То, что известно мне, безусловно, известно и японцам. Оттого-то они так настойчиво долбят наши дальневосточные ворота, силой самурайского меча принуждая Гитлера принять польские предложения дружбы.

В тот момент все, кроме охваченного какой-то странной куриной слепотой Гитлера, понимали, что ключ к мировому господству уже у Германии в кармане! И теперь от нас требовалось мастерство карманников, чтобы извлечь оттуда этот ключ и передать в Москву…

– Вот, Клотце! – энергично фехтовал указкой в сторону беззащитной карты Бискупский. – Извольте видеть! Советы явно попали уже в тиски войны на два фронта, а Германия сегодня, как никогда, обеспечена с Запада, и сможет исполнить давнюю мечту семейства геншабистов Мольтке: воевать с Россией без ножа в спину… Этому бедолаге, братцу Йозефу, нужно проявить просто дьявольскую ловкость, чтобы вылезти из этого медвежьего капкана…

– Василий Викторович, братец Йозеф – человек с головой, этого нельзя не признать…

– А говорят, сын сапожника… Черта с два, Клотце, я вам скажу, что почти уверен: этот Йозеф Сталин – сын нашего великого путешественника Пржевальского…

– Что за странная фантазия, Василий Викторович?

– Ну, во-первых, Клотце, Пржевальский бывал в Гори за девять месяцев до рождения братца Йозефа… Это ещё, конечно, ничего не доказует, но есть другое: вы сравните фотографии, это же просто одно лицо, так и уверуешь в переселение душ… И, наконец, Александр Романович, он умен, этот братец Йозеф, очень умен, тут хорошая наследственность, не иначе…

– По-моему, Василий Викторович, он наш враг, лидер большевизма, а вы говорите о нем с симпатией.

– Милостивый государь, врагов нельзя недооценивать! Я понимаю, что Советская Россия попала в петлю, и мы должны по этому поводу раскупорить бутылку шампанского, но – увольте, сударь, не могу… Не могу… Советская-то она советская, но ведь Россия! А тут ещё поляки эти, вот уж от кого помощь принимать побрезговал бы…

– Может, Василий Викторович, и наш обожаемый фюрер побрезгует? – спросил я с невинным выражением лица.

– А что?! – просиял Бискупский. – Это мысль! Фюрер всегда ненавидел поляков, это уж у него не отнимешь! А сколько гадостей он только мне рассказывал про Пилсудского! Что, если попытаться подогреть это славное чувство с нашей стороны, а, Клотце?!

И Бискупский мальчишески, озорно подмигнул.

Мне стало даже неудобно. Получается – я с неимоверной ловкостью только что завербовал главу русской эмиграции в Третьем рейхе и доверенное лицо фюрера. Мне и делать ничего не пришлось, только чуть-чуть подтолкнуть, а он сам уже продумывает детали спасения России в безвыходной ситуации.

– По крайней мере, вот что пишет генерал Деникин теперь! – закрепил я эффект, доставая из бокового кармана пиджака эмигрантскую газету. – «Не цепляйтесь за призрак интервенции, не верьте в крестовый поход против большевиков, ибо одновременно с подавлением коммунизма в Германии стоит вопрос не о подавлении большевизма в России, а о „восточной программе“ Гитлера, который только и мечтает о захвате юга России для немецкой колонизации. Я признаю злейшими врагами России державы, помышляющие о её разделе. Считаю всякое иноземное нашествие с захватными целями – бедствием. И отпор врагу со стороны народа русского, Красной армии и эмиграции – их повелительным долгом».

– Это что, Деникин написал? – спросил Бискупский растерянно.

– Он самый… Вот, «Русское слово», позавчерашний выпуск…

– Антон Иванович совсем с ума сошел! – поджал губы Бискупский, будто получил личное оскорбление. – Надо же такое накалякать… Хотя, Клотце, пусть не во всем, но в чем-то он ведь прав, а?

