Чтобы помолчать с усопшими – нужно одиночество. Я находил его, сходя на дальней станции новомодного поезда-«электросекции», каких не знала моя юность, переполненная жирным дымом крикливых паровозов.

И бродил по скошенным лугам, чья линия отрыва от пасмурных небес – тонкая зубчатая полоска дальнего леса. Как и столетия до и после меня, тут можно пригубить парное молоко тумана над полем, после ночного дождя. И нахохленно помолчат с тобой набухшие влагой, забродившие пряным духом грибов и прели, лесопосадки под лиловеющей угрозой грозовых туч. И давит на глаза свинцовым оттенком та скупость, с которой эти почти непроницаемые синяки, набитые громом небосводу, цедят через силу рассеянные, как склероз, лучи осеннего дня…

На мне одежда, приличествующая старику нового времени: 70 годов. Я ношу брезентовую «штормовку» грибника, зажиточную, но пенсионную каракулевую кепку. В солдатском вещмешке я пронёс на лоно неизменности этих краёв без края – стеклянную широкогорлую бутылку кефира, с крышечкой из фольги, и маленькие круглые белые булочки по 3 копейки штука, которые теперь зовут «городские», а в мою бытность звали «французскими»…

Я замечаю, что всё чаще говорю о себе в прошедшем времени, как будто бы со стороны наблюдаю собственное отсутствие.

А на боку, на ворсистом ремешке, – у меня новомодная игрушка 70-х, умиляющая своими малыми габаридами, «транзистер» – из которого поёт мне Шарль Азнавур про «вечную любовь»…

– При отрицании Бога, – говорю я мертвецам, таким разным, ничем, кроме знакомства со мной и смерти, не связанным, – самообожествление – единственный выход для человеческой психики. Есть и другой ход – самоотрицание, но это сползание в бездну отчаяния, тяга к самоубийству, и «выходом» такой ход мысли, согласитесь, не назовёшь!

Сюда прихожу я помолчать с теми, кто ушёл в молчание, с теми, кого только один я ещё помню по именам. Сюда, надеюсь, придут и те, кто помнит меня – помолчать однажды с моим отсутствием. А потом и те, кто будет помнить их, помнивших меня, помнящего ушедших…

Шаги мои крошат росинки сырой стерни – ду́ши и призраки бриллиантов. В разорванном прогалами прозрачности утреннем тумане с воловьей покорностью разлеглись тучные, отмокшие ночью под ливнем стога…

И думаю, говорю им, но на самом деле себе: ну вот и выпало мне дожить до 70-х! Кто бы мог предсказать, что я увижу этот солнечный мир, эти новые кварталы, эти смеющиеся фонтаны на площадях и эту моду «мини-бикини»…

Я, старый маразматик, заживающий чужой век, барон Ацхель-Теобальд-Вильгельм Лёбенхорст фон Клотце в эру космических перелетов и атомных электростанций чувствую себя пошарпанным средневековым комодом в антикварной лавке.

Живу я в замечательной, как и у брата моего, генеральской квартире, правда, немного пустоватой, потому что старику, обрубившему все концы прошлого, ничего из имущества не осталось, да ничего и не нужно.

В спальне у меня расположилась больничная кровать – белая, металлическая, жёсткая. К первым двум её качествам я был равнодушен, третья же мне нравилась, помогала держать себя в тонусе, а осанку – и во сне. К тому же, поскольку я всё больше живу между домом и больницей, мне легче переносить переход на койку в клинике, ничего не меняется…

Я получаю большую генеральскую пенсию. И долог, нестерпимо долог стал мне каждый день до вечера.

Моей карьере пришёл конец, когда в Генштабе мне предложили «вместе со всеми» осудить культ личности Сталина.

– Кого?! – изумился я.

– Ну… – немного замялись коллеги-генералы, – сталинизм… У нас теперь курс на борьбу со сталинизмом…

– А борьбу с фашизмом, я так понимаю, вы уже закончили?

– Ну, как бы да…

– А мировой фашизм об этом знает? Ну, то, что вы теперь ему не враги?

– То есть… что вы такое говорите, Александр Романович…

– А то у меня случай был! – предался я по стариковски воспоминаниям. – Пибул мой обо всём с японцами договорился, в страну их пригласил, а рядовых солдатиков на заставах не предупредил… Так они в японцев стрелять стали! Пока им из Генштаба дозвонились, несколько часов прошло… С фашистами тоже у вас может так выйти: не знаючи, возьмут, да в вас и пальнут ненароком…

После этого мне дали понять: «есть мнение», что я «не вписываюсь в нынешнюю конфигурацию власти». «Ну и преклонный возраст, инвалидность…». Так глухая пенсия полного отставника называется на партийном языке КПСС…

– Вы мемуары пишите, чтобы не скучать… – посоветовала мне кадровичка Минобороны, когда пенсион выписывали. – Неужели Герою Советского Союза вспомнить нечего?

– У меня, милая барышня, что ни воспоминание, то под подпиской о неразглашении… Работать хочу! Стыдно жить, не работая, да и скучно…

В итоге я получил приглашение на командирские курсы «Выстрел» – на занятия по истории и классическим приемам разведывательных операций.

