во время похода на ятвягов; было бы странно думать, чтобы Владимир Василькович мог делать такие экскурсии, лежа на смертном одре и сознавая, что он умирает.

Позже и в актах, и у западных летописцев мы встречаем еще довольно много указаний на существовавшие здесь новые города, но так как земля Берестейская отошла от Волыни в первой четверти XIV века, а данных о времени основания этих городов мы никаких не имеем, то мы и ограничились лишь теми, о которых говорит летопись.

В нашем изложении мы вовсе опустили рассмотрение всего того, что обыкновенно понимается под общим заглавием «внутреннее состояние страны», т. е. развития торговли и промышленности, образованности и пр. Но мы слишком мало имели данных, относящихся собственно к Волыни, чтобы составить из того незначительного материала, который у нас был под руками, хоть сколько-нибудь удовлетворительный очерк этих вопросов. В Codex'е Vіtoldi, Архиве Сангушка, «Актах Зап. Руси» и других собраниях актов мы имеем очень много материала, в особенности по первому и второму вопросам, но, к несчастью, почти весь этот материал относится к времени, хронологически выходящему из рамок, которые мы себе поставили.