– Определенное рациональное зерно есть… – неопределенно хмыкнул я.

– Клотце, я понимаю, что вам велели в абвере: любой ценой отваживать японцев от экваториальной войны… Это правильно, конечно, и это приближает реализацию нашей главной цели – падение большевизма… Однако я вам скажу – не как начальник, а просто как старший друг: не слишком там усердствуйте в Сиаме, барон, положитесь на волю Божью, Бог подскажет…

– Именно так я всегда и действую, Василий Викторович! – заверил я старика. – Всегда жду знамений с небес…

– Это правильно… Жизнь такая сложная стала, так тяжело разобраться… Но надо жить, надо на Христа уповать, что вразумит… Я, Клотце, про поляков фюреру обязательно скажу, стыдно с ними в одном строю ходить, стыдно, хоть, может быть, и выгодно это сейчас, а потом аукнется… Все же мундир вермахта марать негоже…

– Василий Викторович, – начал я нагло обманывать беднягу-генерала, – поляки дрянь, они обязательно провалят порученный им участок фронта, и Красная армия выйдет в тыл к вермахту… У меня есть книга про Аустерлиц – там хорошо описывается, как русские проиграли бой, потому что бегущие в панике союзники смешали их ряды… То же самое может случиться и с доблестным вермахтом, надо бы донести до фюрера эту мысль…

Обмануть Бискупского было нетрудно: он был сам обманываться рад. Ухватившись за мое дурацкое сравнение, он поклялся, что с соответствующими комментариями передаст мою книгу Гитлеру.

Я знал, что я не один. Но, чтобы выковывать нашу общую победу, – нечто вроде книги про Аустерлиц могу вложить и я. Надо думать – нам позарез нужно сейчас чудо, и мы добьемся этого чуда, чего бы нам это ни стоило…

С этим я и отбыл в Сиам. В сущности, кроме языка мало что зная о нём, да и язык-то памятуя плоховато. Обречённый, как и все европейцы в этой удивительной стране, спрашивать:

– Рамбутан – это рыба или сорт пальмы? Карамбола – это типа карамболи, танец?

И выслушивать такие же наивные вопросы про Европу от тамошних жителей…

* * *

Но допрежь того круизный лайнер заблистал в моей судьбе всеми красочными дробями завораживающе-мертвенных электрических огней. Огромный, комфортабельный, знаменитый в кругах японской знати лайнер «桜» («Сакура»), оборудованный с неприличной роскошью, шел по спокойному морю, подобно «Титанику» на ледяную глыбу мировой войны. К моим услугам здесь предлагались два бассейна, четыре ресторана, казино и кинотеатры, танцплощадка с фокстротами, библиотека, теннисный корт и даже поле для гольфа. И ещё тут к моим услугам была Аня «Халва» – но только на людях, если мы с ней не оставались с глазу на глаз…

Большая компания немцев следовала вместе со мной в Бангкок и дальше, в Иокагаму. Это было не в новинку, многие члены экипажа сносно владели немецким. Я «шёл» («плыл» в море не говорят) семейно, и с комфортом. По документам мы с Аннэ были мужем и женой, счастливой в глазах окружающих медовой парой. И потому, разумеется, мы купили билет в каюту с двуспальной кроватью – иного никто бы не понял. Штука в том, что кровать в каюте была широка, да одна. Неделима, как Россия в умах «белых» романтиков.

– Я буду спать на полу, – сказал я Ане Халве. – А ты ложись на кровать.

– Почему это? – стервозничала она.

– Потому что ты женщина. Мало?

– У нас в стране равноправие мужчин и женщин.

– У вас в стране, может, и равноправие, а у нас в стране мужчина обязан во всём уступать даме.

– Ну, так и уступи: ложись в кровать, а я на коврик.

Мы долго так препирались, в итоге оба легли на коврик. А поскольку каюта, хоть и люкс, но, по законам корабельного дела, всё равно убористая, то на половике места было мало. И мы всё равно лежали бок о бок, только на полу. Как муж и жена. Или как две собаки, которым хозяин строго запрещает запрыгивать на кровать.