Представил меня слушателям сам заведующий, в чине на две звезды выше моего отставного, и очень лестно представил:

– Вот перед вами генерал-майор Александр Романович Клотцев. Он в белой армии дослужился до полковника, у Гитлера был полковником, в королевской армии Таиланда стал генералом, и у нас генералом остался… – Заведующий как-то погрустнел, выводя из моей судьбы поучительную для лоботрясов-курсантов истину: – Что доказывает: умный человек нигде не пропадет… А вы учиться не хотите…

И я стал читать лекции. Это по мне – ведь я живу в чужом времени. Мне посчастливилось застать страну, в которой нет голодных, нет безработных, в которой никчемный пенсионер вроде меня может божественным кефиром наполнить целую бочку… А ведь я жил ещё в те времена, когда кефирные грибки воровали у горских князей с риском для жизни, и за стакан кефира могли знатоки золотой империал выложить…

Наверное, мне следовало бы умереть чуть раньше моего срока – чтобы умереть полностью счастливым. Чтобы умереть, уверившись: мои мрачные прогнозы не сбылись, а мои предчувствия оказались ложными, и фашизм – вовсе не прямой плод школьного атеизма…

Но я продолжаю жить. И мне стали сниться кошмары. Дама-дохтур говорит – это следствие простатита, я плохо сплю и по много раз за ночь хожу в туалет… Но сдается мне, что боли в паху я перетерпел бы куда с меньшим расстройством…

* * *

Я ходил в эту поликлинику по делам грустным и прозаичным, посещал онкопроктолога, не скрывавшего своего изумления – как мне удалось дожить до моих лет. Я носил сюда, как дань, анализы мочи и кала, и потому (будьте ко мне снисходительны!) – особенно восхищался таким вот сценкам, иногда встречавшим меня в обители пенсионерской скорби.

Две девчушки-медсестры, в белых сатиновых форменных халатиках, под которыми, казалось, ничего и нет из одежды (а из остального весьма даже завидно есть), щебетали в регистратуре:

– Он уже очень старый, но, ты знаешь, Надька, это пор-р-рода! Ну, понимаешь: осанка, походка, взгляд, жесты… А как говорит! Одно слово: петербуржская голубая косточка!

Догадываясь, о ком они, я украдкой, бочком подкрался поближе и попытался смутить юных нимф:

– Честь имею представиться, генерал-майор Советской армии, барон Александр Романович фон Клотце… Чем могу служить, сударыни?

Но девушки ничуть не смутились, а заулыбались довольно плотоядно, призывно, отчего во мне разлилось старое моё лампадное масло: как ни крути, а старого кобеля не переделаешь…

– Ах, барон! Так приятно! Это снова вы!

– Ну, ещё и генерал…

– Александр Романович, у нас спецполиклиника, у нас генералов как собак нерезаных, каждый второй – генерал! А вот из баронов вы у нас один!

Да, я остался один. Что знают эти девочки про великие потрясения, для меня – ещё вчерашние, а для них – далёкие, словно речь идёт о фараонах ранних династий…

Когда великая революция или великая война заканчиваются, то их пытаются засахарить в совершенно неправдоподобный миф. А знаете, почему? Потому что все хотят забыть. Сторонники – их невыносимую боль, а противники – их причины…

* * *

В 1947 году, в постоянно переименовываемый «туда-обратно» Сиам, который никто уже не знал, как звать, Таиландом или Сиамом, отправился первый официальный представитель Советского Союза Сергей Немчина. Таким, как я, выпало писать напутственную аналитику формально первому, но фактически, разумеется, не первому советскому послу.

– Всё же, Александр Романович, – спросили меня официальные представители МИДа в серых плащах и фетровых шляпах «котелками», – после падения Пибула в Сиаме – фашизм? Или уже нет? А при Пибуле там был фашизм? Или что-то иное?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Помилуйте, кто ж ещё лучше вас знает и Сиам, и фашизм?!

Я, в общем, рискуя, пусть не сильно, но всё же, как бы невзначай спросил:

– А что говорит об этом марксизм?

– Ничего не говорит, – не побоялись мои собеседники колкого вопроса. – Дело в том, что в марксизме фашизм вообще не предусмотрен в картине мира, его там нет даже намёком, даже в самом смутном предостережении… Марксизм – классическая прогрессистская теория, в духе просвещения, согласно которой развитие правосознания идёт параллельно развитию производительных сил, науки, техники и культуры. Люди больше читают, больше узнают об окружающем мире – и через это становятся более нетерпимы сперва к пыткам и телесным истязаниям, а потом, ещё дальше поумнев, – к собственной нищете и бесконтактному бесправию. Какой фашизм? При чём тут фашизм? Откуда фашизм? Ведь думали, что общество перейдёт от абсолютной монархии сначала к буржуазной конституции, а оттуда уже к полноте распределительной справедливости. Сняв вначале физическое, а затем и экономическое насилие над собой. Всё казалось таким логичным, мировую революцию мы ждали в 20 годы со дня на день, а потом, откуда ни возьмись, появилось… Все эти дуче, фюреры, каудильо как из поганого мешка посыпались… От Лиссабона до Бангкока!

– Вы ищете экзотике в Сиаме, – подвёл я итог, – потому что он тропический, но экзотику нужно искать не там.

– А где же? – изумились мои гости, настороженно посверкивая на меня очками, усаженные за круглый стол в гостиной.

– Самый экзотичный фашизм был не в Сиаме, а у Гитлера. Вот этот вариант, действительно, сильно отличался от типового проекта, он заслужил своё отдельное имя «нацизм». Гитлер был художником, он внёс в проект много экспрессии и отсебятины… А в Сиаме я никакой экзотики не застал, товарищи!

