Кто были татары, и откуда пришли. – Первая с ними встреча и несчастная битва русских на реке Калке. – Татары прямо на Русь идут. – Про Батыя и про неистовства его в Рязани. – Ужасы во Владимире. – Русский богатырь Евпатий Коловрат. – Битва при реке Сити. – Про злой город. – Про город Сарай. – Татары в Киеве. – Вся Русская земля покорена. – Про мучения святого князя черниговского Михаила и боярина его Феодора. – Князья русские идут кланяться в Орду поганую. – Про Даниила, князя галицкого. – Тяжело стало Русской земле. – О правежах и о кнуте. – О том, сколь боялись татар русские люди. – Про злодея Ахмата. – Русские князья промеж себя ссорятся. – О том, как страшно было жить в то время. – Плач Серапиона. – Где спасались люди тогдашние. – Про монастыри. – Святой Варлаам Хутынский. – Святой Прокопий-юродивый, чудотворец устюжский. – Святой Стефан, просветитель идолопоклонников пермской стороны. – Святой Сергий, радонежский чудотворец. – Про Петра, царевича ордынского или татарского. – Святой Михаил, тверской князь, замученный татарами в Орде. – Избиение татар в Твери. – Как зачиналась Москва. – Святой митрополит Петр. – Митрополит Феогност. – Святой митрополит Алексей, второй московский чудотворец. – Про безбожного Мамая. – Мамай идет на Русь. – Дмитрий Донской ополчается, с ним поднимается вся Русская земля. – Святой Сергий благословляет. – Грозная суббота и страшная битва на Куликовом ноле. – Про русских богатырей и про татарского. – Спасение Русской земли.

Татарщина и Мамаево побоище

Кто не слыхал об том, что когда-то приходил на Русскую землю татарский царь Мамай и что русский государь Дмитрий Иванович Донской разбил его за Доном, за что и назван Донским? В память этого побоища установлено поминать побитых в роды и роды в Дмитриевскую субботу. Что это за царь Мамай, и зачем он приходил?

Еще за полтораста лет до нашествия Мамая (а приходил он в 1380 г. от Рождества Христова, стало быть, скоро будет тому 500 лет), Русскую землю завоевали татары и заставили платить себе дань или подати. Случилось это вот как: тогда Россия не была, как теперь, одним большим государством, а чуть не в каждом городе был свой князь: в Киеве – свой, в Чернигове – свой, во Владимире – свой, в Рязани – свой; то же было и в других городах. Князья эти – все родные между собою – должны были все слушаться старшего, который жил в Киеве; но скоро начались между ними споры о том, кому быть старшим, а потом всякий захотел быть совсем вольным, ни от кого не зависеть. Тогда началось такое время, когда кто был силен, тот был и прав. В этих-то ссорах гибло много народа и беднела земля. А соседи, особенно те, которые кочевали в степях (как теперь калмыки) – а тогда степи были населены такими народами от Дона до Днепра и по берегу Черного моря, – соседи приходили грабить и разорять города. Иногда же сами князья друг против друга нанимали этих степных разбойников, которые ни земли не пахали, ни промыслом никаким не занимались, а только грабили других. Самый сильный из этих народов назывался половцы. Раз (в 1223 г.) пришли к русским князьям половцы просить помощи против нового народа, который напал на них. Народ этот был татары. Жили эти татары в теперешней Сибири, около устьев реки Амура, которую недавно забрали мы за себя; жили они так же, как половцы. Вдруг появился у них хан (так назывались у них цари); хану этому, звали его Чингисханом, не сиделось на месте; он завоевал разные слабые народы, которые жили около; собрал у себя разных удальцов и тогда возгордился и вздумал завоевать весь мир. Войско его шло к Дербенту, что за Кавказом, встретилось здесь с половцами и погнало их перед собою. Тогда-то половцы пришли к русским князьям просить помощи.

Один из половецких князей, Котян, был тестем князю Мстиславу Мстиславичу, сидевшему тогда в Галиче (Галич – земля около Венгрии, прежде была русская; потом завладели ею поляки, а теперь владеют немцы, но народ там русский). Мстислава знали все по его храбрости: где сильный обижал слабого или где русских обижали другие народы, Мстислав всегда являлся и помогал; так и теперь он прогнал венгров из Галича. К этому-то Мстиславу пришел Котян, принес ему дары и сказал: «Нынче нашу землю взяли татары, а завтра придут и возьмут вашу, так помогите нам. Если не поможете, то они перебьют нас сегодня, а завтра вас перебьют». Мстислав, подумав, стал уговаривать других окольных князей русских помочь половцам. «Если мы не поможем, – говорил он, – то они соединятся между собою, и сила их будет еще больше». Князья, собравшиеся на совет в Киеве, согласились сделать так, как говорил Мстислав, и стали собираться в поход.

Самыми старшими из собравшихся князей были три Мстислава: киевский Мстислав Романович, черниговский Мстислав Святославич и галицкий Мстислав Мстиславич, а из младших самый храбрый был Даниил Романович, князь Волынский (нынче Волынская губерния); а самый сильный – князь Владимирский Юрий Всеволодович – в совете не участвовал; говорят, будто после послал он свою помощь, да было уже поздно.

Когда татары узнали, что русские идут против них, они послали сказать им: «Мы слышали, что вы, послушавшись половцев, идете на нас; а мы не трогали ни вашей земли, ни ваших городов и сел и пришли не на вас, а на наших рабов и конюхов, поганых половцев. Помиритесь с нами, потому что мы не с вами воюем. Если половцы побегут к вам, то бейте их и отымайте их имущество. Мы слышали, что и вам наделали они много зла, за то и пришли на них». Князья наши не послушали татар, избили послов и, не дошедши до Олешья (теперь Алешки, город Таврической губернии) стали на Днепре; сюда опять пришли к ним послы от татар и сказали: «Если послушались половцев, избили наших послов и идете против нас, то идите, а мы вас не трогали. Бог вас рассудит». Князья пощадили этих послов.

Когда все рати сошлись в этом сборном месте, Мстислав Мстиславич переправился через Днепр, напал на татарских сторожей и побил их. Вслед за тем на тысяче лодок переправилась вся рать через Днепр. Татары прислали своих соглядатаев посмотреть на русское войско. Даниил Романович с некоторыми другими погнался за ними до татарской рати. В первый раз увидев татар, иные говорили: «Стрелки они пуще половцев»; а другие считали их простыми людьми. Возвратясь, молодые князья сказали старшим: «Мстислав! и ты, Мстислав, не стойте, пойдем против». Князья перешли Днепр и на конях вошли в половецкую степь, встретили татар и отогнали у них скот.

Татары, куда бы ни приходили, гнали с собою стада, потому что скотоводство было их промыслом: оно-то питало их; в городах и селах они не жили, а разбивали себе кибитки в степи и стояли на одном месте, покуда скот не приест всю траву, и потом шли дальше. Когда они стали богаче и завели торговлю, то зимой жили в городах, а летом шли кочевать.

Битва на Калке. Летоисный лицевой свод

Через 8 дней после того дошли наши князья до реки Калки (теперь Калец, близ Мариуполя, в Екатеринославской губернии). Мстислав велел сначала переправиться Даниилу, а сам перешел после него. Когда показались полки татарские, то он велел своим вооружаться, а князьям киевскому и черниговскому ни о чем не дал знать: он был тогда с ними в ссоре. Эти-то ссоры князей и губили больше всего Русскую землю. Когда сошлись оба войска, Даниил выехал наперед, был ранен, но, по молодости и сгоряча, не заметил своей раны. Даниил уже побежал, как вдруг половцы, бывшие в русской рати, побежали и потоптали, на бегу, стан русских князей и смяли русские полки; сеча была лютая, и русские не устояли. Даниил, увидя победу татар, тоже повернул коня: на пути захотелось ему пить; он зачерпнул воды и только тогда заметил свою рану. Мстислав, князь Киевский, видел все это, но, продолжая гневаться, не пошел на помощь к своим, а, построив из кольев городок над рекою, три дня отбивался от татар; наконец, был взят в плен вместе со Мстиславом Черниговским. Татары положили на них доски, сели на них обедать и так задавили их. Мстислав Мстиславич, переехав через Днепр, сжег лодки и тем спасся. Говорят, что одних киевлян убито в этом бою 10 000 человек. Татары вошли в самую Русскую землю и убивали жителей тех городов, которые выходили к ним навстречу с крестом и просьбою о пощаде. Вдруг получили они приказание возвратиться домой: хану их понадобилось войско для войн с соседями. Несколько лет не было ничего слышно о татарах; князья русские думали, что они уже больше не воротятся и что они так же без следа исчезли, как и неожиданно явились.

Татары, пирующие после битвы на Калке. Рисунок Н.А. Кошелева

В 1237 году, завоевав землю Болгарскую (где теперь Казань) и Мордовскую (в Пензенской и Нижегородской губерниях), татары опять пошли на Русь. Новый хан, Октай, наследник Чингисхана, который завещал ему щадить только покорных, послал племянника своего, Батыя, завоевать землю около Каспийского моря. Из Мордовской земли татары вступили в Рязанскую и послали к князьям жену-чародейку (может быть, шаманку, какие и теперь существуют в Сибири) и с нею двух послов – требовать от князей десятой доли их имущества. Князья рязанские, выехав на реку Воронеж, отвечали им: «Коли всех нас не будет, то все ваше будет», а сами послали с просьбою о помощи к владимирскому князю Юрию Всеволодовичу. Юрий ни помощи не прислал, ни сам не пришел: он думал отбиться один, надеясь на свою силу, и помогать Рязани не хотел потому, что желал бы ее ослабить, чтобы после ею же завладеть. Когда услыхал князь Юрий Ингваревич Рязанский, что от владимирского великого князя не будет ему помощи, то собрал на совет своих родственников, князей: муромского, коломенского и пронского, и решили они утолить Батыя дарами. С дарами послал князь Юрий сына своего, князя Федора. Батый дары принял, но потребовал, говорят, чтобы ему отдали князья своих жен; особенно хотел он завладеть женою князя Федора; за отказ велел он убить князя Федора. Княгиня Евпраксия, жена Федора, когда услыхала, что сделали с ее мужем, бросилась вниз с высокого терема и заразилась (т. е. убилась до смерти). На том месте построили потом город Зарайск. Князь Юрий увидел тогда, что добром с татарами не кончить, и вышел на границы своего княжества; бой был сильный; храбро бились рязанцы, но на каждого рязанца приходилась сотня татар. Одолел Батый и избил всех князей, которые были в бою; в плен взяли только Олега Красного (т. е. красивого). Хотел Батый сделать Олега своим, да не поддался Олег: и разъяли его за то ножами.

И пошли татары на Рязань (теперь село Старая Рязань, верстах в 7 от города), грабили, жгли города и села и избивали народ. Взяли и Рязань, декабря 21-го, и избили всех жителей. Некому было ни стонать, ни плакать: ни отцу, ни матери о любимых чадах, ни брату по брате, ни родному по родном – все вместе лежали мертвые.