– Аня, тебе не кажется, что мы оба дураки? – пошёл я, как и положено мужчине, первым на мировую.

– Ты дурак.

– А ты?

– А я дура.

Уже обнадёживает!

– Барон, попробуй понять, – скуляще, норовя всплакнуть, застонала она. – Ты же человек с творческими способностями… Между нами стена… Расстрельная стена… У тебя богатое воображение – ну так и вообрази: как стреляют у стены в моих родителей маннергеймовские «валькосы» и как на это смотрит маленькая девочка…

– Хорошо, – согласился я. – Я попробую это представить, Анненька! Но раз уж так, то и ты напряги фантазию представить…

– Что? Как ты в Царском Селе стерлядь устрицами заедал, пока моих маму и папу «валькосы» прикладами добивали?!

– Нет…

* * *

В Отцово-Зузлово Новгородской губернии вечереет. В гостиной с роялем под вологодскими кружевами накидок – человек пять только одних Званьевых, включая и отдалённую родню, не считая доктора Хомутова, учителя Гречанова, помещика Усатлова: гости, шампанское, гитара, и тесть мой «в ударе».

– Мы слишком мало знаем о своём народе! – восклицает он пафосно, потрясая вилкой с куском закусочной сёмги пряного посола. – Надо изучать, господа! Надо стать ближе своей земле, понять её эстетику, простоту и величие её художественного чувства!

И далее он академично докладывает, как изучал в деревне нравы и празднества, как в точности, сверяясь у старых баб, записал обычай по изготовлению обрядовой куклы «Крупеничка».

– Какое нежное русское слово – Крупеничка! – умиляюсь я в изрядном подпитии, когда легкомысленные пузырьки шампанского из бокала перемещаются в голову. На моей тарелке – утиная ножка из уже знакомой вам утятницы каслинского литья, сморщенные яблоки, пропитанные нутряным утиным жиром, несколько дробинок, извлечённых из тёмного, почти чёрного мяса дичи. Кушать надо осторожно, можно и зуб повредить. Дробинки предупреждённые гости аккуратно выкладывают на фарфоровые края замысловатых тарелок старинного китайского сервиза.

– Народ наш, издревле мечтая о плодородии, создавал из века в век Крупеничку, это, господа, древнейшая традиция сотворения обрядовой куклы-мотанки! Но первым весь ход обряда записал именно я, Аркадий Званьев! Да, да – не надо аплодисментов (потому что тестю аплодируют). Сейчас Софи покажет вам, как, по правилам народа нашего, следует творить Крупеничку!

Немного смущённая выходит к роялю, который используется как стол, моя Софи…

Юная, нежная, рыжая, веснушчатая, как ирландка. Воздушная, тонкая, хрупкая, но рослая, восхитительная, нежно любимая мной…

Она сама легка, как пух одуванчика, и платье на ней белое-белое, лёгкое, как воздух…

Она что-то говорит, и показывает, и из цветных тряпочек, разложенных на крыле рояля, скручивает весьма уютную мотанку, но я вижу даже не Крупеничку, а только руки моей Софи…

Когда она закончила работу, я под всё те же аплодисменты всё того же общества с гвардейским шиком выпал перед ней на одно колено и влюблённо, с наслаждением целовал её пальцы, восхваляя их искусство работать с тканями…

Отец моей Софи, глядя на эту сцену, прижимал мягкую Крупеничку к сердцу и плакал от радости: и за свою дочь, и за то, что у него такой зять, и за наше общее счастье, и за счастье жить в России, любить Россию – как любил он Софи и меня, её избранника…

– За что убили этого человека, Аня?! – скрипел я зубами, бок о бок с Халлой. – Я тебе скажу, за что: он совершенно не умел защищаться! И потому в семнадцатом какая-то пьяная матросня, анархисты, прихлопнула его, как комара… Имение разворовали, некоторые вещи оттуда я потом находил в берлинских антикварных магазинах… Дом, где мы были счастливы в круге оранжевого шёлкового абажура, возле чёрно-белых клавиш, – сожгли… Страницы бумаг из кабинета тестя моего летали по ветру… В том числе и его записки о древних обрядах русского народа, о кукле-мотанке Крупеничке… Тебе тяжело вспоминать, а мне легко?!

