1

Лето тридцатого года выдалось жаркое, без дождей. Солнце знойно палило с раннего утра до самого захода, да так, что все замирало и замолкало в этом пекле, лишь короткой летней ночью природа немного оживала. На полях все повыгорало, пожелтело. Только обжигающие степные суховеи проносились над пожухлой, поникшей растительностью, так и не успевшей набрать влаги из потрескавшейся горячей земли. Урожая не предвиделось и в этом году.

Всего лишь год назад организованный колхоз распадался на глазах. Особенно после того, как секретарь партячейки Петр Караганов привез из города газету «Правда» с постановлением ЦК партии «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» и со статьей Сталина «Головокружение от успехов», где было четко сказано о добровольном вступлении в колхоз и о свободном выходе из него. Постановление ЦК было зачитано и принято к действию на заседании партячейки, а статью Сталина председатель колхоза зачитал на общем собрании. Мужики, видя безрезультатность своих трудов и не ожидая голодной зимы, осмелев, уходили на заработки в город. В колхозе оставались работать бабы да ребятня постарше. Но что они могли сделать против такой стихии, как засуха? Коровы, согнанные со всех дворов в единое колхозное стадо, мычали, голодные и неухоженные. Каждая женщина, работавшая в коровнике, норовила хоть как-то прокормить бывшую свою скотину.

По вечерам в конторе собиралось правление колхоза совместно с сельским советом: думали, спорили, ругались, но так и не могли решить, как быть дальше. За распад колхоза их по головке не погладят. В лучшем случае – это снятие с должности и выговор по партийной линии, а могло быть и хуже: за это можно было угодить и под суд.

До поздней ночи сидели правленцы, курили злой самосад, свертывая одну за одной самокрутки, переведя на них уже все сельсоветовские газеты, но так ничего и не могли придумать. Председатель колхоза Семен Ложкин, злой и мрачный, как грозовая туча, сидел, набычившись, и усиленно дымил огромной «козьей ногой», которая при каждой затяжке трещала и вспыхивала, как сухое полено в печи. Остальные, тоже уставшие от бесполезных споров и ругани, сидели молча и уже начали собираться по домам, когда Николка Дугин, один из членов правления, все-таки не выдержал и задал вопрос, который втихаря уже давно обсуждали:

– А что, мужики, видели, какой нынче урожай у Макиенков?

В другой раз никто и не обратил бы внимания на его болтовню, потому что Дугин был известный трепач и на всех собраниях выступал по делу и без дела, а больше просто так, чтобы покрасоваться перед сельчанами. Чтобы отвязаться от его вопросов, как-то на собрании Дугина и выбрали в правление. Но сейчас вопрос, заданный Николкой, уже давно был у всех на уме. Сельчане видели, как при таком бедственном положении в колхозе, когда урожай погибает на корню, только у единоличников Макиенков засуха никак не повлияла на их посевы.

– Да-а, – протянул кто-то из правленцев, – у них-то все зеленеет. Не иначе колдовство какое-то.

– Работать надо лучше, – мрачно произнес председатель.

– Да как ни работай, а без полива урожая все равно не будет. У Макиенков воды-то много. Зря ты, председатель, им ручей отдал, этим единоличникам.

– Но вы же сами на правлении решили забрать у них поле у леса и отдать им овраг возле дома, – возразил Ложкин. – Вы же все знаете, что там раньше, кроме чертополоха, ничего не росло.

Вмешался председатель сельсовета:

– Что толку с ихнего ручья-то, он все равно по деревне протекает, а не через поля, да если бы не их запруда, то пересох давно.

И опять пошел спор о братьях-единоличниках, у которых возле их дома был свой микроклимат, свой оазис в пустыне, где все зеленело и наливалось соками…