Взятие Рязани Батыем. Лицевой летописный свод

Покончив с Рязанью, пошли татары к Владимиру, а князь Юрий ушел в теперешнюю Ярославскую губернию к реке Сити, где поджидал к себе братьев и собирал войско. Тогда войско собиралось труднее, чем теперь: войско тогда было то же, что ополчение; всегда на службе считались только дворяне, которым вместо жалованья давали землю, и за то они должны были приводить с собою, сколько приходилось, воинов. По дороге татары взяли Москву, тогда еще маленький городок, где захватили сына князя Юрия, князя Владимира, и пленным повели его к Владимиру. К этому городу подступили они февраля 3-го 1238 года и обступили его как саранча. Когда татары потребовали, чтобы город сдался, владимирцы и не подумали сдаваться. Татары же, приехав к Золотым воротам (так называлась и до сих пор называется во Владимире башня с въездными в город воротами) и, поставив перед собой княжича, стали спрашивать: «Здесь ли князь Юрий?» Владимирцы начали стрелять из луков стрелами (пороха, ружей и пушек тогда не знали), а стены разбивали таранами, пороками – особыми машинами. Татары отвечали также стрелами и потом сказали владимирцам: «Не стреляйте». Когда горожане перестали, татары спросили их: «Знаете ли княжича вашего?» Владимир был очень бледен и худ от пленной истомы, но братья, тоже стоявшие с другими на Золотых воротах, узнали брата и, заплакав, хотели идти выручить его; но воевода Петр, бывший с ними, отговорил их делать вылазку.

Татары между тем разделились: часть пошла к Суздалю, взяла и сожгла этот город, а часть осталась у Владимира. Февраля 6-го, в субботу, перед Масленицей, стали татары ставить пороки и леса. Княжичи, увидя, что город должен быть взят, постриглись в монахи. На другой день город был взят и зажжен. Епископ Митрофан с княгинями заперся в храме Св. Богородицы. Епископ начал молиться: «Господи, Боже сил, Светодавче, седяй на херувимех и научивый Иосифа, и укрепивый Давида пророка на Голиафа, воздвигнувший Лазаря четверодневного из мертвых! Простри руку твою невидимую и прими с миром души раб твоих!» Татары, между тем, отбили и отворили двери церковные, наволокли леса около церкви и в самую церковь и зажгли ее; много народа задохнулось в пожаре; иные были избиты мечом, а святую церковь татары разграбили и чудную икону Владимирской Божией Матери ободрали. От Владимира пошли они в разные стороны жечь и грабить города, а главная толпа татарская пошла отыскивать князя Юрия. Когда Юрий узнал, что случилось во Владимире, то начал молиться со слезами и в печали говорил: «Ох мне, владыко, зачем я один остался!»

В то время возвращался из Чернигова в Рязань боярин рязанский, Евпатий Коловрат. Услыхав, что случилось, собрал он, говорят, из оставшихся рязанцев 1700 человек рати, настиг Батыя в земле Суздальской и нечаянно напал на его орду; замешались татары, как будто пьяные и безумные. Евпатий до того, говорят, бил татар, что мечи у него притупились; татары считали его рать за воскресших мертвецов, схватили пятерых рязанцев и спросили их: «Какой вы веры и какой земли? За что нам делается зло?» – «Веры мы христианской, рабы князя рязанского Юрия; послал нас Евпатий тебя, царя сильного, почтить и проводить». Послал Батый против Евпатия богатыря Хоздровула. Евпатий же в сечи разрубил его пополам. Тогда татары окружили Евпатия и убили его. Дружину его, говорят, отпустили невредимо, дивясь ее мужеству.

Между тем татары приближались к Сити. Услыхав об этом, князь Юрий отложил всю печаль, пошел им навстречу и был убит в бою; братьев с ним не было, а племянник его Василько взят был татарами в плен живой, и нудили они силою соединиться с ними; но Василько твердо стоял на своем и умер с молитвою: «Господи, Иисусе Христе Вседержителю! Прими дух мой, да и аз почию в славе Твоей». Было это марта 4-го. Тело Юрия нашел епископ ростовский Кирилл, возвращавшийся на свой престол с Белоозера, и привез его в Ростов, а тело Василька нашла в лесу одна женщина и обвила его плащаницею. Когда узнал об этом Кирилл, он перевез и его. От Сити пошли было татары на Новгород, который тогда был богат и силен, но, испугавшись болот, вернулись, не дошедши ста верст. Повернувши от Новгорода, Батый пришел к Козельску, где был малолетний князь Василий. Козельцы решили защищаться, сказавши: «Так как князь наш мал, то положим за него живот свой и здесь славу сего света примем и там наследуем венцы небесные от Христа Бога», – и стали резать татар ножами; потом даже вышли из города, избили много татар, но и сами были избиты. Когда Батый взял город, он никого не помиловал, даже грудных младенцев. Что было с князем – не знают: говорят, что он утонул в крови. Татары прозвали Козельск злым городом, потому что бились под ним семь недель. Оттуда Батый отступил на Волгу, где и кочевал со своей ордой в степях саратовских; впоследствии орда эта назвалась Золотою. Для зимы построили здесь ханы город Сарай (около Царева на Волге).

На другой год рати татарские опять появились на Руси: сожгли Переяславль (в Полтавской губернии) и Чернигов, а в 1240 г. пришли к Киеву. Говорят, что татары прежде посылали посмотреть на город и удивлялись красоте его. Киевом в то время завладел Даниил, сделавшийся тогда князем галицким. Это тот самый Даниил, который так храбро бился на Калке. Сам он не остался в городе, а посадил здесь своего воеводу Дмитрия. Батый сам обступил город; войска у него было так много, что люди городские не могли слышать друг друга от скрипа телег, рева верблюдов и ржания конского, и вся область наполнилась ратными людьми. У ворот Лядских татары поставили пороки, прорвались; городские люди сильно отбивались; сам Дмитрий был ранен; но, ворвавшись, татары все-таки нашли новое укрепление вокруг храма Св. Богородицы (храм этот построил еще Св. Владимир и назвал Десятинным, потому что на содержание его шла десятая часть доходов Русской земли). Но в главах церкви, в приделах, скопилось слишком много народа; повалились главы, а с ними и стены, и на Николин день татары взяли город. Дмитрия не убили за мужество его, а раненого взяли в плен. Оттуда пошел Батый на землю Волынскую и Галицкую. Даниил ушел в Венгрию. Дмитрий, жалея Русскую землю, начал подговаривать Батыя идти на Венгрию, говоря: «Не медли здесь: тебе пора идти на Венгрию; если же помедлишь, то они соберут войско; земля та очень сильна, и не впустят тебя венгры в свою землю». Батый послушался совета, пошел на Венгрию и пробыл там три года.

Возвратясь из похода, Батый расставил по всей Русской земле своих начальников (баскаков) и потребовал, чтобы те князья, которые остались в живых, ехали к нему в Орду на поклонение, и некоторых, как владимирского князя Ярослава, послал на поклон к великому хану в Китайскую Татарию.

Как обходились с нашими князьями у татар, можно видеть из рассказа о мучениях святого князя Михаила Черниговского.

Еще не ходя в Орду, Михаил слышал, что татары, прежде чем приведут к хану, заставляют пройти между двух огней, чтобы очиститься от всех вредных для хана намерений, а потом поклониться солнцу и огню. Михаил решился не исполнять этого обряда, неприличного для христианина, хотя другие князья и подчинялись ему, из страха и ради мирских выгод. Михаил же хотел лучше пострадать за Христа, чем быть отступником от веры. Когда он пришел к Батыю, хан велел волхвам своим его именем потребовать от Михаила исполнения обряда. Волхвы пришли звать Михаила к хану. Михаил пошел с ними; но, когда дошли они до двух разложенных костров, между которыми следовало проходить, Михаил отказался и сказал: «Не подобает нам, христианам, проходить сквозь огонь и поклоняться солнцу и огню; мы поклоняемся Господу нашему Иисусу Христу. Тебе же, царю, человеку смертному, но имеющему власть, мы воздаем честь и поклонение, ибо вручено тебе царство от Бога и власть мира сего, скоро погибающего; но ты никогда не принудишь нас отвратиться от Христа Бога и поклониться твоим несуществующим богам: они – тварь Божия». Батый, удивясь его мужеству, послал уговаривать его своего приближенного Елдегу и сказать ему: «Послушайся меня: поклонись солнцу и луне – если поклонишься, воздам тебе великую честь; не послушаешься – умрешь злою смертью». Михаил стоял на своем и прибавил: «А что царь обещает мне княжение и славу мира сего скоро погибающего, то все это непостоянно. Сам царь не знает, что с ним будет: сегодня он властитель, а завтра нищ; сегодня здоров, а завтра болен; сегодня сияет красотою плотскою, а завтра смердит гноем и червями; сегодня жив, а завтра умер». Елдега дивился мудрости Михаила, но грозил ему смертью; Михаил же сказал: «Готов умереть ради Христа, Бога моего; нагим вышел из чрева матери, наг и отыду». Бывшие с ним начали уговаривать его покориться; только боярин Феодор подкрепил его намерение пострадать за Христа. Потом Михаил причастился Святых Тайн и велел Елдеге объявить Батыю: «Богам твоим не поклонюся и не послужу и повеления твоего беззаконного не послушаю». Батый разъярился и велел казнить Михаила лютыми казнями. Долго мучили его, и наконец один отступник отрубил ему голову. Вслед за ним замучен был и его боярин Феодор. Было это сентября 20-го 1246 года.

В Новгороде был в то время князем Александр Ярославич, сын великого князя владимирского, племянник того Юрия, которого убили на Сити. Александр разбил шведов при впадении Ижоры в Неву, за что и назван Невским; разбил и немцев на льду Чудского озера; но и этот должен был ехать к Батыю. Прислал к нему Батый в Новгород сказать: «Мне покорил Бог многие народы; ты ли один не хочешь покориться державе моей? Хочешь соблюсти свою землю – приди, поклонися и увидишь славу и честь царства моего». Александр, благословясь у ростовского епископа Кирилла, пошел в Орду. Батый принял его с честью, сказав: «Нет подобного этому князю», – и послал его к великому хану.

Князь Михаил Черниговский перед ставкой Батыя. Художник В.С. Смирнов

Пришел, наконец, поклониться и Даниил Галицкий. Вошел он в кибитку хана; хан сказал ему: «Данило! Почему давно не пришел? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли черное молоко, наше питье, кобылий кумыс?» Он сказал: «Доселе не пил; нынче же, если велишь, выпью». – «Пей! – сказал Батый. – Ты уже наш, татарин». Потом пошел поклониться ханше, – та угостила его вином.

Так покорились русские князья татарам, и тяжело стало Русской земле!

Через несколько лет после завоевания татары велели пересчитать, сколько жителей в Русской земле, и обложили всех, кроме духовных, поголовною податью. Часто отдавали эту подать на откуп разным купцам, бухарским, армянским и другим.

Откупщик, как наши бывшие откупщики, платил хану, что было назначено, а с народа собирал, сколько хотел. Говорят, что эти откупщики первые завели на Руси правеж: того, кто не платит, били каждый день по несколько часов сряду палками по икрам, пока он не заплатит. С татарского времени, кажется, начали у нас бить кнутом – прежде о кнуте не было слышно. Все это делалось в тихое время. Что же делали татары, когда какой-нибудь князь (что бывало иногда) звал их на помощь против другого князя? Некоторые князья и некоторые города пробовали было отбиваться от татар, да без общего согласия трудно было совладать с такою силою. А как боялись татар русские люди в то время – покажет вот какой случай.