– Не я убила твоего тестя, – сказала мне Аннэ после долгого, сопящего по-детски молчания.

– Ну, так и не я расстрелял твоих маму с папой! – сорвался мой крикохрип встречным аргументом.

Дальше Анина мысль двигалась чисто женским манером.

– Саша… А твоя Софи… Что с ней стало? Её тоже…

– Нет, упаси Бог! – заслонил я нарождение страшного слова на губах прекрасной финки. – Софочка в Ленинграде, она живёт с моим младшим братом, он то ли полковник, то ли уже генерал в аэровоздушной академии… С детства бредил самолётами…

– Погоди, как же так? Она с твоим братом? Почему?!

– Как почему? Я фон Клотце, она фон Клотце, Геннадий – фон Клотце. Я выбыл, фон Клотцев осталось трое…

– Трое?

– У меня с Софи дочка родилась, прямо перед войной… Но теперь, говорят, их стало много больше… Ленинградских фон Клотце…

Тут холодная Халла поразила меня до глубины души. Я ожидал от этой острогранной финки чего угодно, но только не такого!

– Она тварь, твоя Софи! – вдруг отчебучила Аннушка. – Она распутная женщина, она очень плохо поступила…

– Ты совсем свихнулась?! – взбесился я, вскочил с половика и стал нервно ходить в замкнутом, как узкая клетка, пространстве. – Как ты смеешь так о ней говорить?! Она думала, что я погиб…

– Но не проверила этого…

Раньше такая мысль не приходила мне в голову. Правда, а почему Софи решила, что я именно убит? Я уехал на фронт и пропал без вести. Мало ли каким образом пропадают без вести на фронте, не все ж убиты!

– Генни всегда был рядом! – всё визглявее стенал я. – У них одинаковая фамилия! У неё маленький ребёнок на руках, откуда она в голодный год взяла бы продовольственные карточки?!

– А твой младший «Гений» не мог просто так с ней поделиться? Ну, по-родственному, без встречных интимных услуг?!

– Прекрати! Прекрати! Ты подлая, как змея, холодная рептилия!

– Какая есть… Иди спать на кровать и оставь меня в покое. Прости, что сорвала твои влажные сны о легко бросившей тебя красотке…

– Сама иди на кровать! После такой подлости, Аня, я тебе половичок этот ни за что не уступлю!

Спали мы в ту ночь очень неудобно: мало того, что качка, так ещё и на жёстком, в проходе, по-собачьи. Но я сделал вид, что машинально, во сне, обнял её. А она сделала вид, притворяясь спящей, что этого не заметила…

* * *

Утром она не сбросила резким жестом, как я от неё ждал, но медленно и мягко отняла мою ладонь от своего бедра. И сказала, обернувшись, глаза в глаза, очень внимательно пронзая меня взглядом:

– Сам не знаешь, чего желаешь, барон! Ты имел дело с женщинами декаданса, гнилыми и расщеплёнными, а я… Такие, как я – цельнометаллические, понимаешь? Я если полюблю, то до смерти! Не боишься?

Я не нашёл ничего лучше, чем прибегнуть к только что заклеймённому декадансу, и пустился в рассуждения сэлонн-фасона: мол, из того исходного ничто, каким является человек, можно выйти в игру любого толка. И никакая не глупее – впрочем, и не умнее другой.

