Сейчас мало кто знает, что Новониколаевск, ныне Новосибирск, состоялся как крупнейший город Сибири не столько благодаря железной дороге, которая связала Санкт-Петербург с Владивостоком, столицу – с самым отдаленным теплым портом Империи, но и, главное, наличием полноводной речной артерии, соединившей крупнейшие города тогдашней Томской губернии: от Барнаула, Тюмени, Тобольска, Семипалатинска, Омска до Новониколаевска, Томска, Нарыма и Салехарда. И мало кто помнит, что сибирские купцы по сибирским рекам торговали напрямую со шведами, англичанами и даже с американцами. И всё благодаря этой великой реке под названием Обь и благодаря её могучим притокам: Иртышу и Томи, Туре и Тоболу.

Вот у этого счастливого пересечения двух магистралей, на пристани, с которой хорошо просматривались полупараболические стальные фермы железнодорожного моста, и стояла Антонина.

Колёсный двухпалубный, еще, наверное, царской постройки, пароход был пришвартован у причала. И был он, как и положено пароходу, белым. По его верхней палубе уже гуляли первые пассажиры, его паровые котлы уже работали, передавая чуть ощутимую дрожь всему старому металлическому корпусу, из широкой трубы вился пока еще негустой черный дымок, и весь он, чисто отдраенный, призывно блестел на летнем солнце.

Егорка, серьезный двухлетний пацан, которого держала за ручку Антонина, так и так изворачивался – он стоял спиной к реке, чтобы получше рассмотреть это белое чудо.

Провожали Антонину с Егоркой две сестрёнки: родная – Шура, и её муж, да двоюродная – Валя. Муж Шуры, высокий статный мужчина, по-городскому, со вкусом одетый в строгий черный костюм и белую отглаженную рубашку с тонким – в две тесемки – галстуком, в котором походил на дореволюционного аристократа. Под большим, но правильным прямым носом он отрастил густые черные усы «а-ля император Александр Второй», только набриолиненные, а потому, несмотря на свою величину, усы смотрелись аккуратно и по-современному модно. И еще он звался императорским именем – Александр. Александр, чуть сгибаясь от тяжести, занес по трапу чемодан, поставил его на металлическую палубу. Человеком он был добрым и молчаливым – не то время было, когда можно было языком болтать: работу, хоть он был и хорошим специалистом, потерять можно было запросто, да что там работу? В лагерь, на лесоповал, угодить за язык можно запросто. А работа у него была хорошей, «хлебной», как тогда говорили, хоть и платили за нее немного, но у шеф-повара столовой оборонного завода еда всегда была под рукой. И уважение было – халтуры он не допускал, работал с душой – все блюда, к которым он прикладывал свою большую руку, были вкусны и имели свои «вкусовые изюминки», которые были не навязчивы, но которые напрашивались на распробование еще и еще раз. Он не воровал, был со всеми интеллигентен и вежлив, но был небольшой грешок – иногда прикладывался к водочке, но и это делал тихо, в меру и тоже интеллигентно. А свою Шурку он обожал безмерно. Да как её можно было не любить? Белокурая, синеглазая с фигурой Мерилин Монро, озорная певунья! И городской лоск она как-то быстро приобрела, хоть и родилась и всю жизнь провела в нарымской деревне, со странно звучащим названием – «Варгатёр», что в переводе с селькупского означало «Круглое озеро». Почти всю жизнь… Он знал, что не сладко ей пришлось в северных лагерях, куда угодила тогда еще не его Шурка из-за своей тяги к технике, на комбайне хотелось работать, а не на ферме, как все. Вот и подвел тот комбайн, запчасть сломалась, И за эту запчасть – два года лагерей дали… И так не сладко было ей багром по грудь в ледяной обской воде тралить тяжелые бревна, вязать их с другими зечками в гигантские плоты – мужики-то все, даже зека в штрафбатах, на фронте были, так не сладко, что детей у неё уже никогда своих не будет… К работе Александр прикипел, но и отдача была – лишь только зарегистрировали они брак с Шурой, сразу выделили от завода отдельную большую комнату на втором этаже деревянного дома барачного типа. Правда, кухня и умывальник были общими, в конце коридора, и туалет был на улице, но комната была шикарной. Вместе с молодой женой он обставил эту комнату с любовью, даже настоящий трельяж с тремя зеркалами раздобыл. А на нем, на белых вязаных салфетках, фарфоровые белые слоники, синие павлинчики и даже добрые львята разместились. Всё по-городскому. Чисто, уютно. Живи и радуйся, деток заводи с красавицей-женой. А деток нет. И как же было радостно, когда к ним пришла жить Шурина сестра, Антонина, с маленьким Егоркой. Хотя повод был нерадостным. Развод…

А вот тяжести переносить Александр отучился, потому и кованый чемодан ему показался слишком уж тяжелым. Но поди там, куда собралась Антонина с Егоркой, их встретят?