– Тогда, при Пибуле? Или сейчас?

– А почему вам так важно различать «тогда» и «сейчас»? Кратко говоря, фашизм – это состояние психики, при котором совпадения возможности и желания вполне достаточно для поступка. Допустим, некий человек мне несимпатичен, неприятен, и у меня есть топор, а раз так, то для убийства мне этого вполне достаточно! Именно так мы убиваем мышей, заряжая мышеловки: не хотим их беготни, и устройство их уничтожения тоже имеем – так чего же боле?!

Я распалялся и стал говорить то, что представители советской власти, вполне аутентичные своему статусу, вряд ли могли даже и услышать, не то что понять. Но я не мог молчать о главной трагедии ХХ века, лишь из вежливости названного «веком-волкодавом», а на самом деле – волчьего столетия.

– Вы так и не поняли, зачем религия называет человека «рабом божиим»? Потому что раб обладает некоторыми полезными для общества свойствами: он не может, не смеет, не рискует действовать сам, по собственной воле.

Вы же стали рабов божьих делать свободными и добились, что они и могут, и смеют, и рискнут, и чего им делать – сами свободно выберут. А когда эти «смеющие всё» и смеющиеся надо всем люди оказались вдруг не вашими, а фашистами, – вы изумились, как дети!

Ах, какой пассаж: ковырял я, ковырял картонку, и вдруг в ней, откуда ни возьмись, дырочка появилась! Ах, откуда же она? Как же так получилось – ведь не было, и вот, гляньте!

– Это так всё сложно… Вы можете обозначить фашизм в двух словах?

– В двух не смогу. Если угодно, то в четырёх.

– Тоже пойдёт!

– Война книгам, слава клыкам.

* * *

Я надеялся, что в МИДе задумаются над моими словами, видя, как снова и снова, с удручающим однообразием родина фашизма, Англия, подбирает фашистских недобитков Второй мировой войны и даёт им «вторую жизнь», полагая, что «перегибы у них были, но в целом курс-то являлся правильным».

И ведь это происходило не только в ФРГ, где отчасти было и неизбежным, ибо германский нацизм затронул всё население, и незапятнанных было бы просто не сыскать! Бог с ними, с ФРГ и ГДР, там понятное дело, но англосаксы баюкали на руках извергов Маннергейма, карателей Франко, ублюдков бандеровщины… Англосаксы построили «новый ковчег» для фашистов всех стран и народов, и напихали туда, для сбережения видового разнообразия, каждой твари по паре.

Давно ли мой знакомец, Пибул, рождённый Плеком, сидел в тюремной камере, ожидая от англосаксов смертного приговора? Не прошло и четырёх лет, и осуждённый за военные преступления пламенный антикоммунист потребовался победителям.

Да так яростно, что ради Плека, ради его второго пришествия – в 1946 году убили сиамского короля Раму VIII, который, возмужав, решил сам править своей страной.

Молодой король поселился в давно покинутом Большом Дворце своих предков в 1945 году. Всё, что касается королевской семьи в Сиаме, – тема строго табуированная, за досужие домыслы и рассуждения о причинах его смерти – можно получить тюремный срок или просто… исчезнуть.

Так что рассказывают эту страшную историю обычно с большим пустым местом посредине. В 1945 году Рама VIII попытался вернуть монархии прежние вес и значение, стране – суверенитет, выдавив англоязычных «советников» и оккупантов.

А в 1946 году уже Рама IX (брат предыдущего) панически-торопливо бежал с семьёй в скромную и удалённую резиденцию, во дворец Читралада.

С тех пор одна из главных достопримечательностей Бангкока, да и всего Таиланда – Большой (он же королевский) дворец, является только музеем, королевские особы там появляются лишь во время официальных церемоний.

Причиной переезда королевской семьи в новую резиденцию стало трагическое и загадочное событие, произошедшее в 1946 году.

А именно в одно прекрасное солнечное утро в королевском дворце непосредственно в своих покоях был найден застреленным, совершенно мёртвым, молодой король-юноша Рама VIII, который взошёл на престол в возрасте девяти лет.

Отдадим должное мужеству сиамского короля Рамы VIII, мужеству, о котором, увы, мало кто помнит…

В 1946 году он был уже не мальчик, которым я его застал на первой, ритуальной аудиенции. Он вырос, стал 18-летним красавцем, носил лихо заломленные фетровые шляпы и не считал свою роль (сходную с ролью итальянского короля) в свержении фашистского режима символической.

– Подобно итальянскому и румынскому королям я решил, что пора навести порядок в отчем доме и выставить фашизм на свалку истории!

– Это похвально, – змеями шипели послы США и Великобритании. – Но времена меняются, ваше величество, и мы меняемся вместе с ними… Чистка всех связанных с фашизмом кадров из госаппарата больше не в наших с вами интересах! Комми и без того слишком усилились и слишком много захватили… Самое время опереться на решительных и последовательных борцов с ними!

– На террористов? – недоумевал молодой, но сильный волей король. – На партию, само название которой – «Право в силе»? На тех, кто вытащил, с вашей помощью, Пибула из тюрьмы, а теперь готовит его «второе издание»? Я не хочу опираться на пибуловцев, они в крови по макушку! Да и вообще, полагаю, монархия не может опираться на нацистские структуры, они её съедят изнутри…

– Коммунисты съедят снаружи! Что и происходит с итальянской и румынской монархиями, ваше величество!