Можно, например, сыграть «нового человека», о котором грезили революционеры прошлого века, цельнометаллического, и это, хоть и не умно, однако ж не глупее, чем потратить всю жизнь на кровопийство или сбор крашеных бумажечек…

Или камушков, которые даже не ты, а кто-то незнакомый и уже покойный, когда-то отделил от речной гальки, выдумав считать «драгоценными».

– Вот ты к чему всё это наплёл, Александр Романович? – смотрела на меня Аня Халва скептически, но уже и несколько добродушно.

– К тому, чтобы ты уже начинала надевать на себя эти условные камушки, поелику нам надобно идти на раут в высшее общество…

– А я действительно там нужна? – скривилась дрянная девчонка.

– Нет, ну если ты хочешь на ровном месте усомнить нашу с тобой легенду, то сиди в каюте, я солгу, что у тебя мигрень… Мне не привыкать к вранью из-за таких, как ты!

А сам думал – до чего же вредный характер у моей связной! Другую дамочку из примерочной – палкой не выгонишь, хлебом не корми, дай примерить разные наряды, а эта даже и не посмотрела на яркие упаковки, которые я для неё принёс. Как сложил в углу бумажные логотипированные пакеты и шляпные круглые коробки – так там и лежат…

– Ладно, ладно… – отозвалась лентяйка, усовестившись, и стала переодеваться.

– Мне выйти? – смутился я.

– Ну, если ты хочешь на ровном месте усомнить нашу с тобой легенду, – улыбнулась она через плечо, стоя ко мне обнажённой спиной, – то выйди и постой в коридорчике… А я, если что, совру, что мы поссорились. Мне ведь не привыкать к вранью из-за таких как ты, барон!

Женская мода кануна Второй мировой войны, перед самым обрывом, – стала более хищной, обострённой, а неотъемлемой частью образа светской женщины выступила многослойность аксессуаров. Складочки, накидочки, длинные бусы в несколько слоёв, кольцевые браслеты, ярко декорированные сумочки…

Конечно, если красота у девушки прирождённая, то её ничем не скроешь, а вот подчеркнуть можно. Аня Халва стала совсем убийственной в шёлковой повязке с пером на голове, небрежно обернув плечи пушистым боа, в «кратенькой», но собольей меховой накидке, в чулках сеточкой, мерцавших обжигающим желанием из-под длинного разреза бального платья. Лиловые длинные перчатки выше локтя – дошлифовали её пати-образ до безупречности.

Она очень старалась – но нервничала в светском обществе, посреди сиятельных господ круизного лайнера, и частенько утирала своей бальной перчаткой взмокший высокий лоб.

И, желая выглядеть «своей», раствориться в органичном единстве с публикой, согласно легенде, хватала у официанта бокалы с винами не глядя…

– Так не делается, девочка моя! – процедил я ей тихо, почти шёпотом. – Не то чтобы за нами специально наблюдали, но всё же нельзя запивать «Шато-Марго» «Шато-Икемом». Это неприлично… Между бургундским и бордоским непременно надо перебить вкус апеласьон-рокфором…

– Я минералкой запиваю… – смутилась Аннэ.

– Милая моя, это же минеральная вода «Кезак», с родины римского папы Урбана Пятого… А ты её взахлёб, как из-под крана…

– Всё включено в стоимость поездки!

– Я знаю, Анненька! Но нам не стоит привлекать к себе лишнее внимание. У всех есть свои маленькие тайны. Например, апеласьон здесь поддельный, я по вкусу чувствую. И мы с тобой поддельные. Нарушение цепочки следования вин на дегустации может разрушить легенду…

– Господи, да как же в них разобраться-то?!

– Я, конечно, не знаток, но в любой петербургской казарме знали простое и верное правило: чем темнее мясо, тем темнее цвет вина. Не хочешь сыра – пройдись по мясным закускам, только не бери светлый бокал с вяленой дичью или темный с ветчиной…

И я деловито поправил узкокрылую «бабочку» с бриллиантовым «глазком» под туго накрахмаленным воротником и отправил слишком близко вертевшегося стюарда за бутылочкой «Шамбертен». Я всё равно неисправимый позёр, и это уже неизлечимо, что со мной ни делай…

К светской выпивке полагались и светские беседы. Я старался казаться непринуждённо-мудрым и производить впечатление на людей, которые в будущем могут нам с Аней очень понадобиться.