Разошлись поздно. Председатель колхоза уныло шел домой, все думая об усадьбе братьев Макиенков. Он сам видел, что мелкое хозяйство легче обработать. Боясь своих мыслей, Ложкин все больше убеждался, что единоличник выживет в эту засуху, а колхоз нет. Взять хотя бы этих братьев. Жили они дружной семьей. Дом срубил на краю села, у самого оврага еще старый Василь Макиенко. Два его сына – здоровых, работящих парня женились почти одновременно, пристроив к этому дому свои «пятистенки». Так и жили одной семьей, ведя общее хозяйство. «А ведь сами-то из бедноты вышли. Дед Василь тот вообще каторжанин, и попал сюда, в Приамурье, сосланный в ссылку за какой-то бунт на Украине. Сыны его Никита и Матвей воевали за советскую власть. Вроде бы сознательные мужики, а гляди ты, в колхоз вступать не хотят», – рассуждал Ложкин, недоумевая над идейными устоями этой большой семьи. Уже несколько раз он пытался заговорить с ними о вступлении в колхоз, но все безрезультатно. Ложкин видел, что не ленивые братья, целые дни от зари до зари трудятся на своем участке, разработанном на склонах оврага. Когда забрали у них землю, что в поле у леса, то не роптал никто из них, не жаловался, не стонал, а молча взялись всей семьей корчевать выделенный участок. Казалось, что ничего никогда не вырастет на этих склонах, а вот сумели же обработать эту неухоженную землю и теперь ждут урожая. А как они ее корчевали, эту пустошь? Всей большой семьей, начиная от деда Василя и до малых ребят из двух семейств. Как мураши, ползали по склонам оврага, собирали камни, выкорчевывали деревья и кустарники. Пахали где лошадью, а где и вручную лопатами, а теперь вот каждый день поливают, таская ведрами воду наверх из ручья.

«Да, для колхоза были бы ценные работники, – рассуждал Ложкин. – Но, видно, не уговорить их, так прикипели они к личному хозяйству».

Подойдя к своему дому, председатель постоял немного у калитки. Не хотелось заходить в душную избу, нагретую за день палящим солнцем, да так и не остывшую за короткую летнюю ночь. Ни легкого ветерка, ни единой тучки на звездном небе, ничего не предвещало смены погоды. На завтра ожидался такой же жаркий день, с его проблемами и заботами.

2

Дед Василь всегда вставал рано, вместе с невестками. Проснувшись, он услышал, как справа за стеной в Никитиной пристройке первой поднялась жена Таисия, потом в Матвеевой половине чуть скрипнула дверь – это вышла Галина.

Одевшись и взяв суковатую палку, отполированную руками, дед Василь вышел во двор. После гибели жены он перестал бриться и с тех пор ходил с окладистой бородой, иногда подстригая ее большими ножницами. Только в последние годы эта борода стала совсем седой, да ноги стали болеть, сказывались последствия сырости забайкальской каторги. Поэтому сделал он себе крепкий посох и теперь ходил, опираясь на него.

Каждое утро дед Василь обходил свою усадьбу. Хозяйским глазом окидывал двор, смотрел, чтобы нигде ничего не лежало без нужды. Он и сынам наказывал, а те впоследствии и своих детей приучили к тому, что каждая вещь должна знать свое место, а не валяться где попало. Поэтому во дворе был всегда полный порядок. Инструменты находились под навесом, там же, под навесом, стоял небольшой верстак, на котором дед Василь всегда что-нибудь мастерил: то новую рукоятку к ухвату, то игрушки внукам. Двор всегда чисто подметен, как горница у опрятной хозяйки.

Осмотрев двор, дед Василь проходил в конюшню, где стояли старая кобыла Карька да взрослый жеребчик Черныш, названный в память о коне, уведенном японцами в Гражданскую войну. Поговорив с лошадьми, дед Василь шел в коровник и, если оттуда слышалось звонкое цвирканье молока в подойник, дед не заходил, не мешал дойке, а тихо проходил дальше. Проведав поросят, заглядывал в курятник и шел к амбару. Там всегда был полный порядок, но дед Василь все равно заходил туда и долго осматривал запасы, хранящиеся там. Ему было приятно сознавать, что всего этого он добился постоянным трудом. Теперь же, в последние годы, всем хозяйством занимались его сыновья, и невестки да их дети по мере возможности помогали им.

В большой семье Макиенко к этому времени у Никиты с Таисией росли две дочери: старшая, Настя, которой исполнилось уже двенадцать лет, и Полинка – на три года младше её. У Матвея с Галиной сыну Петру исполнилось десять лет, а были и младшие: Анна и Павел. Так и жили все вместе большой крепкой семьей, приучая детей к доброте и нелегкому крестьянскому труду.