– Посмотрим!

Англосаксы посмотрели вокруг себя внимательно, а молодому королю осматриваться не дали.

Вскоре мы в газетах прочитали, что Рама VIII, милостью божией король Сиама, застрелился в опочивальне своего Большого Дворца, который впервые после долгого простоя намеревался сделать своей резиденцией.

Это звучало так нелепо, так противоречило и бурной активности двадцатилетнего, ставшего совершеннолетним, монарха, и его жизнерадостному характеру, и всем свидетельствам о его последних днях, энергичных и весёлых, – что через пару месяцев версию о самоубийстве сняли.

Не было никакой возможности уверить мир, что Рама VIII хотел способствовать скорейшему наступлению собственной смерти! И тогда англичане и американцы стали всех кормить другой, запасной версией: несчастный случай.

Мол, молодой король у себя в покоях играл со стволом и сам себя случайно застрелил.

Но и эта теория не стыковалась с обрывками заключений судмедэкспертов и экспертов по баллистике, которые дошли до журналистов. Характер раны, расположение пистолета и так далее позволяли однозначно трактовать произошедшее как умышленное убийство, а вовсе не какой-то несчастный случай. Кстати, король был застрелен из американского оружия, в каком-то смысле культового для США – «кольта–45».

Наконец, отрицать то, что король был убит в собственном дворце, в собственном кабинете, – стало невозможно. Газеты называли виновниками самых разных персонажей, начиная с противоборствующих тайских элит и заканчивая иностранными шпионами.

Американцы подавили все независимые источники информации и сфабриковали третью официальную версию: «виновниками» был назначен королевский секретарь и два его пажа. Судебный процесс был закрытым, и даже из официальных сообщений ясно – оказался мутным. Так и не выяснив ни одного мотива секретаря или пажей убивать своего короля – их поторопились расстрелять. Тоже американским оружием: и все концы в воду…

Рама VIII, мужественный юноша, который мешал реставрации фашизма в своей стране, стал если не первой, то одной из первых жертв американского послевоенного гангстерства, трескучего выстрелами как внутри США, так и за их пределами. Когда мы поминаем охоту на братьев Кеннеди и 500 (!) убитых свидетелей по делу об убийстве Кеннеди, то давайте вспомним, что вначале был Рама VIII.

Да, молодой, толком не успевший пожить и тем более править король, который сверг фашистский режим в своей стране (как ни крути, но его подпись, пусть даже формально, оказалась роковой для Пибула) и был убит за отказ его восстанавливать, когда англосаксам потребовалось чернорубашечниками подтянуть дисциплину в отбитых у германо-японского блока колониях.

Немудрено, что, найдя более сговорчивого «королька», англосаксы через пару лет восстановили и Пибула! Да, как это ни странно звучит, но фюрер сиамского фашизма, союзник Японии, Германии и Италии, кавалер их высших орденов, официально осуждённый, а потом помилованный (подчёркиваю – не оправданный, а лишь помилованный!) в 1948 году… вернулся к власти! Пока Англия и США были им довольны – они помогали давить многочисленные бунты против его, действительно странного и непостижимого, «второго издания».

И в Лондоне, и в Вашингтоне были довольны диктаторским стилем Пибула. «Сейчас не время для свободы» – сказали наши, с виду такие свободолюбивые, вчерашние союзники по антигитлеровской коалиции. А Пибул из кожи вон лез, чтобы доказать новым покровителям свою полезность.

Во время Корейской войны Пибул отправил в Корею четырёхтысячный воинский контингент – убивать «красных». В 1950 году Таиланд подписал союзный договор с США, в 1951 году запретил торговлю с социалистическими странами, в том же году в стране были запрещены все политические партии. В 1954 году Таиланд выступил одним из основателей антикоммунистического военного блока СЕАТО.

Запад рассматривал Пибула как предпочтительную фигуру, способную удерживать власть и придерживаться прозападного курса, и оказывал режиму Пибула военную и экономическую помощь[78].

В 1955 году Пибул вдруг заговорил о либерализации внутренней политики…

В парке Санам Луанг в Бангкоке был создан «уголок ораторов», аналог Гайд-парка в Лондоне.

Его открытие я увидел в уютной обстановке: вечером, когда большая семья Клотце собиралась у единственного на весь квартал телевизора. Он был кубическим, в деревянном корпусе, с крошечным, увеличиваемым специальной лупой, экранчиком, и казался моему поколению запредельным чудом техники, превосходящим все волшебные сказки.

– На наш переводя, – объяснял я молодёжи, – это парк «панамка маркизов», как-то так переводится! Ну и место для выступлений плохое, там куда пошире площади со стороны слоновьих ворот…

– А тут?

– А тут сады камней, тут много не соберётся, кто бы ни выступал… Пибул опять хитрит!

– Дед, а ты откуда знаешь? – возбуждённо посверкивая глазками, спрашивали меня «двоюродные внуки».

– Ну, сколько раз я там гулял, в панамке маркиза, и не сосчитать!

В живости их детского интереса я и сам становился моложе, отпирал сундучок странника и показывал очень редкие образцы своей удивительной коллекции:

– Вот это сиамский орден Девяти камней. А это тоже сиамский орден Белого слона. Сиамский король наградил меня за победу над французами…

– Дед, а ты воевал с французами?