– Не переоценивайте силу цивилизации, – предупредил я внимательных слушателей, – плёнка её тонка, а опоры хрупки. Вот Великобритания претендует быть флагманом цивилизации, а людоедство на королевском флоте официально запретили только в 1884 году.

– Как в 1884 году?!

– Вы не знали, что ли?!

– Что?

И я рассказал им о трагической судьбе яхты «Резеда»[35], и о том, что впервые в британской истории корабельные людоеды были осуждены на полгода тюрьмы. Идеи человечности шагнули и в Англию, как видите, но так ли давно, спрашиваю я вас, подчёркивая дату?

– Как всё зыбко в этом мироздании! – с японской склонностью к хокку кивнул наш спутник и сосед по каюте, слева от нашей, господин Яцукото.

– В это всё и упирается, – соловьём разливался я, стремясь изобразить беспечность светского льва. И – ладно уж, сознаюсь, поглядывая искоса на Аню Халву, рассчитывая, что она оценит мои экзерциции: – Что такое наша мысль – самообман наш, фига, сложенная из случайной комбинации примитивнейших инстинктов? Или наша мысль – первопричина наша, смысл рождения и жизни? Она вообще есть или она нам только кажется, как оптический обман зрения?

Потом я великосветским жестом, по-барски изысканно-вальяжно, взял за пуговицу Яцукото, как будто обращаюсь только к нему, и с удовлетворением отметил, как смотрит на меня Аннэ:

– Родившись в культурной семье, вы, несомненно, хотели бы, чтобы учёные открывали, конструкторы изобретали. Чтобы писатели сочиняли, художники рисовали, музыканты музицировали…

– Как вам будет угодно, герр барон… – смущался японец, не понимая, с чего бы это я вдруг так на нём сосредоточился.

– Но откуда это в вас?

– Думаю, от родителей и воспитания, герр барон…

– Я в более широком смысле! Биоме ничего этого не нужно. Биомасса занята лишь одним – перетеканием из пузыря в пузырь, как из пустого в порожнее. И радость, и горе – присущи только пузырю, когда он поглощает или поглощаем. Но в целом у биосферы нет ни общей радости, ни общего горя, ни печали, ни счастья, которые могли бы всех объединить. Её подвижность – не больше, чем бульканье каши на конфорке…

Говорил я в этом обществе, естественно, по-немецки, иного бы не поняли, да я и сам бы не смог, и последняя моя фраза звучала так: «…Seine Beweglichkeit ist nicht größer als das Gurgeln von Brei auf dem Herd…»

Заслышав это, майор вермахта Фредерик Альмейхер, которого за каким-то чертом несло в Бангкок, стал с тяжеловесным тевтонским юмором каламбурить. Он превратил мою буквальную плиту для изготовления каши в аллегорический очаг напряжённости «ein Herd der Unruhe, des Aufruhrs»[36]. И в итоге свел бурление биомассы к «проклятым красным мятежам», предлагая выпить за тушение всех плит и очагов.

– Так выпьем же… – начал было он, но вспомнил, что шёл ко мне, как к соотечественнику, с иным предложением, и, переменившись в лице, указал на свой пустой бокал: – Кстати, барон, вы ведь поддержите нашу обструкцию?! Мы, все немцы этого корабля, из патриотических соображений требуем, чтобы бортовую дегустацию дополнили немецким вином! Немецким вином! – Весёлый австриец (это я понял по его выговору) в щегольской форме Рейха потряс над головой поросячье-розовыми кулаками. – Присоединяйтесь, барон!

– Я не присоединяюсь к вздору… – поджал я губы, вставляя в глаз прусский монокль.