В Курском княжестве держал на откупу всякие дани корыстолюбивый и лукавый Ахмат, сын Темиров, и много тягости было от него князьям и черным людям в Курской земле. Этого мало. Вздумал он построить слободы свои в областях князей, рыльского Олега и Святослава липецкого; а кто жил в слободах, тот, по-тогдашнему, не платил никаких податей, или пользовался какими другими льготами по суду, по даням: только работал на того, чья земля. Конечно, многие селились в эти слободы Ахмата, который обещал заступаться за них во всяком случае. Скоро слободы эти стали очень многолюдными, завелись в них торги, мастерства разные, и слобожане начали выходить на разбои, грабежи и опустошали вокруг Рыльска и Липецка. Князья же Олег и Святослав, бывшие родственниками, хотя и ссорились между собою, но на этот раз согласились и пошли жаловаться хану Телебуге, разумеется, с дарами: без даров нельзя было и приступиться к татарскому хану. Телебуга дал им позволение разрушить слободы. Олег и Святослав, с позволения хана, послали рать, которая напала на слободы, в то время как Ахмата не было дома, разграбила их, а людей иных побила, иных, заковав в цепи, увела в свои земли. Ахмат был тогда в Орде у царя Нагая (вар.: Ногая. – Сост.), врага Телебуги; у татар тогда уже (через сорок лет по покорении Руси) начались уже ссоры. Узнавши, что без него случилось, Ахмат нажаловался на Олега и Святослава Нагаю и сказал ему: «Князь Олег и сродник его, князь Святослав, только по имени князья, а на деле – разбойники, и тебе, царю, противники; а если не веришь мне, то испытай: в княжестве Олега много ловищ лебединых, пошли своих сокольников, пусть наловят тебе лебедей и позовут к тебе Олега; если он исполнит твою волю, то я солгал, а он прав». Царь послушался этого совета. Олег не пошел: он боялся быть в ответе перед царем за то, что хотя сам не грабил, а все-таки грабили его люди. Возвратясь, сокольники донесли обо всем царю и сказали: «Ахмат прав: и Олег и Святослав – разбойники и не слушаются тебя. Когда мы ловили лебедей, Олег твоего слова не послушал и нас обидел (здесь татарин приврал) и к тебе не пошел». Нагай разгневался, позвал Ахмата и сказал ему: «Князь Олег виноват перед тобою и мне враг; я посылаю на него рать, и ты иди с нею». Пославши рать свою, он велел воеводам опустошить княжество Олега, бояр же его выдать [с] головою Ахмату: «пусть он делает с ними что хочет, а самого князя привести в Орду».

Татары пришли в землю Олега января 13-го. Олег, услыхав об этом, бежал с женою и детьми к Телебуге, а Святослав убежал в землю Рязанскую. Татары гнались за ними и не догнали их; но зато нагнали бояр Олеговых и привели их скованными в слободы Ахматовы, а землю всю ограбили. Бояр этих Ахмат, которому царь позволил делать с ними что хочет, повесил их на деревьях, отрубив у каждого правую руку. Попались в плен ошибкою несколько купцов немецких и цареградских: их тотчас выпустили, сказавши: «Вы торгуете и ходите по разным землям, то говорите всюду, что, кто заспорит со своим баскаком (сборщиком податей), тому будет то же, что и этим князьям». Сам Ахмат уехал к Нагаю: не поймавши ни Олега, ни Святослава, он не смел оставаться в своих слободах.

Баскаки. Художник С.В. Иванов

В слободах оставил Ахмат двух своих братьев. Когда однажды пошли эти братья из одной слободы в другую и с ними служащих у них русских людей 35 человек, князь Святослав задумал, не посоветовавшись с Олегом, схватить их на пути. Так и сделал: в бою убито 25 человек да два татарина, а братья Ахматовы успели бежать и начали из слободы нападать на Святослава. Ахмат послал к Святославу и хотел мириться, но Святослав не захотел и убил посла.

В то время вернулся и Олег. Сотворивши поминовение по своим избитым боярам, он послал сказать Святославу: «Зачем ты, брат, так сотворил, что правду свою и мою в неправду обратил и возложил на меня и на себя имя разбойничье: и прежде ты грабил слободы баскака (как будто сам и не посылал своих людей), и теперь бил его братьев? Ты знаешь обычаи татарские, да и у нас, христиан, разбой и неправда – не благо: от Бога за то будет месть в сем веке и в будущем. Покайся, брат, живи мирно, пойди в Орду, утешь и уласкай царя и князей его». Святослав отвечал на то: «К чему ты так трудишься? Что тебе до меня за дело? Я сам себе хозяин: что хочу, то и делаю. В том, что я грабил слободы, в том я прав: не человека обидел, а зверя, и мстил врагам своим неверным, поганым татарам. Не будет мне укоризны ни от Бога, ни от человеков за то, что избивал поганых кровопийц». Олег отвечал ему: «Было у нас с тобою укрепление жить мне с тобою заодно и по совету мне с тобою, и тебе со мною все творить; а ты крестное целование забыл и все ни во что положил. Пришли на нас татары ратью; я побежал в Орду к царю, а ты остался на Руси, спрятался с своими боярами в лесах воронежских, хотел выждать, чтобы после можно было разбойничать. Так ты и сделал. Много ты разбивал, много напасти мне и себе сделал, и княжение свое и мое до конца погубил. Если бы пошел ты со мною в Орду, то можно было бы нам, при помощи Божией, потягаться с Ахматом перед царем; а ты дерзнул разбой творить; сделал ты это без вести мне и сидишь теперь на своем княжении, как будто бы все можешь, а ты ничего не можешь; не идешь ни к Телебуге, ни к Нагаю оправдываться: беда к беде прибывает, и напасть к напасти. Как-то Бог меня с тобою у правит?» Потом пошел Олег в Орду, привел татар и убил Святослава. Брат Святослава, Александр, сел на его княжение, оплакал брата и, переждав немного, пошел в Орду с дарами, привел татар и убил Олега.

Вот что делалось на Руси только через 50 лет (да и того не прошло) после мученической смерти Василька и Михаила; после того как епископ Митрофан так доблестно благословил людей на напрасную смерть и сам умер с ними в соборе владимирском! У таких отцов были такие дети! Но не до конца погибла Русская земля; прошло еще лет сто, и люди стали понемногу освобождаться от татар.

Страшно было жить в то время! Вот что говорит блаженный Серапион, епископ Владимирский, в одном из своих поучений: «Господь навел на нас народ немилостивый, народ лютый, не щадящий ни красоты юной, ни немощи старцев, ни младости детей. Мы подвинули на себя ярость Бога нашего. По Давиду вскоре возгорелась ярость его на нас: разрушены божественные церкви, осквернены сосуды священные, потоптана святыня; святители мечу в пищу достались; тела преподобных иноков птицам повержены в снедь; кровь отцов и братьев наших, как многая вода, напоила землю. Исчезла крепость наших князей и воевод; храбрые наши, исполненные страха, бежали. Большая часть братьев наших отведена в плен. Села, пашни поросли травою, и величество наше смирилось, красота погибла, богатство наше другим в корысть досталось; труд наш поганые наследовали. Земля наша сделалась достоянием иноплеменников; в поношение стали мы живущим в соседстве земли нашей, в посмех врагам нашим. Как дождь с небес, мы свели на себя гнев Господень… не было казни, которая бы нас миновала; умаленные мы еще величаемся… Зависть умножилась, злоба перемогает нас: величание вознесло ум наш, ненависть к ближним вселилась в сердца наши; корыстолюбие поработило нас; нет в нас милости: не милуем и сирот, не сознаем естества человеческого, но, как звери алчут плоти, так и нам бы всех погубить да чужое заграбить! Бог говорит устами пророка: „Не разумеют ли люди, что величайшее беззаконие снедать людей вместо хлеба!.. Лихоимцы и грабители осудятся вместе с идолослужителями…“ Моисею что сказал Бог? „Если озлобите вдовицу и сироту, слухом услышу вопль их и разгневаюсь яростью и погублю вас мечом“. И ныне сбылося реченное. Не от меча ли мы падали, не один раз и по два!.. Вспомним наибольшую заповедь: любить друг друга… не воздавать злом за зло. Нет ничего ненавистнее Господу, как человек злопамятный. Как же мы скажем: „Отче наш, остави нам грехи наши, – а сами не оставляем! В ню же меру мерите, отмерится вам“».

В погроме татарском многие земли русские подчинились иноплеменникам сами; другие взяты были мечом. Литовские князья заняли Киев, Чернигов, Полоцк, Волынь; Польша взяла себе Галич.

Где же находил спасение себе русский человек? Где отдыхал он душою?

Спасение находил в молитве да в монастыре.

В нашествии татарском благочестивые прадеды наши видели казнь Божию и спешили делами веры и милосердия отвратить гнев Господень. Оттого-то в татарщину возникло много монастырей, появилось много угодников Божиих. Поселялся святой где-нибудь в пустыни (были и такие, что жили в дупле дерева), но недолго успевал он укрыться от людей; скоро молва узнавала о нем, и люди спешили к нему послушать слова спасения, иные постригались и составлялся монастырь; другие поселялись близ монастыря, потому что татары, которые никого не щадили, когда делали набег, в мирное время уважали духовенство, грамотами подтверждали им всякие льготы, освобождали их от дани и защищали села монастырские: тогда у монастырей были свои крестьяне. Обо всех святых того времени нам и не рассказать; припомним только некоторых.

Св. Варлаам Хутынский (скончался 1243 г.) построил свою обитель в десяти верстах от Новгорода. Тогда у новгородцев хотя и был князь, но многие дела они решали миром (что называлось у них вечем); миром выбирали себе разных чиновников: посадника, тысяцкого; выбирали даже епископа, которого потом митрополит рукополагал; когда они были недовольны князем, то миром же звали другого. Часто у них были и беспорядки: одна половина города вставала на другую, бояре – на черный народ; а иногда и бояре одни тянули к одному князю, другие – к другому; вот тогда опять случалась драка, иногда и смертоубийство. Миром они часто и судили, и осуждали на смертную казнь; а казнили у них больше всего свержением с моста в Волхов. Раз св. Варлаам, увидав, что они хотят так казнить кого-то, одним словом, выпросил у них помилование. В память того, какой он был милостивый, до сих пор живет обычай в его Хутынской обители, в день его смерти, ноября 6-го, не отказывать в милостыни ни одному нищему, в покое – ни одному страннику.

О святом Прокопии Устюжском рассказывают, что он был родом немец, приехал в Новгород торговать, принял здесь веру православную, которая пленила его благолепием в церквах богатого Новгорода: крестил его и наставлял в вере св. Варлаам Хутынский. Имение свое Прокопий раздал на помощь нищим и на украшение церквей. Слава об его святости распространилась скоро; но он укрывался от людей, принял на себя юродство и, пройдя много городов и сел, поселился в Великом Устюге, на паперти соборной церкви, где жил и зимой и летом, днем и ночью, не заходя ни к кому в дом. Добрые люди одевали и кормили его. Он звал народ к покаянию и на паперти церковной, и ходя по улицам города, но народ не слушался. Ужасные тучи с громом и бурею скопились над Устюгом; испуганные жители собрались в храм на всенародное молебствие; святой молился с другими и провозглашал себя, пришельца, виновником кары небесной. Туча пронеслась над городом и разразилась каменным градом – над пустым местом.

Преподобный Варлаам Хутынский в житии. Икона

Говорят, что, встретив девочку, которая после была матерью св. Стефана Пермского, Прокопий поклонился ей до земли и предсказал будущее. Ходил он в рубище, в сапогах без подошв, по ночам обходил все храмы Устюга и молился в каждом. Часто сиживал он на берегу Сухоны, на камне, смотрел, как люди в лодочках переправлялись через реку, и молился, чтобы Господь даровал им тихое плавание. Раз его не видели в церкви, удивились, пошли искать; искали три дня и нашли мертвым у монастыря Архангела Михаила; он умер, сложив себе крестообразно руки. Рассказывают, что проходящие слышали, как, умирая, он сам прочел себе отходную молитву.