– Да.

– За Сиам?

– Нет, за нас. А вот мой орден Короны Таиланда!

– Дед, а это чей? Какой необычный!

– Это мне японцы дали, орден Восходящего солнца.

– Дед, а гитлеровские ордена у тебя остались?

– Нет. Выкинул, от греха подальше. Эти-то мало кто у нас знает, а те, не ровен час, кто не тот отыщет, неправильно поймёт…

В определённый момент умственного развития, по закону перехода количества в качество, люди преодолевают невежество, избавляются от шелухи сектантских оболочек, от пропагандистской мути, в которой «всем сестрам по серьгам» сулит любая из сторон конфликта, на словах неизменно к народу ласковая в любом из лагерей…

В определённый момент, когда и мы, и фашисты вполне осознали себя, перестали строить иллюзии о природе человека, – мы с ними вдруг парадоксально становимся единомышленниками, оставаясь лютыми врагами.

Нам дальше не о чем с ними спорить, коли они честно признают, без плакатного кокетства, что пришли нас убить, сделать рабами – чтобы отнять наше себе, потому что им так выгодно. Мы отвечаем: да, мы именно так вас и понимаем, как вы теперь сами себя понимаете! Мы не спорим с тем, что вы мародёры, и вы сами за собой это познали. Вы приходите нас убить, чтобы отобрать наши блага, – и столь же честно мы вам отвечаем, что нам не нравится ваш план. Нам не нравится та участь, которую вы нам отвели, участь одноразового расходного материала при возведении вашего материального успеха.

Парадокс в том, что, убивая друг друга, обе стороны признают, что им не о чем спорить.

– Мы станем богаты, если всё у вас отберём! – говорят одни. – А вы своим сопротивлением мешаете нашему богатству!

– Да, – отвечают другие. – Именно так! Мы не хотим, чтобы вы обогатились эдаким образом! И такого рода богатство мы вам не дадим, пока живы…

Далее – лишь сопящее молчание и звон железа, и кашель артиллерийской взаимности. Ибо всё сказано – о чём ещё говорить?!

* * *

Телевизор с водяной линзой пропел близкое моим думам:

Я выключил звук.

– …Злобный Хищник в зверином аду… – закончил я за эстрадника легкомысленную песенку.

Пибул правил долго, послушно для американцев, и даже успел, в духе времени, в 1957 году легализовать профсоюзы и сделать праздничным днём календаря 1 мая. Стал, видимо, вдохновившись советским Спутником[79], активно решать «рабочий вопрос», но хозяевам это не понравилось. В США решили: время Пибула прошло. Его выбросили так же цинично, как и привели, десять лет назад, замаранного кровью нацистского преступника, с которым никогда не церемонились: сломленный Пибул, «старый буйвол с кольцом в носу», вёл себя, как лакей, и к нему относились, как к лакею.

Американцы контролировали уже всё: и экономику, и армию, и общественное мнение. Им оказалось нетрудно воспользоваться давно созревшим общественным недовольством и двинуть армию Таиланда против фюрера.

Военный переворот состоялся в 1957 году, американцы, несмотря на все старания Пибула услужить, предпочли ему новую марионетку: Сарита Танарата.

Меня всё ещё приглашали на консультации, правда, уже не так часто, как раньше (я считался у нового руководства КПСС сталинистом), иногда даже по старой памяти звали «Кохинором».

– Что вы можете сказать о Сарите Танарате?

– Знаю его как облупленного! Потомственный луанг, ну то есть маркиз или виконт, говоря в терминах европейского феодализма. Его отец был моим коллегой…

– В смысле?

– Военным переводчиком. Я с русского на сиамский, а он с сиамского на русский. Сарит отличился в ходе Второй мировой войны, побеждал антигитлеровскую коалицию и поставил дело на отбитых у неё территориях. Потом переобулся в прыжке и воевал уже с японцами, выбивая их из Бирмы.

– На стороне англичан?

– Да, в определённый момент посчитал, что они сильнее японцев. Для фашиста это главное, определить, с кем сила.

В 1947 году его солдаты сыграли ключевую роль в перевороте, который вернул Пибула к власти. Проявил себя как опытный каратель, подавил два вооружённых восстания против второго издания сиамского фашизма.

Постепенно Танарат прибрал к рукам всю армию. И когда американцы сказали ему доверительно, как умеют только американцы, что Пибул постарел, разучился мышей ловить и больше не нужен, – Сарит согласился с ними. Пибул бежал, а этот хват, как видите, на коне, и хозяин в Таиланде… Феноменально жаден. Всегда ходили слухи о его взятках, его коммерческих компаниях, его машинах и поместьях, неутомим по женской части…

– Для США идеальная кандидатура, как вы считаете?

– Думаю, да… Пибул всегда пытался играть свою игру. Сил, средств ему не хватало, но вот желания было не занимать. Такие, как Сарит, – лавировать не будут, для тех, кто их кормит долларами, – они цепные бульдоги…

– Почему же доллар так силён, Александр Романович? – задушевно спрашивали меня в МИДе, пригласив на консультацию и угощая чаем в стакане с подстаканником («чайная пара» – называется это ещё с царских времён) и бутербродом с колбасой. – Ведь он всего лишь бумажка…

– Попробую объяснить, чему сам был свидетелем. Вообразите, что вы судья, который решает запутанное дело о наследстве. Не попрекните старорежимностью слога, но все претенденты равно нищи, взятки дать никто не может. Один догадался дать вам долговую расписку на крупную сумму. Если он получит наследство, то вы сможете взыскать с него долг. А если не получит – с него взять нечего. А вы – судья, и от вас зависит, кому получить наследство…

– Так вот что такое – кредитование в долларах!