– Как?! Требовать немецкого вина – вздор?!

– Нет, не было и не будет никакого «немецкого вина»! – Я передразнил его австрийское произношение, чем, кажется, предельно его озадачил. – Настоящий патриот знает, что из тринадцати винодельческих районов Германии каждый славится своими особыми сортами винограда и особыми производимыми из них винами…

– Но я имел в виду вообще… Так сказать, марку…

– Какую марку, герр майор?! Ар знаменит крепкими красными винами и не менее крепкими освежающими белыми. Мозель-Саар-Рувер славен пикантными винами из винограда, выращиваемого на крутых склонах холмов, сбегающих к рекам. Средний Рейн – родина вин с подчеркнутой натуральной кислотой винограда, собранного с глиноземных склонов. В Рейнгау вина изготавливают преимущественно из королевского сорта винограда – рислинга, а в Нао делают сладковатые вина с полным букетом и утонченным ароматом самых разнообразных оттенков. Так какую марку вы предпочитаете, герр майор?!

Альмейхер нашел в себе силы улыбнуться после такой выволочки и захлопал в ладоши:

– Браво, господа! Вот подлинный ценитель! Настоящего аристократа видно издалека… Но будь вы хоть герцогом, барон, а выпить со мной на брудершафт вам сегодня придётся!

– На чем основано это ваше смелое предположение? – отстранился я от его цепких ручонок, так и норовящих подхватить меня под локоть.

– Я – представитель вермахта, а сегодня успешно завершена операция вермахта! Чехословакия пала, герр барон! В союзе с Польшей мы разделили её… Но я уверен, герр барон, что это только начало…

– Да, в этом с вами соглашусь… – вздохнул я. – Это только начало…

Нам подали для брудершафта два фужера. Фужеры были правильные – максимально выпуклые и тонкостенные, чтобы ярко проявлять достоинства вина, а не посуды. Но для майора это неважно: он пил вина так, как пьют солдатский шнапс…

В программе этого круиза за роялем нас вечерами развлекал в прошлом и будущем великий маэстро из России, знаменитое и громкое имя которого я не хочу марать периодом, когда он за гроши обслуживал азиатские круизные салоны (да вы и сами догадаетесь, о ком я).

Умилительно и тонко картавя, с застывшей маской Пьеро, в безупречном фраке и с безупречностью манер даже в самом лёгком жесте, он откидывал фалды, садясь на продолговатую банкетку с винтовой регулировкой высоты, и начинал до боли знакомым мне по прежней жизни голосом, но опираясь на новые, эмигрантские впечатления:

А потом жеманно переходил на сверхчувственный язык междометий и возвышенно-эмоционально восклицал от рояля:

– Маэстро! – обратился я к нему, склоняясь над роялем. – Не могли бы мы с вами сделать сюрприз обществу? Вот тут нотная страничка с очень простой мелодией, вы сразу подберёте аккорды!

– Извольте! Но чьё это сочинение?

– Моё.

– Ах, так мы с вами коллеги?

– Да, мы с вами коллеги. По России.

И я запел, лейб-мелодийно выламываясь, как учили в гвардии, ведь гвардейский офицер с романсом неразлучим так же, как и с шашкой. Глядя на Аню Халву, и в насмешку над ней пародируя чрезмерностью аристократический стиль, грассирующий не только голосом, но и всем существом исполнителя:

– Изрядно! – шепнул мне комплимент коллега по изгнанничеству, моментально, как и бывает у профессионалов высшей пробы, разобравшись с нотами и аккордами.

– Worüber singt er? [О чём он поёт?] – капризно поинтересовался Альмейхер у Аннэ.