Стефан Пермский, о котором мы упомянули выше, совершил подвиг великий. Земля Пермская, богатая тогда пушными зверями и где находят руды железные, еще не была крещена: пермяки молились идолам, и в числе их – золотой бабе с двумя младенцами на руках, которая считалась одним из главных идолов; молились также деревьям и вешали на них шкуры зверей, которых приносили в жертву. Стефан родился в Устюге Великом. Отцом его был причетник соборной церкви и, готовя его в то же звание, выучил грамоте. В Устюге от зырян он выучился их языку, которым говорили в Пермской земле, и разведал о самой земле. Решась на свой подвиг, он постригся в ростовском монастыре Св. Георгия. Здесь он составил пермскую азбуку и начал перелагать на пермский язык священные книги. Потом, благословясь у Герасима, епископа коломенского, который правил тогда церковью за отсутствием митрополита, взял у него мощи святых, антиминсы – все потребное для освящения церкви: святое миро, священное масло, а также грамоты от князя. Из родного своего города Устюга Стефан поплыл Двиною, а потом Вычегдою в Пермь. Сначала пермяки встретили его как недруга, не раз покушались убить его, ходили на него с дубьем и дрекольем, стреляли в него из лука, грозили сжечь соломою. Кротостью Стефан побеждал их. Некоторые начали обращаться. Для них-то Стефан на устье Выми, где пала она в Вычегду, построил первую деревянную церковь во имя Благовещения. При церкви после построилась обитель. Народ разделился на две стороны: на христиан и идолопоклонников. Идолопоклонники, разумеется, ненавидели христиан, а с ними и Стефана; но он не унывал: ему удалось крестить 700 человек и построить три церкви. Больше всего он привлекал народ своим бескорыстием: дары, которые ему приносили, он кидал в огонь и тем отличался от прежних зырянских ведунов (волхвов), которые брали все дары эти себе. Больше всех, конечно, ярились на Стефана эти самые волхвы. Говорят, что наибольший из них, Пама, предложил ему поспорить, чья вера лучше. Когда на словах Стефан переспорил его, Пама пошел на хитрость и предложил ему два испытания: пройти через огонь и потом подо льдом реки Вычегды. Стефан отвечал, что дело превосходит его смирение и выше сил, но не отказался. Когда принесли огонь и разложили костер, Стефан, совершив молитву и, простясь с народом, три раза звал Паму идти, но Пама не пошел. То же случилось и у проруби. Народ рассердился на волхва, приговорил его к казни и отдал Стефану; но Стефан сказал, что Христос послал его не бить, а благовестить; не мучить, а учить с кротостью, и потому только запретил волхву учить и оставил его в живых.

Крестив землю Пермскую, Стефан поехал в Москву. Здесь митрополит поставил его епископом, и он снова возвратился в Пермь. Ставши епископом, Стефан не раз заступался за народ и выпрашивал у князя разные льготы и защиты от грабителей-чиновников. Даже новгородские разбойники, которые нередко приходили туда на лодках по Каме, слушались его слов. Он был милостив к нищим и странным; не раз скупал хлеб в Вологде и привозил его в Пермь, где раздавал нищим. Когда он умер, весь народ плакал о нем.

Много святых угодников было тогда на Руси, но всех славнее был Сергий Радонежский. О святых митрополитах Петре и Алексии скажем после.

Родители св. Сергия, которого в миру звали Варфоломеем, Кирилл и Мария, были бояре ростовские. В смутное для Ростова время, когда это княжество начали теснить князья московские, Кирилл, вместе с другими боярами, уехал из Ростова и поселился в Радонеже (нынче село Городок, в 12 верстах от Троицы-Сергия), где тамошний князь (один из московских) Андрей Иванович обещал большие льготы. Еще младенцем до 12 лет, Сергий изнурял себя постом: в среду и пятницу не ел ничего, а в другие дни – хлеб да воду, и большую часть ночи проводил в молитве. Мать уговаривала его не истощать себя, но он не послушался ее. На седьмом году его посадили за грамоту. Долго грамота ему не давалась; но в поле встретил он неведомого старца, который вдруг открыл ему дар грамоты, но прежде сказал слово на пользу души. В первый раз выказал бойкость в чтении на часах пред службою, которую совершал старец, приглашенный в дом его родителей. Рано пожелал он отречься от мира. Еще в детстве не ходил на игры к детям, избегал смехотворного слова, а устремлялся на славословие Божие. Юношею он начал проситься у отца с матерью в пустынь. Они сказали ему. «Чадо, потерпи немного для нас: мы в старости, скудости и болезни. Твои братья, Стефан и Петр, женились и стараются, как угодить своим женам. У тебя одна забота: угодить Богу, Твоя благая часть не отнимется у тебя. Послужи еще нам немного, и, когда проводишь нас до гроба и покроешь землею, тогда сотворишь волю свою». Варфоломей послушался слова родительского и, только схоронив отца и мать, постригся в монахи; потом, наследство отдав меньшому брату (старший уже постригся), пошел в пустынь.

Святой Стефан Пермский с житием. Икона

С братом Стефаном вошел преподобный в чащу леса. Там, сотворив молитву, начали они своими руками рубить лес, носить бревна. Сначала сколотили кровать, потом срубили хижину и покрыли ее и затем – одну келью и малую церквицу. Церковь эту митрополит Феогност, по желанию Сергия, благословил освятить во имя Св. Троицы и прислал священника для освящения.

Житие братьев в пустыни было скорбное: ни пищи, ни питья, – ничего на потребу; вокруг все лес да пустынь, ни деревень, ни дворов, ни пути; а потому не было и путников. Стефан долго не пожил здесь, а ушел в Москву, в монастырь Благовещенский, а Варфоломей остался и скоро постригся от игумена Митрофана и наречен Сергием. Семь дней он оставался в храме, питаясь одною просфорою, и потом опять удалился в пустыню, где прожил в единении два года, строго соблюдая иноческий устав и во всем терпя недостаток. В лесу были только звери; волки выли вокруг его хижины, но Сергий не устрашался: говорят, что он даже приучил к себе одного медведя; святой выносил ему хлеб и клал на пень или колоду; иногда он уступал ему свой последний кусок хлеба, а иногда оба они терпели голод.

После двух лет стали приходить к Сергию иноки; сначала – по одному, потом – по двое, по трое. Сергий отговаривал их, показывая, в каких недостатках он живет; но они умоляли позволить остаться, и отшельник наконец соглашался. Так собралось 12 человек: срубили кельи; некоторые срубил сам Сергий, который и во всем подавал пример братии: сам дрова рубил, муку в жерновах молол, хлебы пек, варево варил, делал обувь, одежду кроил и шил, а по ночам молился. Братия начали просить Сергия принять на себя игуменство; он долго отказывался. Наконец Афанасий, епископ переяславский, правивший тогда митрополиею, посвятил его в иеромонахи, а потом в игумены.

Преподобный Сергий Радонежский. Художник М.В. Нестеров

Долго иноков было только 12, но, наконец, число их стало увеличиваться. Прежде других пришел Симон, который был архимандритом в Смоленске, но захотел лучше быть простым иноком в обители Св. Сергия. Игумен принимал всех, но сначала одевал в длинную черную свитку и постригал тогда только, когда пришедший хорошо узнавал все монастырское дело. Выходить из обители за подаянием запрещено было и тогда, когда в монастыре был самый большой недостаток. Иногда иноки по два, по три дня оставались без хлеба, пока кто-нибудь не подвезет. Все, что они имели, было общее: иметь свое им запрещалось.

Слава пустынника привлекала народ отовсюду; около монастыря вырос посад. Сами князья уважали Сергия; Дмитрий Донской (как скажем после) приходил просить его благословения, когда шел на Мамая. Митрополит Алексей хотел, чтобы Сергий сделался по нем митрополитом, но Сергий отказался от высокой чести. Патриарх царьградский Филофей писал к нему любовную грамоту, но Сергий не возгордился. Какой-то крестьянин пришел издалека и хотел его видеть; увидавши работника в ветхом рубище с заплатами, который сам копался на огороде, он не хотел верить, чтобы он-то и был святой муж, и поверил тогда только, когда отогнала его толпа бояр и слуг княжеских, и сам князь, поклонившись старику в рубище, сел с ним за один стол.

Шесть монастырей, кроме Троицкого, основал преподобный или благословил их основание: Благовещения на Киржаче, Андрониев в Москве, Симонов там же, на реке Дубенке, во имя Успения, Голутвин в Коломне, в Серпухове – Высокий.

Был случай, что и татарин принял христианство и сподобился получить небесное блаженство: то был Петр, царевич ордынский. Когда еще в начале татарского пленения ростовский епископ Кирилл рассказывал в Орде хану Беркаю о том, как Леонтий крестил Ростовскую землю, племянник хана слушал святителя, пленился христианством, оставил все богатство отца и вместе с епископом ушел из Орды в Ростов. Богослужение в храме Богородицы, где на левом клиросе пели по-гречески, а на правом – по-русски, поразило царевича; он упросил Кирилла крестить его. По смерти Кирилла, при епископе Игнатии, Петр был раз на охоте на берегу Ростовского озера и, утомившись, заснул. Тогда явились ему два светлых мужа. Когда царевич в ужасе упал перед ними, они, взяв его за руки, сказали: «Друже Петре, не бойся! Мы посланы к тебе от Бога, в которого ты уверовал и крестился, и посланы затем, чтобы укрепить род твой и племя и внуков твоих до скончания мира». Потом дали они царевичу два мешка, в одном – золото, а в другом – серебро, и велели выменять ему три иконы: Богородицы с Младенцем, Св. Дмитрия и Николая-чудотворца, а с вымененными иконами явиться к епископу и от имени апостолов Петра и Павла сказать, чтобы он соорудил церковь на том месте, где царевич спал. Когда церковь была готова, князь сказал царевичу, глумясь: «Владыко тебе церковь устроил, а я места не дам, что тогда будешь делать?» Петр отвечал: «Княже, повелением св. апостолов я куплю у тебя, сколько благодать твоя отлучит от земли этой». Князь же видел мешки Петра у епископа и, помолчав немного, сказал: «Дашь ли за всю землю столько, сколько дал за иконы: дашь ли девять литр (фунтов) серебра, а десятую золота?» Петр сказал, что апостолы велели ему делать, что укажет владыка. Владыка велел дать. Князь велел измерить место вдоль озера веревкою, и Петр просил выкопать ров на память, как делается в Орде. Князь исполнил эту просьбу.

Спустя несколько времени, однажды князь и владыка говорили между собою о царевиче Петре: «Если этот муж царского племени уйдет в Орду, будет неладно нашему городу!» А Петр был ростом велик и лицом красив. И потом оба они говорили ему: «Петре! Хочешь ли, мы выдадим за тебя невесту?» Петр же прослезился и отвечал князю и владыке: «Я возлюбил вашу веру и пришел к вам: да будет воля Господня и ваша!» Князь взял ему от великих вельмож невесту, потому что были тогда в Ростове ордынские вельможи. Владыка венчал его.

Раз на охоте князь сказал Петру: «Велию благодать обрел ты перед Богом и граду нашему. Писано есть: „что воздам Господеви о всех, яже воздает нам“, – прими же, господине Петре, малую эту землю от нашей отчины и воды от озера: я тебе напишу грамоту». Петр отказывался было от грамоты, но князь сказал: «Грамоты для того, чтоб после нас мои дети, внуки и правнуки не отняли тех земель у твоих детей и внучат». Так и сделали.