– Да, но это примитивная схема. Теперь ситуация развивается дальше, следите за руками иллюзиониста! Наследство получено, на него куплено дело, долю в этом деле получил судья. Если дело идёт в гору, доля судьи увеличивается. Если же дело обанкротится, то акции судьи превратятся в макулатуру… Мотивация его понятна, а от него по-прежнему многое зависит! Вся наша жизнь соткана из принятых решений, кем-то и когда-то, и если у нужного вам человека нужная вам мотивация, то подмажет – и поедете. Обратите внимание: не вы его, как какой-то примитивный взяточник! А наоборот, он вас, как акционер вашего предприятия… Так это работает, товарищи дорогие! Это опасная трясина, в него любого может засосать, даже вас, например…

– А вас, Александр Романович?

– Меня нет. Я старый. Я уж жизнь прожил, поздно что-то менять. Но напомню вам, коли запамятовали, что ещё в 1809 году Майер Амшель Ротшильд произнёс: «Дайте мне право выпускать и контролировать деньги страны, и мне будет совершенно всё равно, кто издает законы». Поскольку в Таиланде «настоящими деньгами» уже при мне считали только доллары и фунты, а баты – суррогатом, всё в Таиланде происходит по формуле Ротшильда. По ней Пибулов свергают, ставят, и снова свергают, и меняют на Саритов. И каждый новый Сарит думает, что обхитрит наследников Ротшильда, и каждый стандартно обманывается в этом…

* * *

После отстранения от власти Пибул бежал в Японию. 11 июня 1964 года сиамский фюрер скончался в Токио от сердечной недостаточности. Диагноз для фашиста в чём-то символический, на мой взгляд!

Лично для меня судьба многократно использованного Пибула, сиамского фюрера Второй мировой и холодной мировой войн, – криком кричит о том, что фашизм не начался с Муссолини, а нацизм с Гитлера. И уж тем более не этим маргиналам его закончить!

Всю свою жизнь, незаурядную личность и завидную энергию, колоссальный ум и прекрасное образование, причём как буддийское, так и французское, – Плек Китта Санка, носивший титулы луанга и Пибула Сонграма, положил на то, чтобы человечеству жилось хуже, развивалось оно помедленнее, изживало звериное начало в себе труднее и дольше.

Этот человек, маниакально защищавший сорняки от всемирных садовников и яростно вытаптывавший все цветы разума, – искал и находил себе союзников в лице совершенно равнозначных гитлеровского рейха, милитаристской Японии, империалистической Англии, людоедских США…

И даже когда большие покровители ссорились между собой, как бывает у демонов, не поделивших добычи, умный мальчик Плек пытался их вразумлять, уговаривать, что нельзя ради пустых амбиций приносить в жертву внутренней междоусобице главное дело: борьбу с социализмом.

Плек Китта Санка носил мундир русского гвардейского фасона, очень напоминая в нём Деникина, Юденича, а особенно бурята Лавра Корнилова, и это не случайное совпадение, не какая-то сугубо эстетическая гримаса истории! У всех у них было общее дело, которое некоторые понимали ясно, отчётливо, как мой знакомый Плек, а другие – как Деникин – очень и очень смутно, словно через прокопчённое стекло… Все эти люди зачем-то хотели остановить и повернуть вспять историю человечества.

Я отдаю должное их талантам и умению, твёрдости и мужеству, нестандартности решений, позволявших им добиваться порой больших успехов, от которых у коммуняк (далеко не безупречных ни умом, ни нравом) «пригорало» до палёной вони лобковых волос…

И только одного не могу я понять: зачем они всё это делали? Что за интерес или корысть засунуть человечество обратно в Средневековье или Древний мир?

– Победу над фашизмом, – объяснял я советскому руководству, когда приглашали выступить, – история засчитает только в том случае, если победителем будет Советский Союз! Если же победителями фашизма объявят себя англосаксы, то это никакая не победа, а игра с нулевой суммой, перемена мест слагаемых, от которой итог не меняется! Оставьте иллюзии, не было и нет никакой «мировой демократии»! Её нет ни в Американской, ни в Британской империях. Нет у них никаких идейных, мировоззренческих расхождений с Гитлером! Весь их конфликт – иллюстрация старой поговорки о том, что двум медведям в одной берлоге не ужиться. Но победа медведя над медведем не есть поражение «медведя вообще», абстрактного медведя, потому что хоть проигравший был медведем, да ведь и победитель тоже медведь! Неужели вы всерьёз полагаете, что англосаксы менее жестоки, чем Гитлер, построят меньше концлагерей или загонят туда меньше узников?! Если вам нужны доказательства моих слов – то взгляните на послевоенную судьбу испанского Франко или моего знакомого Пибула Сонграма! Посмотрите, с какой заботой англосаксы опекают всю гитлеровскую клиентелу, как только та согласилась поменять покровителя!

Это объяснимая ситуационным братством по оружию, но стратегически очень большая и опасная ошибка – счесть, будто кроме фашизма есть ещё какой-то другой капитализм, что фашизм – капитализм испорченный, «особый», а не стандартный и среднестатистический!