Давно затихло эхо Гражданской войны, но не было покоя крестьянам села Семиозерки. Каждую весну они выходили пахать землю, сеять хлеб, сажать овощи. Все лето работали на полях, сохраняя будущий урожай то от засухи, то от проливных дождей. Кто трудился не покладая рук и не разгибая спины, тот и собирал хорошие урожаи, за что слыл кулаком, а кто больше времени проводил в праздности и пьянстве, тому собранного урожая еле-еле хватало на зиму, и он считался беднейшим крестьянином.

Когда в Семиозерки приехала комиссия по продразверстке и стали изымать хлебные излишки, сами определяя, какой семье сколько хлеба оставлять, застонало село, мужики чуть снова за ружья не схватились. За что же работали весь год, чтобы за просто так, за справку об изъятии излишков отдать большую часть урожая? Чтобы не остаться на голодном пайке, Василь Петрович, наученный горьким опытом, опять пошел на хитрость – спрятал часть урожая в старом погребе, как при беляках и интервентах. Сверху закидали бревнами да кучу навозную рядом навалили. Так и сошла им эта хитрость.

Сват же Барков Пантелей Кузьмич не успел спрятать зерно, за что и поплатился. После отъезда комиссии осталось у него зерна только-только прокормиться да семенной фонд. Большую часть увезли на подводах, вручив ему справку, что он добровольно сдал все хлебные излишки. Узнав об этом, Василь Петрович тут же поделился с Барковым припрятанным хлебом. «Ничего, сват, проживем. Схрон надо делать. От япошек прятали и от этих как-нибудь тоже утаим».

Больше всех пострадал второй сват Василия Петровича – Дорохов Пров Емельянович. В первые годы после установления советской власти и изгнания белых и интервентов он действиями комиссии по продразверстке не возмущался, понимая, что хлеб нужен всем: и селу, и городу.

После того как в 1923 году продразверстку заменили так называемым единым сельскохозяйственным налогом, положение крестьян ухудшилось. В этот раз налог взымался деньгами. Сначала крестьяне обрадовались. Денежный налог они платили и до революции, но все оказалось намного хуже. Теперь всё, чем владел крестьянин, приравнивалось к определенному количеству единиц. Чем богаче крестьянин, чем больше его доходы, тем более высокая ставка налога налагалась на него. Особенно пострадали такие большие семьи, как у Макиенков. Хоть и не использовали они наемных работников, управляясь сами на своих землях, а доход-то все равно был выше, чем в тех семьях, где был всего один работник – глава семейства. А такие семьи «беднейшего крестьянства», как Дугины, у которых своего ничего и не было, платили минимальный налог, крича на всех собраниях о справедливости новой системы.

Стерпели Макиенки и в этот раз, уплатив полностью налог, что им назначили. Конечно, и сейчас Василь Петрович пошел на хитрость. Имущество-то еще весной было описано, а вот урожай опять по ночам прятали в старом погребе, чтобы прокормить семью. Никита помог и Барковым спрятать часть урожая, а вот Дорохов отказался прятать зерно, когда Матвей предложил это.

– Я не вор и не буду прятать свое, выращенное вот этими руками. – Он показал зятю мозолистые ладони. – Почему я, как тать, должен по ночам прятать свое имущество?

Уплатили крестьяне все налоги. Да и как было не уплатить, если в Семиозерки прибыл небольшой вооруженный отряд красноармейцев. Молча, стиснув зубы, развязывали узелки с деньгами, вырученными от продажи урожая. Отдавали последнее. Во всех семьях стоял один вопрос: «Как прокормиться до нового урожая?»

Во многих селах схватывались мужики за топоры да ружья, пытаясь оказать сопротивление насилию, захватывали сельские Советы, уничтожая налоговые списки и убивая сборщиков налогов. Волна недовольства росла, расширялась, и вскоре весь Зазейский район гудел, как растревоженный улей. К началу следующего года по всему Зазейскому району вспыхнули крестьянские восстания против советской власти. Схватились за ружья даже те, кто когда-то воевал за эту самую власть.

В одну из ночей Дорохов, оседлав коня, ушел из села. Перед уходом зашел в дом Макиенков проститься с дочерью. Василь Петрович пытался отговорить его, но Пров Емельянович был неумолим.