Орда была тиха много лет, и князь так любил Петра, что и хлеба без него не ел и при владыке побратался с ним в церкви; и прозвался Петр братом князю, и сердились на него сыновья княжие. Спустя малое время умерли и владыка, и князь, а дети его звали Петра дядею. Преставился Петр в глубокой старости, постригшись в монахи.

Внуки ростовского князя, забыв Петра, начали отнимать луга и земли у Петровых детей. Тогда сын Петров пошел в Орду, сказался внуком брата царева и выпросил себе посла, чтобы пришел и судил. Посол ордынский оправдал его.

Когда посол воротился в Орду, молодые князья стали говорить между собою и с боярами: «Слышали мы, что родители наши звали Петра дядею и что дед наш много серебра у него взял. А ведь это род татарский, что это нам за племя? Серебра же не оставили нам родители наши». Больше же всего сердились они за то, что Петровы дети в Орде выше их честь принимали.

Потом стали князья (уже другие) оттягивать у племени Петрова воды, и сходил внук Петров в Орду, и присудил ему ордынский посол и воду.

При правнуке Петрове, Игнатии, пришел на Ростов татарин Ахмыл – и бежали князья ростовские, бежал и владыка Прохор. Игнатий погнался за владыкою с обнаженным мечом, напал его и сказал: «Если не пойдешь со мною против Ахмыла, то убью тебя! Это наше племя и сродники». И послушался его владыка: со всем клиросом, в ризах, с крестами и хоругвями, пошел против Ахмыла, а Игнатий с гражданами – перед крестами. Взял на потеху царскую соколов и кречетов и дорогие одежды, и питья различные, стал на колени перед Ахмылом и сказался ему древнего брата царева племени, и Ахмыл помиловал город. Потом владыка вылечил у него сына; тогда Ахмыл сказал: «Благословен высший Господь, вложивший мне в сердце прийти сюда! Праведен еси ты, господине епископе Прохоре! Ибо молитва твоя воскресила сына моего. Благословен и ты, Игнатие! Ты уберег людей своих и спас этот город; ты – наше племя, царева кость, и, если будет тебе здесь обида, не ленись дойти до нас». Потом, одарив серебром владыку, ушел.

Так тяжело было жить от татар! Всякий воевода татарский мог разграбить и разорить город; надо было умилостивлять его: силою стоять против него князю и думать одному нельзя было; потом на каждого князя можно было жаловаться в Орде; а каков ордынский суд – мы увидим из рассказа о мучениях св. князя Михаила Тверского.

Спорили о том, кому быть великим князем, т. е. старшим изо всех князей: князь тверской Михаил Ярославич и князь московский Юрий Даниилович. Сначала хан утвердил великим князем Михаила; но потом Юрий сходил в Орду, женился там на сестре хана Узбека, Кончаке, выпросил себе великое княжение и с татарским войском, под начальством Кавгадыя, явился на Русь. На дороге соединились с ним некоторые князья и новгородцы. Михаил встретил их в 40 верстах от Твери, разбил и взял в плен Кавгадыя и Кончаку. Михаил не велел избивать татар, а принял их с большою честью. Татары начали с хитростью говорить ему: «Отныне мы твои, а приходили с князем Юрием без повеления царева и боимся за то опалы от царя, что сотворили такое дело и пролили столько крови». Михаил поверил татарам и отпустил их с дарами, а Кончака умерла. Говорили иные, будто бы она была отравлена ядом.

На другой год Юрий пошел в Орду, и с ним Кавгадый, и наклеветали они царю Узбеку на князя Михаила и сказали: «Князь Михайло Тверской по городам собрал многие дани и хочет бежать к немцам, а к тебе идти не хочет и твоей власти не повинуется». Разгневался царь и повелел захватить Михайлова сына, Константина, бывшего тогда в Орде, посадить его в тюрьму и уморить голодом. Когда его уже посадили, стали говорить царю: «Если убьешь сына, то отец никогда не придет к тебе». Послушался Узбек и велел выпустить Константина.

Потом велел царь позвать Михаила в Орду и сентября 8-го 1318 г. Михаил приехал в Орду, которая тогда кочевала подле устьев Дона, и одарил, по обычаю, дарами князей и княгинь, а потом – царя и царицу.

Жил Михаил в Орде полтора месяца, а Кавгадый беспрестанно клеветал на него царю: «Князь Михайло Ярославич по суду достоин смерти. Как повелишь ты, вольный царь? Твое слово велико». И много вин возвели они на князя Михаила. Царь велел перевертить суд. Кавгадый сказал: «На меня, царь, возложи и на мою душу; мне все ведомо, а по их словам, как мы судили их, Михаил достоин смерти. Если ты велишь, перевертит суд, то пусть Михаил будет скован: не хотим мы видеть, как тебя, царя, обижают и нас, твоих князей, поносят. Наше бесчестие – твое бесчестие, а твоя слава – наша честь». Царь сказал ему: «Делайте, как хотите, только судите праведно: нашему царскому суду подобает быть праведным. Рассудивши, скажите нам».

На другую неделю сели опять князья на судилище и привели Михаила связанного, и во всем слушались слов Юрьевых и отвращались от слов Михайловых. Сказали они Михаилу: «Горд ты и непокорлив царю нашему; посла его, Кавгадыя, осрамил и с ним бился и татар его побил, и дани царевы взял себе, а царю не дал; к немцам с казною бежать хотел, и княгиню Юрьеву зельем уморил». Михаил отвечал на это: «Царя слушал и слушаю и служу ему телесно и дани даю; а посол царев пошел на меня ратью, и я бился с ним против воли, а потом чтил его и дарил; а княгиню Юрьеву не уморил: она сама умерла. Брату же моему Юрью следовало бы помнить мою дружбу и любовь: я отцу его много помогал в бедах и ему не супротивник; он сам восстал на меня и хотел всем завладеть, не по нашему обычаю. Теперь же что хочет, то пусть и возьмет по воле царя, а мне покажите милость». Кавгадый же, встав, сказал: «Не достоин милости, но достоин смерти», – и с яростью начал бранить его. Потом судьи пошли к царю и сказали: «В другой раз говорим тебе, царь, что Михаил по суду достоин смерти». Царь же отвечал: «Если так по правде, то делайте». Это было в пятницу поздно вечером, а в субботу князья опять сели на судилище и привели Михаила связанного, приставили к нему сторожей, принесли железные оковы и хотели положить на него, но только положили ему оковы на руки, на шею – цепь железную, и никого не подпускали к нему из его приближенных, но всех били и отгоняли. На другой день, в воскресенье, надели ему на шею большую деревянную колодку и повели за царем на охоту, и был он в такой нужде двадцать пять дней. Потом велел Кавгадый в том же унижении вести его на базар, как разбойника и злодея, и сказал при множестве народа: «Милость царская всегда пребывает с осужденными на наказание. Он достоин смерти: по суду обыскалось, что князь Михаил Ярославич своими злыми делами отчудился от милости и к смерти приблизился. Нынче он в тягости и нужде, и скоро смерть примет; но, по царской милости и по его величеству, подобает его почтить потому, что он уже при смерти». Потом велел Кавгадый развязать его и расковать, принести воды, омыть его и надеть дорогую одежду; потом принести овощи разные и питье. Михаил же ничего не ел и не пил.

Напутствие великого князя Михаила Тверского. Художник П.Н. Орлов

Все люди, которые сошлись туда (а было там много народа, были и православные), не могли без слез смотреть на Михаила. Потом велел Кавгадый опять заковать его, и пробыл он в такой муке еще двадцать шесть дней за рекою, за Тереком. На двадцать седьмой день встал Михаил рано и позвал к себе духовника своего, игумена Марка; с ним было несколько священников, и сказал Марку: «Сегодня ночью три раза чудилось мне, что пришел день моей кончины. Сотворите мне любовь, поминайте меня в своих молитвах; никогда не забывайте этого, да простит мне Господь мои согрешения: много согрешил я перед Ним». Потом велел петь заутреню и часы, сам читал во время служения, исповедался и приобщался Св. Тайн от духовника своего Марка; потом обнял и поцеловал своих священников и просил их не забывать его в своих молитвах.

Потом позвал сына своего Константина, дал ему наставление в христианской жизни и наказал, что передать княгине своей и другим сыновьям, особенно о том, чтобы не забывали тех, которые были с ним в горести и печали. Потом сказал: «Уйдите от меня все – прискорбна душа моя даже до смерти: приближается час разлучения», – и облился слезами. Затем немного заснул. Проснувшись, велел принести псалтырь и начал молиться. Еще он не кончил молитву, как прибежал один из его приближенных и сказал: «Господин князь великий! От царя из Орды идет Кавгадый, а с ним Юрий Данилович и много народа прямо к тебе». Михаил спросил: «Знаешь ли, зачем они идут?» Тот отвечал со слезами: «Знаю, чтобы убить тебя!»

Михаил послал сына своего к царице сказать ей: «Обещалась помогать мне; если можешь, помоги». А тем временем Кавгадый и Юрий, сойдя с коней на базаре, бывшем близ кибитки Михаила, разогнали всех его слуг, между которыми были и татары, и все горько плакали. Потом убийцы вошли в ставку, взяли Михаила за колодку, которая была у него на шее, и повесили на стене; стена – войлочная – проломилась; тогда какой-то Иванец взял Михаила за уши, начал бить его головою о землю; а другой, Романец, воткнул ему нож в правое ребро и, повертывая его в разные стороны, сказал: «Пей же чашу добрую». Михаил, возопив громко, испустил дух ноября 22-го 1318 г.

Кибитку его разграбили татары и ограбили донага всех служивших ему русских и татар.

Тело его было брошено нагое. Уже Кавгадый, сжалясь над ним, начал укорять Юрия: «Не брат ли он тебе был старший? Что же ты оставляешь его тело на поругание? Возьми и вези его в свою землю».

Юрий послушался этого совета: перевез тело в Москву и долго не соглашался отдать его детям покойного. Через шесть лет сын Михаила, Дмитрий, встретясь с Юрием в Орде перед царем, не вытерпел и зарезал убийцу брата, за что и сам был убит.

Другой сын Михаила, Александр, был объявлен великим князем, но через год после назначения рассердил хана, избив у себя в Твери татар. Случилось это вот так.

В Тверь приехал татарский посол Шевкал. В городе разнесся слух, будто татары говорили царю: «Если не погубишь князя Александра и всех князей русских с ним, то не будет у тебя власти над ними». И будто Шевкал сказал царю: «Господин царь! Если велишь, я пойду на Русь и разорю христианство и князей изобью, а княгинь и детей приведу к тебе». Конечно, все это неправда; только тогда этому верили, и потому еще больше верили, что Шевкал, приехавши в Тверь, прогнал великого князя со двора его и сам стал на том дворе с великою гордостью и поднял гонение на христиан: насильничал, бил, грабил и наругался. Народ же, оскорбленный гордостью татар, часто жаловался великому князю и просил обороны. Великий князь, видя озлобление людей своих и не зная, как им помочь, просил потерпеть. Тверичи терпеть не хотели и ждали удобного времени.