Не принимайте зоологическую драку двух хищников, англичан и немцев, за схватку идей, это схватка за животное доминирование и пресловутое жизненное проСРАНство…

– Пространство, вы хотели сказать?

– Нет, именно просранство! Всего человеческого и цивилизационного!

– А если принять, что живая история сложнее любых схем, и фашизм мы с англосаксами победили вместе? – спросили меня участники «встречи на Эльбе».

– Если мы победили вместе, – сказал я неумолимо, – это означает лишь одно: ничья, никто не победил. Это означает, что неизбежен второй раунд, потому что капитализм плотояден и ему нужно мясо, и инстинкт погонит его на «дикую охоту» даже при условии, что ясным сознанием капитализм не сможет понимать, куда и зачем пошёл!

* * *

Намедни изволил заявиться ко мне сам Гитлер. Я человек мало пьющий (теперь, по старости), белой горячки у меня быть не может, а он, тем не менее, явился, молодой, задорный, чёлка длинная, прямо на глаза спадает, в усишках от возбуждения бисеринки пота.

– Ну что, – говорит, – барон фон Клотце, думаешь, обманул ты меня? Думаешь, войну мою с этими япошками под откос пустил, так и избавился от меня?! Нет, – говорит, – старый солдафон, ты главного не понял! Идею не задавишь танком, ещё не расстреляешь из вашего ППШ… Ты стареешь, фон Клотце, помочиться по-человечески – и то разучился… А я не старею! Что же ты думаешь, дряхлая развалина, ты опять мои планы остановишь? Прыти-то хватит, динозавр ходячий? А хоть бы и хватило в этот раз – нет у тебя, фон Клотце, будущего, а у меня есть… Каждый школьный учебник биологии – за меня! Каждая обезьяна, от которой человек произошел, – за меня!

– Уйди, Адольф! – говорю я ему. – По-человечески прошу! Помер ты, бензином облили тебя и сожгли…

– Зря ты так обо мне думаешь, Клотце… Материалистом ты стал на старости лет… Разве дух можно бензином облить, и тем более сжечь?! Вернусь я, Клотце, и все, что задумано, – исполню… Русских изведу, страну вашу на лоскуты порежу… Подожду только, пока такие старики, как ты, не довымрут, а там мне поприще широко – знай работай, да не трусь…

Такой вот сон. Или не сон?

Утром пошел я в свою специальную поликлинику, там молодая врач, Лидочка, натянула резиновые перчатки и стала мои малоприличные проблемы со здоровьем осматривать.

– Операцию, – говорит, – надо делать!

Я ей отвечаю:

– Лидочка, мне оно в общем-то не мешает… Чего же, говорю, из-за такого пустяка врачей беспокоить, резать меня; ещё, глядишь, и помру на столе, я ж не молочный поросенок, чтобы на столе-то помирать…

– Вы, – говорит, – Александр Романович, с этим делом не шутите! Что же вы с девушками так мало любовью занимались? Оттого и проблемы с простатой…

И смотрит так с вызовом – мол, и сейчас не поздно наверстать…

– Война, – говорю, – Лидочка, была, некогда мне было, да и сил не оставалось…

А она опять за свое:

– Сейчас вам какая война? Вы вон герой, генерал, орденоносец, в московской квартире один, без наследников, за вас любая молодая выскочит…

– Эх! – вздохнул я. – Лида, Лида! Для того ли я воевал, чтобы молодые девчонки телом своим торговали за цацки генеральские?!

– Ну, – отвечает Лидочка, – жить-то всем охота, и хорошо жить охота, жизнь-то одна, надо успеть насладиться…

И снова мелькнул в моих глазах насмешливый Адольф, тот парнишка Адольф, что прятался у русских в Мюнхене от полиции. Он тоже сказал немцам, что жизнь одна и нужно взять от неё всё, и немцы поверили ему…

Подломило меня это откровение. Пошел я от молодой Лидочки, чуть не в открытую мне себя предлагавшей, шаркая по-стариковски своими тапочками (я теперь и по улице в тапочках хожу, чего мне, старику, стесняться, если ноги артритные), иду еле-еле, одышка мучает, позвоночник побаливает, печень расшалилась. Думаю, помру вот так, в подворотне, смешно даже: летом, в мирное время, человек, который столько держав обманул и из стольких застенков выбрался, – помрет возле детских грибочков в песочнице…

Спасибо, молодые ребята выручили. Вернули бодрость и навык…

Поймали меня в тихом закутке, в сплетении старых сталинских дворов два патлатых, в расклёшенных джинсах, алкаша. Рожи как у висельников, сизые, эдакий «горный загар», шланги горят, глаза блуждают…

Я их издали заприметил и полез к себе за отворот пиджака. Я там, за лацканом, издавна ношу иголку с ниткой – мало ли что, я же бобыль, если что порвется, заштопать на скорую руку. Увидел свою смену на этой грешной земле, достал иголочку, ниточку из ушка на указательный палец намотал, чтобы в зажиме иголочка не скользила…

– Пенсию, – спрашивают, – получил, отец?

– Получил, сынки…

– Давай делись… Маркс велел делиться! Видишь, помираем без пивка холодненького…

– А не стыдно ли, – говорю, – вам, ребята, на чужую пенсию жить? Работать не пробовали? Некоторым, говорят, помогает от похмелья…

Они мне:

– Ты, батя, зубные протезы свои не скаль, а то таксу поднимем! Ты вон весь какой упакованный, костюмчик чистой шерсти, ботинки чистой кожи, зубы вставные – и те перламутровые, фарфор, не пластик… Слыхал ли ты, ветеран долбаный, что кто силен, тот и прав?