– Я долго смотрел на все это. Да разве можно терпеть ту власть, которая обирает свой же народ? Василь Петрович, ты посмотри, как обнищали наши села, а ведь было время, когда мы, приамурские крестьяне, обеспечивали хлебом не только свои волости да губернии, но и другие края. Мы же были самым хлебным местом на всем Дальнем Востоке. А сейчас что? Голод и нищета. Крестяне уходят в города на заработки, иначе их семьи ждет голодная зима. Нет, ты, Василь Петрович, как хошь, решай сам, а мне терять нечего. Сына Ивана не вернешь, а за Галей да внуками вы уж присмотрите. В соседнем районе собирается сводный отряд. Не могу я больше спокойно смотреть на все эти безобразия. Прощевайте пока.

Поцеловав дочку, внуков, он, натянув поглубже шапку на голову, вышел. Василь Петрович проводил его до ворот.

– Прощай, сват. За дочку да внуков не беспокойся, а тебя храни Бог. – Он перекрестил его и махнул рукой. – С Богом.

Через несколько дней пришло сообщение, что сводный отряд наголову разбит. Кто погиб в бою, а кто, попав в плен, сидит в Благовещенской тюрьме.

Галина с матерью поехали в Благовещенск, но ничего толком не узнали. Везде ответ был один: «Арестован за саботаж». А вскоре пришло сообщение, что Дорохова расстреляли как врага советской власти. Матвей утешал Галину, а вот ее мать, потеряв сына, а затем и мужа, не вынесла этого, слегла и больше не вставала, умерла.

3

Каждую зиму Василь Петрович и сыновья уходили на заимку, на заготовку пушнины, да и мясо диких животных было нелишним на столе. Чаще всего привозили замороженные туши диких коз, косуль, зайцев, реже кабанчика. Иногда удавалось подстрелить и изюбра. Для вывоза охотничьих трофеев всегда брали на зимовье молодого жеребчика Черныша.

После того как Тайка вышла замуж, трудно стало Пантелею Кузьмичу одному ходить на промысел, младшая, Ульянка, была ему не помощница. Василь Петрович предложил Баркову объединиться и ходить вместе на промысел. Свою заимку Пантелей Кузьмич не бросил, захаживал туда, но охотился теперь или со сватом, или с зятем. Василь Петрович показал ему свои тропы, места, где лучше ставить капканы. Он ничего не скрывал от свата, помня, как тот когда-то учил его всем премудростям охотничьего промысла.

Сдавать пушнину ездили в Благовещенск. Сначала Василь Петрович ездил с кем-то из сыновей или с Барковым, но потом он стал выезжать все реже. Теперь возили меха то Матвей с сыном Петькой, то Никита с Настей.

Насте нравилось ездить с отцом в город. Поднимались рано, когда за окнами было еще темно. Мать готовила им плотный завтрак, смотрела, как они с отцом ели. Потом укутывала ее в одежды. Отец в это время запрягал Черныша в сани-розвальни. На дно саней накладывал слой сена, сверху мешки с пушниной и торбу с овсом для Черныша. Между мешками оставлялось место. Там стелился большой овчинный тулуп, на который садилась Настя, и полами тулупа укутывали ей ноги. Вместе с ней под тулуп мать укладывала узелок с пирожками, чтобы не остыли. Отец обязательно брал в дорогу большой шмат сала да полкаравая хлеба. Перекрестив их, мать долго стояла у ворот и смотрела им вслед, пока они не исчезали в предрассветной дымке.

Черныш бежал легко и свободно, приминая копытами выпавший за ночь снежок. Настя, укачиваясь в санях под мерный скрип полозьев, засыпала. Ей было тепло и уютно. Как только первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев и щекотали то нос, то щеки, заглядывая сквозь прикрытые веки, она просыпалась. Первое, что она видела, открыв глаза, это розовый снег, искрящийся в ярких лучах утреннего солнца. Все празднично сверкало и переливалось, только длинные голубые тени придавали торжественность этому зимнему утру.

В город приезжали к полудню. Пока Черныш бежал по окраинным улочкам, Настя ничему не удивлялась. Такие же небольшие одноэтажные дома, как и у них в селе, только улицы длиннее да народу побольше. Когда же приближались к центру города, Настя широко раскрывала глаза и каждый раз с удивлением смотрела на высокие каменные дома в два-три этажа с красивой лепниной и большими окнами. Они казались ей дворцами из прочитанных сказок. Удивлялась, как много народу в городе, и все куда-то идут, спешат. Красивые конные экипажи быстро проносились мимо них. Иногда, предупреждая о своем приближении резкими звуками мотора, проносились автомобили.