Августа 15-го в половине утра, когда снимается торг, тверитянин, диакон Дудко вел на Волгу поить молодую и тучную кобылу. Татары, увидевши, отняли ее; дьякону стало жаль кобылы; он начал вопить: «Тверичи, не выдавайте!» Начался бой; татары сначала шли бодро, потом народ ударил в набат: сошелся весь город, явился и князь; бой продолжался до вечера. Шевкал убежал в княжий терем, и зажгли под ним сени: терем сгорел весь и Шевкал с ним. Татар всех избили; некому было и весть подать, если бы некоторые татары не были в то время в поле, где пасли коней. Они-то, когда началось смятение, вскочили на лучших жеребцов и поехали в Москву, а оттуда в Орду и повестили о случившемся.

Восстание против татар в Твери. 1327 г. Лицевой летописный свод

Александр бежал. Много лет жил он в изгнании; наконец соскучился по Твери, воротился, да ненадолго. Хан призвал его к себе по клевете и велел убить.

После погибели тверских князей самыми сильными остались московские; тогда в Москве был князь Иван Даниилович. Московские князья задумали подчинить себе всю Русскую землю и для того стали скупать имение одних князей, изгонять других и кончили тем, что могли наконец вступить в борьбу с татарами. Больше всего помогли им в этом деле митрополиты, которые переселились жить в Москву; а митрополиту подчинялись церкви во всей Русской земле; к тому же митрополита все уважали; стало быть, князь, к которому в город поселился митрополит, должен был сделаться непременно самым сильным. Первым митрополитом, который переехал в Москву, был св. Петр. О нем-то и поведем теперь речь нашу.

Петр родился в Волынской земле. Отца его звали Федором. Семи лет посадили его учиться грамоте; но грамота давалась ему туго, и много печалились об этом родители. Раз ночью видит он сон, будто подошел к нему старец и сказал: «Отверзи, чадо, уста свои». Он открыл уста, старец прикоснулся к языку – и уста его наполнились сладостью. С тех пор учение Петра шло успешно и он превзошел всех своих сверстников. 12 лет он поступил послушником в монастырь и с покорностью исполнял все, что на него возлагали. Так живя, он сделан был сначала иеродиаконом, а потом иеромонахом. По любви к уединению удалился в пустынь, на реке Рате, где построил сначала келью, а потом церковь. Петр был до того милосерд, что если ему нечего было дать нищему, то он творил милостыню иконами, которые сам писал; случилось, что в зимнее время он отдавал неимущему власяницу с себя. Молва о нем разносилась повсюду. Когда тогдашний митрополит Максим объезжал свою паству и был в земле Волынской, Петр подал ему образ своего письма. Митрополит так полюбил этот образ, что, украсив его драгоценной ризою, ежедневно молился перед ним. Когда умер Максим, игумен Геронтий задумал самовольно восхитить сан митрополичий и поехал ставиться в Царьград от патриарха: тогда патриархи цареградские ставили митрополита, который был один для всей Руси. Многие вознегодовали на это в Русской земле. Князь же волынский, тогда еще русский, задумал сделать особую митрополию для Галича и Волыни и начал уговаривать Петра идти ставиться в Царьград. Петр согласился, сел на корабль и поплыл в одно время с Геронтием. Так как Геронтия задержала на море буря, то Петр приехал прежде его и был поставлен. Потом Петр возвратился на Русь митрополитом всея Руси и начал править своей митрополией и отличался большою кротостью и смирением. Некогда Андрей, епископ тверской, оклеветал Петра перед патриархом, который известил его об этом письмом: «Знаешь, что избранием Святого Духа поставлен пастырем и учителем словесного стада Христова; а ныне дошло до нас от вашей страны и твоей области объявление на тебя, которое смутило мой помысл; постарайся очиститься от него». Петр, который и прежде знал о клевете, получив послание патриарха, собрал епископов на собор в Переяславле, куда прибыли и сыновья тогдашнего великого князя Михаила Ярославича; сам же Михаил был в Орде. Посреди собора Петр сказал: «Братия и чада возлюбленные! Я не лучше Ионы-пророка; если за меня такое смятение, то изгоните меня, и уляжется молва». Собор не захотел исполнить этого и начал разыскивать, от кого идет эта клевета; узнали, что от Андрея, и перед всеми он был посрамлен и унижен. Петр же не захотел сотворить ему зла, но сказал: «Мир тебе, о Христе чадо, не ты это сотворил, но диавол, изначала завидующий роду человеческому. Остерегайся вперед, а что было, да отпустит тебе Господь». С тем и распустил собор. Обходя разные города своей области, прибыл святитель и в Москву, тогда еще небольшой и малолюдный город, и, полюбив князя Ивана Даниловича, Петр жил в Москве больше, чем в других городах.

Начал он советовать князю построить каменную церковь во имя Св. Богородицы и притом говорил: «Если послушаешь меня, сын, и воздвигнешь храм Пресвятой Богородицы, то не только сам прославишься паче других князей, но и сын твой и внуки в роды, и град сей будет славен во всех городах русских, и святители в нем поживут, и взыдут руки его на плещи врагов, и мои кости положены будут в нем». Князь послушал совета и начал строить храм, а святитель – готовить себе гроб. Скоро, вправду, настал его последний час; князя тогда не было в Москве. Святитель же призвал к себе некоего Протасия и сказал ему: «Чадо! Я отхожу от жития сего. Оставляю же сыну своему возлюбленному, князю Ивану, и мир, и благословение от Бога, и семени его до века за то, что он успокоил меня. Бог воздаст ему сторицею в мире сем и жизнь вечную наследит и да обладает род его, не оскудевая местом сим». Затем преставился.

Святой Петр, митрополит Московский. Икона

Благословение святителя не осталось тщетно: наследники его жили в Москве и помогали князьям московским; много сделал бывший после него Феогност, умерший вместе с князем Симеоном Ивановичем в бывшую в Москве заразительную болезнь, похожую на чуму, которую тогда называли «черною смертью».

Этого Феогноста раз оклеветали в Орде перед царем Джанибеком: «Митрополит Феогност не дает дани в Орду с освященного чина и со всего церковного причта, а сам себе на них дань взимает серебра и золота бесчисленное множество, и тебя, царя, обижает. Следует ему платить тебе дань ежегодно». И стал царь требовать от него этой дани. Феогност же отвечал: «Христос искупил нас своею кровью, и мы рабы только Божии». Татары много мучили его за то, забыв, что прежних царей грамотами духовенство было освобождено от всяких даней. Феогност, чтобы заставить татар отказаться от этого требования, раздавал им своих денег рублей до 600 (тогда это были большие деньги) и настоял на своем. Когда псковичи приютили у себя Александра Тверского, врага московского князя, Феогност велел затворить все церкви во Пскове и тем заставил Александра удалиться из Пскова.

Еще больше сделали для Москвы св. Алексей, второй из московских чудотворцев.

Алексей родился от черниговского боярина Феодора Беконта и жены его Марии. Родился он в Москве; отец его переселился туда из Чернигова, на который постоянно нападали татары, В мире он назывался Елевферием. Когда настало время – лет 12 – Елевферия начали учить грамоте. Раз, ставя силки на птиц, мальчик заснул и во сне слышал голос: «Алексее! Что всуе трудишься? Отселе будешь ловить человеков!» Проснувшись, он задумался: что значит этот голос? И с тех пор сделался молчалив и задумчив. Стали родители печалиться об этом и расспрашивать, что с ним случилось, отчего он так прилежно читает книги? «Все это дела иноческие, а не мирские». Алексей же, утешая их, отвечал: «Не печальтесь, но радуйтесь, что я успеваю во благих; как угодно Богу обо мне, так да будет». С пятнадцати лет задумал он идти в монастырь и 20 лет постригся в Москве у Богоявления. Здесь он возбудил общую любовь; слава его дошла и до князя Семена Ивановича. Митрополит же так уважал его, что назначил его своим наместником и поручил ему суд в церковных делах, а через несколько времени поставил его в епископа Владимирского. Потом князь и митрополит послали в Царьград посла, с тем чтобы, когда умрет митрополит, не ставили в митрополиты никого другого, кроме Алексея. Послы эти, возвратясь, привезли Алексею приглашение от патриарха идти в Царьград: Алексей поехал. В Царьграде он нашел уже поставленным другого митрополита, Романа, по желанию литовского князя, но патриарх поставил и Алексея. Так явились два митрополита, и каждый из них требовал, чтобы ему повиновались. Дело кончилось тем, что патриарх разделил митрополию: Роману поручил Русь Южную, Алексею – Северную. По этому делу Алексей вторично ездил в Царьград. Когда Роман умер, Алексей остался один.

Слава Алексея разнеслась далеко, дошла и до татар. У царя Джанибека была три года больна глазами царица Тайдула. Джанибек послал к Ивану Ивановичу письмо: «Слышал я, что есть у вас священник, которого Бог слушает во всем, что он просит. Пришли мне этого служителя Божия, да исцелеет его молитвами царица моя, Тайдула. Если пришлешь – буду жить в мире с тобою, не пришлешь – пленю землю твою», Святитель, когда ему сообщили это, сказал: «Дело это выше силы моей, но верую, что если Бог даровал прозрение слепому от рождения, то призрит прозрение того, кто с верою просит». Отслужив молебен в Успенском соборе, Алексей отправился в Орду. Еще Алексей был в пути, как царица видела его во сне в святительских ризах и велела к приезду его сшить такие ризы, какие видела. Отслужил Алексей молебен над болящею, окропил ее св. водою – и царица прозрела. В благодарность хан дал Алексею богатый перстень. Джанибек был убит сыном своим, Бердибеком, который удавил и 12 своих братьев. Новый хан прислал грозного посла в Москву с разными требованиями. Алексей поехал в Орду смягчать жестокосердие его и успел даже добиться милости от Бердибека, который и дал ему льготную грамоту. Когда в 1359 г. скончался великий князь Иван Иванович, святителю осталась опека над малолетним сыном его, Дмитрием. А тем временем князь нижегородский Дмитрий Константинович выпросил себе великое княжение в Орде. Алексей, по долгу своему, благословил его; но, как Дмитрий ни уговаривал его остаться во Владимире, Алексей, помня завет св. Петра, возвратился в Москву. В Орде явилось несколько ханов. Московские бояре выпросили у одного из них звание великого князя для Дмитрия Московского и выгнали Дмитрия Нижегородского из Владимира. Алексей с радостью благословил нового великого князя и помогал ему своими советами; по его внушению заключил Дмитрий договор с двоюродным братом своим, князем Серпуховским, Владимиром Андреевичем, который был его верным помощником во всех делах его. Когда в Нижнем поссорились между собою князья Борис и Дмитрий, Алексей вступился за Дмитрия и послал св. Сергия затворить в Нижнем церкви; тогда Борис должен был уступить.

Алексей построил несколько монастырей: женский Алексеевский, Андроников, Владычный в трех верстах от Серпухова, Благовещенский в Нижнем Новгороде, Константино-Еленинский во Владимире и Чудовский на месте, подаренном царицею Тайдулою.

Митрополит Алексий излечивает царицу Тайдулу. Клеймо иконы «Митрополит Алексий с житием»

В конце жизни он опять должен был бороться с двумя митрополитами, поставленными для Киева и Галича, по желанию литовского князя и польского короля: эти митрополиты были Антоний, а по смерти его – Киприан.

Святитель скончался 12 февраля 1378 г. Он указал положить тело свое в Чудовской обители за алтарем; но великий князь не захотел исполнить этого смиренного желания и приказал похоронить его с честью в самом храме, близ алтаря.