– А как же, сынки, не слыхать-то?! Всю жизнь только это и слушаю… Первыми об этом турки сказали, в 1915 году, когда армян вырезали… Я ещё моложе вас тогда был… Потом я это от Йоськи Пилсудского слушал, от Адольфа Алоизыча, покойника, фюрера германской нации… Опять же – от генерала Ямасиды, от фельдмаршала Пибула…

– Чего-то ты, батя, много болтаешь! – рассердились мои грабители. – По сопатке хочешь? Мы те щас устроим…

Сразу видно, начитанные ребята, словарный запас богатый. И помирать не страшно – от таких в лучший мир уйти…

Вмазал мне их старшой в лоб, но промахнулся. Я гузку старческую безвольно поджал, ножки свои трясучие в коленках присадил – кулак пудовый в воздухе над маковкой и свистнул…

А у меня иголочка швейная, нитка вдета, и на палец мой кривой артритный намотана, нитка капроновая, не порвется, и соскользнуть ей некуда…

Я старшому иголкой этой засадил по самый ноготь в область паха. Потом врачи корили – мол, что же ты, батя, норму самообороны превышаешь, сразу парню оба яйца проколол?!

– Извините, – прошу у врачей-гуманистов. – Я ведь старый, руки трясутся, глаза не те, и глазомер не тот, промашка вышла…

Но это потом было, в отделении милиции. А до того я и второму успел в штанах прокол сделать – на полусогнутых своих вонзил и арию восторга выслушал.

Катаются мои грабители в песке, зажав руками междуножье, а я подозвал мальчонку, что гулять вышел, и попросил:

– Ты, юный друг, помоги дедушке, сбегай за дядей-милиционером, на углу снаружи двора постового я видел…

В милиции на меня все смотрели с укором. Как же, говорят, Александр Романович, вам не стыдно! С вашим послужным списком связались с двумя тунеядцами! Вы же и убить их запросто могли…

А если бы меня убили?

Старого и одинокого…

Было б кому всплакнуть или хотя бы опознать?

Но я утешал себя:

– А может быть, долгая и многолюдная память о покойном требует большого греха? Может, в том и заключена тайная мудрость жизни, чтобы ухода твоего из неё никто, кроме самых близких, и не заметил – и лишь тогда ты чист?

Это я и вывалил на милиционеров, в отсутствие более благодарных слушателей.

– Так оно всё и было, увы, – говорю. – Я живой свидетель века! «В начале было Слово», то есть Идея. Потом идея стала очень популярной – и её наловчились использовать, проституировать лицемеры, под её прикрытием ловко, как им казалось, решающие свои грязные дела. Потом люди, любившие Идею, а не её внешние формы, так сильно разъярились, что вытряхнули лицемеров с неистовой силой революционного угара: «Не смейте врать о святом!»

Но вытряхнув лицемеров с Идеи, к сожалению, в состоянии аффекта вытряхнули и саму Идею. Ради которой, собственно, все «чистки» и затевались сперва-то…

Лицемеров не стало, но и Идеи тоже. Некому стало её осквернять – да ведь и нечего осквернять! Материализм убаюкивает все амплитуды, совершающие свои, порой судорожные, колебания в уме человеческом. Поскольку происходит это во времени историческом, а не человеческом, вы этого пока не замечаете, хотя внимательные люди уже заметили.

Пока вами движет энергия прежних обид, ярость старых унижений, боль предыдущих ран; но это будет угасать. Ваша партия будет спать всё дольше и дольше, и однажды она уснёт совсем, чтобы уже не проснуться. И в этом нет ничего удивительного, наоборот, только так это и бывает, только так оно и может быть.

Если бы какой-нибудь придурок напал на вас в момент вашей сонливости, может быть, его нападение взбодрило бы; а ну как никто не нападёт? Тогда ваш сон разума будет становиться всё глубже и глубже, разумеется, породит и чудовищ – но вы их уже не увидите. Потому что таким как вы станет незачем пробуждаться…

– Неужели вы думаете, что советская власть придёт в Ничто?

– Ну а куда ей ещё приходить? Вы хотели удалить молитвенников – так создадите рамоликов[80] …

Если вы ищете смысл жизни, то, словно в лихорадке, будете читать и Библию, и Монтеня, и Толстого, и Маркса. Не факт, что поможет, но придётся, таков уж он, поиск смысла! Потому что на есть – и суд есть! Но если вы решили для себя, что у жизни нет смысла, то вам не нужно читать ни Монтеня, ни Толстого, ни Маркса, ни Библию… Вам нечего станет искать на далёких планидах, равно как и в бездне морской. Потому что на нет и суда нет…

Повинился я и пошел домой. Пока шел – в глазах несколько раз темнело. Пришел – чистенько, богато, не дом, а каземат в раю… И Адольф, покойник, надо мной смеется все время… Оттого и засел я за печатную машинку…

– Иной раз вместе с праздностью приходит и красота изложения мыслей… – скептически сказал об этом уже взрослый Миша Клотце. – Но не всегда и даже редко: чаще праздность приходит одна.

Надеюсь, в моём случае – не так…

16 сентября 2023 года