Расцеловались, всплакнули, как положено девчонкам, – им и хотелось еще быть девчонками и выглядели они, как модные городские девчонки: в недорогих, но красивых ситцевых платьишках, сидящих цветочно-изящно на фоне серого послевоенного фуфаечно-кирзового и гимнастеро-медального привычного повсеместного одежного интерьера, в платьишках, которые были не только свежи, удобны и легки, но которые и подчеркивали их девичьи фигурки. На стройных, уже позолоченных легким загаром ножках были надеты белые носочки и черные туфельки с набитыми высокими каблучками, а высокие прически-коконы из густых, не вытравленных химией, блестящих на солнце, естественных волос завершали весь их невесть какой, но прекрасный девичий наряд. Лучшей косметикой их юным лицам служили черный жирный карандаш, которым чернили и так черные реснички и брови, чернильно-химический карандаш, которым подчеркивали и так выразительно-очаровательные большие нежно-голубого василькового цвета глаза, и майско-июньское (заканчивался май) солнце, которое румянило их широкие скулы, которые, как и глаза, указывали на их родство между собой и которые не портили красоту их естественных славянских лиц с нежно-плавными изгибами и закруглениями носов и подбородков, с натянутыми, почти впалыми, щеками. А вот цвет волос у них был разный: у Шуры – белокурый, у Вали – русый, у Антонины – темно-каштановый…

– Ты маму защищай, – сев на корточки, стала говорить Егорке Шура. – Да и себя береги – ты у нас последний мужик в роду остался.

– А дед в деревне? – спросил Егорка.

– Александр Филиппович – нам дед, а тебе – прадед. Старенький уже совсем. А твой дед Костя после войны от ран умер, и твой дядя Лёня, наш брат, на войне без вести пропал. – Шура нахмурилась, чтоб опять не расплакаться.

– А что такое «без вести»? – выговорил с трудом незнакомое слово Егорка.

– Мама тебе потом расскажет, а сейчас – вам уже пора. – Шура крепко поцеловала крестника в щечку, подошла Валя, чмокнула в другую:

– Егор, дай слово, что болеть не будешь? – Валя была самой молоденькой из сестёр и к своему племяшу и крестнику обращалась, как к ровеснику.

– Не буду, – серьёзно ответил Егорка.

Александр подхватил Егорку на руки и понес к трапу.

– Дядя Саша, а вы к нам приедете?

– Конечно, приедем, в отпуск. Вы там устраивайтесь получше, обживайтесь. А за нами не заржавеет, – улыбнулся Александр.

– А батончики привезете?

– Конечно, целый килограмм! – засмеялся Александр.

Для полноты картины на пристани не хватало только городского духового оркестра с блестящими на ярком солнце трубами: альтом, тенором, баритоном, валторной, тромбоном и аккордеоном, на котором во время ожидания посадки выводил бы аккордеонист знаменитую мелодию: «Рио, Рио!» и большим бухающим барабаном, который приводил в трепет малолетних беззубых пацанов. Оркестра, который при отбытии парохода заиграл бы «Амурский вальс» или «Прощание Славянки», что раньше, еще в царские и довоенные времена, всегда и происходило при отплытии большого пассажирского парохода. Но сейчас оркестр лишь иногда приглашался на пристань, лишь в особо праздничные дни, например, при открытии навигации, потому как во время войны вслед за движением народных масс, в основном с Востока на Западный фронт по Транссибу, переместился на городской железнодорожной вокзал, а после её окончания и возвращения эшелонов с мобилизованными солдатами-победителями стал играть в городском парке и по праздникам на главной городской площади.

Матросы отдали швартовые. Антонина стояла на палубе, держась за перила ограждения, а Егорка сидел на кованом чемодане и смотрел сквозь металлическую крашеную сетку на медленно удаляющийся берег, на людей, махавших руками и платочками, отплывавшему в другой, суровый мир пароходу с огромными, шлёпающими, словно ластами, лопастями колес по обоим бокам судна. Они смотрели, пока пароход не вышел на стремнину и не прибавил ходу, и пока не известил, казалось, на весь мир протяжным гудком, что теперь он главный на фарватере.

В какой-то момент Антонина увидела, как с крутого берега на пристань сбежал сухопарый мужчина в начищенных сапогах, галифе, ладно сидящем кителе, опоясанном скрипящей портупеей. Мужчина, увидев, что отчаливший пароход уже далёк от берега, с легкой досадой натянул на коротко стриженную голову форменную кубанку с красным верхом и стал молча смотреть на полноводную мощь Оби-реки, уносящую своим стремительным течением ту, которую он знал с детства и с которой у него всё никак ничего не складывалось.