Так умом своих князей, при старании и заботах святителей, возрастала сила Москвы; а в Орде все более и более усиливались раздоры; бывали случаи, что, пользуясь этими раздорами, князья русские переставали вовсе давать дань; но иногда Орда опять на время становилась грозною: являлся человек, который всех подчинял себе. Таким стал в то время Мамай: сам он не был ханом, а только воеводою. Однако слабые ханы, которых он сменял по своему произволу, делали все, что он хотел, а потому на Руси и называли его царем.

В 1378 г. Мамай незадолго перед тем вместе с мордовским царевичем Арапшею разбил врасплох нижегородских князей на реке Пьяне, отчего и пошла пословица: за Пьяной люди пьяны – и, опустошив Нижний, послал рать свою под начальством Бегича на Дмитрия Московского. Князь же Дмитрий со своею ратью пошел против них и, переехав через Оку, вступил в землю Рязанскую и встретил татар на реке Воже. Встали русские с одной стороны реки, татары – с другой (Вожа впала в Оку с правой стороны в Рязанском уезде).

Прошло несколько дней. Татары переехали на ту сторону, ударили коней своих, поскакали борзо и с криком напали на наших; но с одной стороны ударил на них Тимофей, окольничий (старинный чин), с другой – князь Данило Пронский, а с лица – сам великий князь Дмитрий Иванович. Татары в тот же час повернули, побросали оружие свое и побежали за реку Вожу; наши погнались за ними, рубили их, кололи, избили множество, а других в реке потопили. Потом настал вечер, зашло солнце, и во тьме нельзя было гнаться за татарами, а наутро была мгла великая, и татары бежали всю ночь и все утро. Только перед обедом или в полдень Дмитрий захотел гнаться за ними, но они уже убежали далеко, покидая в поле свои телеги, кибитки и всякое богатство. Бой этот был 11 августа. Дмитрий с честью возвратился в Москву, а татары со стыдом пришли к Мамаю. Мамай, увидев, что прибежала к нему рать истомленная и многие убиты, сильно разгневался. В ту же осень собрал рать и послал ее на рязанского князя Олега, в земле которого был бой. Князь Олег не приготовился стоять против татар, бежал из своего города Переяславля (нынче Рязань) и переправился через Оку; татары же сожгли Переяславль, пожгли села и города, а людей многих побили, иных отвели в полон.

Наказав Олега, Мамай задумал наказать и Дмитрия и, собрав большую рать в 1380 году, пошел на Русь. Ему мало показалось одних татар, он нанял разных народов; армян, черкесов, ясов (это народы кавказские) и других. Обещал ему помощь и Ягайло, литовский князь, и Олег, который помнил еще опустошение своего края и не думал, чтобы нашелся человек, который совладает с Мамаем. Переправляясь через Волгу, Мамай говорил князьям своим: «Обогатеете вы русским золотом»; а когда дошел до реки Воронежа, сказал своим: «Не пашите хлеба: готовьтесь на русский хлеб».

В августе узнал Дмитрий, что идет на него Мамай, и пробовал было он посылать к Мамаю с миром; писал, что будет платить выходы по их уговору прежнему, а выходы те были меньше древних. Мамай же требовал древних выходов, и не уладились они. Потом, помолясь Богу перед иконою Богоматери, позвал брата своего двоюродного, Владимира Андреевича, и воевод русских и сказал им: «Братия! Пойдем против окаянного сего безбожного и нечестивого и темного сыроядца, Мамая, за правоверную веру христианскую и за святые церкви, и за всех младенцев, и старцев, и юношей, и за всех христиан». И послал он стражу твердую, Родиона Ржевского, Василия Тупика, и иных к реке Тихой Сосне языка добыть, истинное хотение Мамая узнавать, и послал грамоты по всем городам звать князей и людей русских на брань с Мамаем. Скоро явились и стражи; привели языка. Язык сказал, что царь точно идет на Русскую землю, только не торопясь: ждет-де Олега, чтобы быть на русские хлеба. На Успеньев день назначил Дмитрий собраться всем в Коломне, чтобы осмотреть полки и распределить их между воеводами. Пришли к нему тогда князья белозерские, ярославский, ростовский и иные. Перед отходом из Москвы зашел Дмитрий в монастырь Св. Троицы просить благословения у св. Сергия, и молил его св. Сергий отслушать литургию. Было это августа 18-го, на память св. Флора и Лавра; по отпуске же литургии молили св. Сергий с братиею великого князя вкусить святого хлеба. Князь же не хотел оставаться: со всех сторон приходили к нему вести, что татары приближаются, а Сергий сказал: «Замедление это будет поспешливо; тебе, князь, много лет носить венец от победы, а многим здесь стоящим плетутся венцы нетленные». Князь остался; когда же встал он от трапезы, Сергий окропил его св. водою и положил на чело Дмитрия крестное знамение и стал говорить ему Дмитрий: «Дай мне, отче, два старых мниха воеводы от полку своего и тем нам пособишь». Спросил Сергий: «О ком говоришь, господине?» Отвечал Дмитрий: «О брянских боярах Пересвете и Ослябе». Преподобный велел им готовиться и дал им вместо тленного оружия нетленное: крест Христов, нашитый на схиме, и, передавая их великому князю, сказал: «Вот мои оружники, а твои излюбленники». А потом сказал им: «Мир вам, братия, постраждите, как добрые войны Христовы».

Возвратясь в Москву, Дмитрий обошел все соборы, помолился у гроба св. Петра в соборе Успенском и у гроба родителей в Архангельском и 22 августа, на память Агафоника и Луппа, двинулся из Москвы. Когда выходила рать, великая княгиня Евдокия и княгиня Владимирова и другие княгини и воеводские жены со слезами провожали мужей своих на брань. Простилась Евдокия с государем своим великим князем и в слезах не может слова вымолвить. Князь же великий не заплакал только народа ради и, утешая жену, говорил: «Аще Господь по нас, то кто может на ны зло помыслить»? И возвратились жены в свои терема, а князь Дмитрий сел на своего любимого коня, а за ним и все сели на коней. Солнце играло, и веял тихий ветер, когда они выезжали из Москвы. Взял с собою Дмитрий 10 купцов, гостей сурожских (был город Сурож, при устье Дона), чтобы поведали потом в дальних странах его подвиг.

Отпустил Дмитрий Владимира Андреевича брашевскою дорогою; а белозерских князей – болвановскою; сам же пошел на Котлы. Потому не пошли они одною дорогою, что всем нельзя было поместиться. Княгиня же Евдокия взошла в то время с другими княгинями и воеводскими женами в свой набережный терем златоверхий, села под южным окном и сказала: «Уже в последний раз смотрю на тебя, великий князь», – залилась слезами и начала молиться: «Господи! призри на меня, смиренную, сподоби видеть государя своего. Дай, Господи, ему помощь, да победит противных. Не дай, Господи, погибнуть оставшемуся христианству. У меня, горькой, две отрасли: князь Василий да князь Юрий: но они еще малы. Возврати им, Господи, отца их поздорову, то и земля здорова их будет, и они во веки царствуют».

Пока Дмитрий собирался в поход, в Новгороде сошлось вече у Святой Софии, и говорят мужи новгородские: «Уже нам, братие, на помощь не поспеть к великому князю Дмитрию, уже как орлы слетелись со всей Русской земли, съехались дивные удальцы, храбрых своих пытать». Так и не пошли новгородцы на помощь.

Августа 28-го, в середу, на память св. Моисея Мурина, выехал князь Дмитрий в Коломну. На речке на Северке встретили его многие воеводы и ратные люди; в городских воротах встретил его епископ Герасим с крестами и молитву сотворил: «Спаси, Господи, люди своя и благослови достояние свое».

Наутро рано велел князь выехать всем в поле и стал уряжать полки. Взял к себе в полк белозерских князей с воинством их: были они удалы и мужественны; правую руку дал брату своему, Владимиру Андреевичу, и дал ему ярославских князей с воинством их, а левую руку – князю Глебу Брянскому; передовой полк – Дмитрию Всеволожу Холмскому. Урядив полки, пошел помолиться в церковь и сказал Герасиму-епископу: «Благослови меня, отче, идти против татар!» И благословил Герасим и его, и все его воинство.

Пойдя из Коломны, стал Дмитрий у реки Оки, где впала в нее речка Лопасна (ныне Лопасня. – Сост.). Сюда пришел к нему воевода его Тимофей Васильевич Вельяминов, с теми полками, что остались в Москве. Выслушав тут разные вести, велел Дмитрий переходить через Оку-реку; только заповедал каждому полку: «Кто идет по Рязанской земле, пусть ничего не касается и ничего не возьмет, ни единого волоса». И велел счесть свою силу, и насчитали более 200 000 человек.

Когда узнали в Москве, что великий князь переправился через Оку в Рязанскую землю и идет на бой, все начали скорбеть и сетовать, и говорить со слезами: «Почто пошел за Оку, если и вернется сам, сохранен Божиею милостию, то все-таки многие бедные падут от полка его!»

Когда Дмитрий стоял в двадцати трех верстах от Дона, пришли к нему послужить два брата Ягайловы, Андрей и Дмитрий, и много помощи они оказали великому князю.

Послал князь великий в степь Семена Мелика с несколькими удальцами – посмотреть, где теперь Мамай. Вернулись они скоро и привели с собою языка и сказали, что Мамай не спешит, ожидает помощи от Олега и от Ягайлы. Спросил князь: «Много ли у него войска?» Они отвечали: «Многое множество».

Тогда призвал Дмитрий Владимира Андреевича, князей и воевод своих и спросил: «Биться ли на этой стороне Дона или переправиться на ту сторону?» И встали князья литовские и сказали: «Останемся здесь – войско русское будет слабо; а если перейдем на ту сторону – будет оно крепко и мужественно; ибо все в животе отчаются, смерти с часу на час ожидая, и тогда одолеем татар, и будет слава и тебе, и нам; а если погибнем, то общею смертью умрем: не в силе Бог, а в правде; кого хочет, того и милует». Дмитрий, помолясь, сказал: «Братия! Честная смерть лучше худой жизни, лучше было не ходить на татар, чем прийти и ничего не сделать. Пойдем же через Дон и там положим свои головы за святую церковь и за всех христиан», – и велел сделать мосты через Дон. Когда же переправились, он велел те мосты сломать.

Войско остановилось при устье Непрядвы на Куликовом поле (Тульской губернии, Епифанского уезда). Перед этим опять считали войска и со всеми пришедшими насчитали 400 000 человек. Собралось на том месте множество волков, и выли они каждую ночь. Храбрые только утверждались в мужестве своем, и слабые начинали унывать. Вороны и чайки слетелись отовсюду, и орлы прилетели от устьев Дона, и лисицы собрались все, как будто ждали дня грозного, Богом назначенного, когда падет много трупов человеческих. Наступила ночь на Рождество Богородицы. В тот год осень стояла долгая, дни были светлые, солнечные, ночи – тихие и теплые.