– Это по-русски, – переводила Халла с натянутой дипломатической улыбкой. – «Рыцарский ветер у крайних северных финских пределов ищет и не находит своих героических арийских предков…». По-русски это звучит более овально, но общий смысл такой…

– Какой-то упаднический романс! – скривился щеголеватый майор. – Впрочем, неудивительно, если учесть, что он сложен на дегенеративном славянском языке…

– А утёс отвечает ему… – переводила Аннэ сгрудившимся вокруг неё бравым и хищным орлам вермахта, командированным в азиатские мегаполисы: – «– Ни время, ни боль, ни страдания не затмят героической древности…»

– Идеологически верно, – кивнул Альмейхер каменным квадратным подбородком, отчасти одобряя. – Но на уродском языке всё равно звучит уродливо…

Кельнеры сновали с блюдами фужеров и сырными тарелками. С печалью, нелепой в моём положении, ребячески-капризной, я думал, что японцы бесстыдно врали с «рокфором». Вина у них были настоящие, но на дэ-фроммаж-каласьон[37] «Страна восходящего солнца» решила сэкономить.

Мне ли не помнить настоящий, петербургской раздачи, выписанный из Франции урусовский, апеласьон-рокфор – томный, пахучий, влажный, изнемогающий в развратной зеленой плесени…

Или тот самый, почти родной рокфор-апеласьон в «Яре» или «Астории», подаваемый строго между раскаленной, как вулкан, пуляркой в белом соусе и каким-нибудь недорогим, на папин тощий кошелек гвардии полковника, холодным «Божоле», «Пети Шабли». Или (если совсем поджимало перед получкой) – даже постыдным для гвардейца «Каберне д'Анжу»…

Вечерами мы с Аннэ тренировались: нужно было многому научить дочь фермеров в области светских манер. Например, правильно «лорнировать» – как в наших кругах называют искусство смотреть в лорнет. Аня удивилась самому факту такого искусства – она искренне полагала, что «просто берёшь и смотришь, если зрение слабое». Ан нет!

Иногда нам мешал наш сосед, японец Яцукото, заглядывая в гости и приглашая прогуляться по палубе. Он полагал это жестом вежливости, хотя, на мой взгляд, это было нечто обратное.

Как и все японцы, в белокрахмальных манишках и фраках он выглядел несколько комично, словно цирковая обезьянка, одетая шутниками на потеху публике…

– Послушайте, Яцукото… – спросил я его, отдавая официанту винного салона белые перчатки и принимая бокал «Шато-Латура», – а правда, что «сакура» и «мясо» пишутся и читаются одним образом?

– Это слово, – пояснил мне мой японский визави, – означает, собственно, не сакуру и не мясо, а цвет: «бледно-розовое».

– Ну слава богу! – облегченно вздохнул я. – А то как-то неприятно плыть в стальной банке, набитой людьми, с надписью «мясо» на борту…

Яцукото был молод, богат, неуверен в себе и потому среди европейцев нервничал. Он утирал своей бальной перчаткой потеющий лоб и много пил…

В памяти моей он остался весьма стильной и глубокой притчей о… прогрессе. Никогда не думал, что услышу такое именно из его уст, однако же жизнь сложнее правил.

– Боги подарили зайцам (по-японски – «усаги») удивительное для заячьего рода умение: выращивать капусту. Смогут ли те воспользоваться? Нет. Капуста растёт долго, с весны до осени. Бегать не умеет. Лисы вызнают, где обрабатывают капустные гряды, и сожрут там всех, кто их обрабатывает. Зайцы не смогут выращивать капусту, пока не придумают способ истребить лис. Одного умения выращивать овощи мало! Так и человеку мало одного лишь технического прогресса…

– Что вы имеете в виду? – спросил я, ушам своим не веря.

– То, что нам не стоит нападать на Россию, как вы думаете? Пусть зайцы, истребившие лис, вырастят свою капусту, а мы посмотрим. Со стороны. Мы же ничего не теряем? Или вы полагаете иначе, барон?

– Я полагаю иначе! – сухо отчеканил я, остерегаясь провокации. И – я действительно полагал иначе. Оставшись в стороне от великого эксперимента, люди теряют всё…