С князьями литовскими пришел воевода Дмитрий Боброк, родом из земли Волынской; все знали его и уважали за мужество. Он-то пришел к великому князю и сказал: «Если хочешь, то, когда наступит глубокая ночь, я покажу тебе приметы, чтобы заранее знал, что будет». Дмитрий согласился, и, когда наступила глубокая ночь, выехали они на поле Куликово и стали между двух ратей, и обратясь к татарской рати, слышали стук и клик великий, как будто базар идет, как будто город строят или в трубы трубят; сзади страшно выли волки, а направо слышен был крик птиц и биение крыл их на реке Непрядве. Волынец спросил великого князя: «Что ты слышал?» Отвечал Дмитрий: «Страх и грозу великую слышал». И сказал ему волынец: «Обратись, князь, на войско русское». Он обратился – там было все тихо. Спросил волынец: «Что слышал?» Отвечал Дмитрий: «Ничего не слыхал; только видел, как от множества огней зари занимаются». И сказал волынец: «Благодари, князь, Св. Богородицу и чудотворца Петра и всех святых: огни – знамение добра; молись и не оскудевай в вере. Есть у меня и другая примета». Прилег он на землю правым ухом, лежал долго, встал и поник головою. Стал спрашивать его Дмитрий: «Что, брат Дмитрий, скажи мне!» И не хотел он сказать, а князь все его упрашивал. Он же заплакал; князь великий ужаснулся и спросил: «Брат, Дмитрий, скажи: сильно болит у меня сердце». Дмитрий начал утешать и отвечал ему: «Скажу одному тебе, ты же никому не рассказывай – две вести: одна – на великую радость, другая – на великую печаль. Припал я к земле и слышал, что плачет земля с двух сторон горько и страшно: на одну сторону плачет будто жена и кричит татарским голосом о своих чадах, бьется и льет слезы рекой; а на другую сторону девица плачет свирельным голосом в скорби и печали великой. Много я был в боях и приметы те испытал. Уповаю на милость Божию: ты победишь татар, а воинства твоего христианского падет многое множество». Заплакал Дмитрий. «Воля Господня да будет! Воли Его кто может противиться?» – и обещал никому не рассказывать об этом видении. Много было и других видений в этот день. Все готовились к страшному бою. Мудрено ли, что каждый по-своему толковал разные приметы?

На другое утро, при восходе солнца, была сильная мгла, и лежала та мгла до девяти часов утра и стала убывать. Владимира Андреевича и волынца послал Дмитрий с запасным полком вверх по Дону, в дубраву, и стал уряжать полки. Ратники, надев доспехи, стали на поле Куликове, на устье Непрядвы. Поле то велико и чисто и отлого к реке. Князь Дмитрий, пересаживаясь с коня на конь, объезжал полки и говорил: «Возлюбленные отцы и братия! Господа ради и Пречистыя Богородицы и своего ради спасения, подвизайтесь за православную веру и за братью нашу. Все мы, от мала до велика, братья: все внуки Адамовы, все – один род и племя; у нас одно крещение, одна вера, один Бог, Господь наш Иисус Христос; умрем за него, за святые церкви и за братий наших!» Услышав слова эти, все прослезились.

Куликовская битва. Художник Ф.А. Ивон

Потом пришел князь под свое черное знамя и сел на коня. Снял он с себя царскую свою одежду и позвал любимца своего, Михаила Андреевича Бренка, велел ему сесть на своего коня, надел свою одежду и повелел возить перед ним свое знамя. Тогда пришли к нему посланные от Сергия и принесли письмо, в котором было написано: «Да поможет тебе Бог и Пречистая Богородица и святой чудотворец Петр». А с письмом был хлебец Пречистой Богородицы. Дмитрий взял и съел тот хлебец и прочел молитву: «Велико имя Пресвятой Троицы: Пресвятая Госпожа Богородица, помогай нам! Тоя молитвами и святого Петра чудотворца, Христе Боже! Помилуй и спаси нас от басурман, на нас вооружившихся». И велел полкам выступить.

В полдень сходились русские полки у устья Непрядвы. Вдруг татары сошли с горы и стали стеною: не было им места расступиться, и стоял один ряд татарский за плечом у другого; копья переднего ряда были короче, у заднего длиннее. Страшно было смотреть, как шли две великие рати на кровопролитие, на скорую смерть. Мамай с пятью своими князьями остался на горе, чтобы видеть, как пойдет бой. Прежде всего начали съезжаться передовые полки русские с татарскими. Сам князь Дмитрий был сначала в передовом полку, потом возвратился в большой полк. Когда обе силы были близки одна к другой, из татарской рати вышел огромный ростом богатырь, широкий в плечах и мужественный. Все боялись его и говорили друг другу: «Хорошо как бы кто-нибудь вышел против него», да никто не выходил.

Тогда Пересвет, инок Троицкого монастыря, бывший в миру великий витязь, сказал великому князю и князьям: «Не смущайтесь! Велик Бог наш и велика крепость его. Я хочу с помощию Божиею с ним переведаться». Все отвечали и говорили: «Помоги ему, Боже, молитвами Пречистыя Твоей Матери и всех святых, как древле Давыду на Голиафа». И ударились богатыри крепко, так громко и сильно, что земля потряслась, и пали оба на землю мертвы, и кони их пали тогда.

Наступил первый час пополудни, и великий князь сказал войску. «Братия! Уже время нам пить чашу; место это нам будет гробом за веру христианскую и за всех христиан». И сошлись обе силы великие на бой, и была сеча зла и крепка, и лилась кровь как вода, и падало много мертвых, и татар и русских; падало тело христианское на тело татарина, а тело татарское – на тело христианское, и смешивалась кровь татарская с христианскою. Всюду лежало множество мертвых, и не могли кони ступать по мертвецам, и многие убиваемы были не оружием, а умирали под конскими копытами, задыхались от великой тесноты: на поле Куликовом нельзя было вместиться всему собравшемуся войску. Пешая сила русская сломилась, как дерево; была скошена, как сено; страшно было смотреть. Христианское же воинство билось, не ослабевая; но, по Божьему попущению, начали одолевать татары, и многие из князей, бояр и воевод, как дерева клонились с земле, и самого князя великого, Дмитрия Ивановича, сбили с коня: он же переменил коня, и этого убили татары и самого князя ранили. Дмитрий, раненый, вышел из боя и лег под дерево, вновь срубленное, которое и скрыло его своими ветвями. Тогда уже убили и Михаила Андреевича Бренка.

Прошел второй час и потом третий; татары всюду одолевали. Тогда Владимир Андреевич, сидя в дубраве, сказал волынцу: «Какая, брат, польза от нашего стояния, и кому мы пойдем помогать, когда все христианские полки лежат мертвые?» И сказал ему волынец: «Беда, князь, великая: пришел на нас за грехи наши гнев Божий; и еще не время нам выходить, подождем немного и будем молить Господа, да пошлет победу на супостаты». Князь Владимир, подняв руки к небу, начал молиться. Когда же они хотели выходить, поднялся сильный ветер им в лицо; волынец сказал: «Бог воспрещает нам выходить на бой». Все плакали; он сам заплакал.

В конце третьего часа ветер переменился; тогда волынец сказал Владимиру: «Господин князь! Настал час, приблизилось время». А войску сказал: «Господа, отцы, братия, чада и други! Подвизайтесь; настало время благое, сила Святого Духа помогает нам». И все кинулись на врага. Татары дрогнули и побежали, говоря: «Горе нам! Христиане нас перехитрили: лучших и удалых князей и воевод спрятали и неутомленных выпустили на нас, когда и мечи наши устали и кони оцепенели, и оружие иступилось». Сам Мамай побежал; много татар было избито, другие потонули в реке; русские гнались за ними до Мечи и даже до станов их, и нашли здесь большие богатства. Возвратясь, князь Владимир Андреевич стал на костях и увидел множество русских избиенных: всюду протекли кровавые реки. Стал он искать великого князя и нигде не находил его; бился головою и терзался от печали. Велел трубить: сошлись оставшиеся в живых. Владимир спрашивал их: «Не видал ли кто великого князя Дмитрия Ивановича, брата моего?» Одни говорили, что видели, но сильно раненного, в трупах; другие видели его сильно бьющегося и бежащего; третьи – окруженного четырьмя татарами и бьющегося с ними. Князь Стефан Новосильский сказал: «Я видел его, идущего с побоища, пешего; он был сильно ранен; помочь ему не мог, потому что за мною гнались три татарина».

Тогда Владимир Андреевич, собрав всех, сказал: «Господа и братия, сыновья и друзья! Поищите прилежно великого князя Дмитрия Ивановича. Кто найдет его живым, то, говорю вам не ложно, если славен и честен, еще прославится; если же будет из простых и убогих, даже из нищих, то будет первый богатством; честью и славою возвеличится». И разошлись все искать по лесу; два костромитянина, Федор Морозов да Федор Холопов, уклоняясь в правую сторону дубравы, нашли князя, едва дышащего, под новопосеченным деревом. Сошедши с коней, они поклонились ему; потом пошли к Владимиру Андреевичу и сказали, что великий князь жив. Владимир тотчас же сел на коня и, приехав к дереву, сказал: «Брат мой милый, великий князь Дмитрий Иванович! Ты древний Ярослав, ты новый Александр! Но прежде всего слава Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, и великому чудотворцу Петру, и святым чудотворцам Борису и Глебу, и всем угодникам Божиим за то, что невидимою помощью Божиею побеждены татары и милость Божия воссияла на нас». Князь великий едва мог выговорить: «Кто это говорит и что это за слова?» Владимир сказал: «Я, брат твой Владимир Андреевич». Дмитрий едва мог встать; доспех его весь избит, но смертельной язвы нигде не нашлось. Бился он впереди всех. Много говорили ему князья и воеводы: «Господин князь! Не становись вперед биться, но становись назади или в крыле, или где в другом опричном месте». Он же отвечал им: «Как скажу – подвизаемся, братия, на врагов, а сам буду стоять назади и лицо свое скрывать! Не могу этого сделать, а хочу прежде всех начинать и словом, и делом, и прежде всех сложить голову свою за веру Христову и за всех православных». Как сказал, так и сделал: прежде всех начал биться с татарами, и обступили его татары и справа и слева, как вода, и много били и колотили его по голове, и по плечам, и по утробе; но Бог спас его. Был он крепок и силен; телом велик, широк и толст, борода и волосы у него были черные, взгляд быстрый. Когда он понял, что ему говорили, тогда сказал: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в нем». Сел на коня и с радостью затрубили на поле боя.

Потом, отдохнув, похвалил он ратных и пошел осматривать поле. Мало осталось вокруг него, и видел он тела мертвых, лежащие грудами. Нашел на трупы князей белозерских; были они мужественны и крепки, и умерли один за другого. Нашел тело Пересвета и близ него богатыря татарского, и сказал Дмитрий: «Видите, братие, победил подобного себе, от кого многим пить бы горькую чашу!» И много еще убитых было в тот день. Когда стали считать войско, оказалось только сорок тысяч, а пришло всех четыреста тысяч человек, и велел князь разобрать убитых своих от татар, и велел похоронить убитых и петь по них панихиды, а живым сказал: «Господа мои, отцы, братия и сыновья, благодарю вас за такой подвиг. Вам подобает служить, мне – вас жаловать. Когда Бог даст, приеду в Москву: тогда всех вас пожалую».

Когда Дмитрий возвращался, и в Коломне и в Москве встречали его с честью, с крестами и иконами. Отдохнув, он поехал поклониться святому Сергию и благодарить его.

Олег бежал из Рязани; только Сергий помирил его с великим князем. Ягайло вернулся с дороги, услыхал о поражении, а Мамай был убит в Кафе (Феодосии, в Крыму) новым ханом Тохтамышем.

После этой победы еще сто лет татары считали нас своими данниками; еще иногда являлись они и даже жгли Москву (при Тохтамыше); еще князья наши ездили кланяться в Орду; но русский народ понял, что уже можно биться с татарами, и татары стали менее страшны. Скоро и самое царство их распалось и части его, одна за другою, стали доставаться Русскому государству.

Теперь татары народ смирный – торгуют халатами и мылом и приносят пользу государству, как и все другие его народы.

Из этого рассказа видно, почему до сих пор жива в памяти людей битва Куликовская и от каких бед она нас избавила.