Найдя здание «Заготпушнины», отец привязывал Черныша у крыльца и заносил мешки с мехами. Потом долго сдавал товар. Приемщик, веселый дядька с аккуратно подстриженной бородкой и вечно смеющимися глазами, постоянно подмигивал Насте, и ей было весело от этого. Товар он принимал строго, осматривая каждую шкурку, тряс ее, дул на мех, что-то высматривал и наконец-то откладывал в сторону, что-то записывая в толстую тетрадь. Настя утомлялась от этого и начинала клевать носом.

Сдав пушнину, отец получал деньги, заворачивал их в тряпицу и прятал глубоко в карман. Затем, распрощавшись с приемщиком, они шли в ближайшую закусочную пообедать. Отец заказывал горячих щей и обязательно доставал свой шмат сала, отрезал от него толстый кусок, накладывал его на хлеб и не спеша ел. После обеда обязательно покупал Насте каких-нибудь конфет, чаще всего леденцов, которые она потом грызла всю обратную дорогу.

После обеда Никита с дочерью шел по магазинам, выполняя заказы всех родных и знакомых. Перед отъездом в город отец все записывал на тетрадный листок и теперь, доставая его каждый раз, что-нибудь покупал. Скупившись, они опять перекусывали чего-нибудь горячего в закусочной или чайной и, уложив все покупки в сани, трогались в обратный путь. Как только выезжали за город, Настя, утомленная всеми впечатлениями, засыпала, укутавшись в теплый тулуп.

В Семиозерки приезжали за полночь. Отец осторожно заносил Настю домой, и мать, аккуратно раздев ее, укладывала в постель. Наутро разбирали все заказы и подарки. Было шумно и весело. Приходили Барковы, все садились за стол и отмечали удачную поездку.

4

После сдачи пушнины заканчивался охотничий сезон, и начиналась подготовка к весеннему севу. Проверялся весь инвентарь: плуги, бороны, сеялки. Все подгонялось, ремонтировалось.

Семья у Макиенко с годами разрасталась, а вот землю им урезали уже не один раз. Первый раз, когда на общем сходе они наотрез отказались вступать в коммуну, Николка Дугин неожиданно вспомнил, что половина хорошей макиенковской земли, что у леса, когда-то давалась Дугиным, но староста тогда забрал ее у них и отдал своему свату Василю Макиенко.

– Погоди, – пытался возразить на собрании Василь Петрович. – Во-первых, мы тогда еще не были сватами с покойным Провом Емельяновичем, а во-вторых, ты же несколько лет не обрабатывал эту землю, и по закону ее можно было передать другому хозяину…

– Ну, это по царским законам, – перебил его Дугин. – По нашим законам советской власти не имеют права отбирать землю у бедняка.

– Да, но у меня-то отбирают, а у меня семья побольше твоей будет.

– Ты кулак и несознательный элемент, раз не хочешь вступать в коммуну, а я, может, обрабатывать буду эту землицу.

– Ага, как же, ты уже забыл, как за чапыги-то держаться.

Как бы то ни было, но правление коммуны постановило половину поля, что возле леса, у единоличника Макиенко забрать и передать члену правления коммуны Николаю Дугину. Когда на следующий день Василь Петрович пришел на поле, там уже суетился Николка Дугин с землемером, который аршином отмерял солидный кусок макиенковской земли. Василь Петрович не стал смотреть на все это, а молча повернулся и ушел. С властью спорить бесполезно.

А Николка к этой земле так и не прикоснулся. Отдал ее в коммуну как свой пай. В коммуне земли хватало, поэтому этот участок так и простоял невспаханный, незасеянный и вскоре зарос травой и бурьяном.

Через несколько лет, когда в Семиозерках организовывался колхоз и единоличники братья Макиенко опять отказались от вступления в коллективное хозяйство, у них постановлением правления забрали и вторую половину этого поля, взамен выделив землю в балке за селом, зато рядом с домом. Отмеряя аршином выделенный участок, землемер, спотыкаясь о камни, разбросанные по склону оврага, посмеивался:

– Как надоест камни таскать, так и придете в колхоз.

– Не дождетесь, – сквозь зубы проговорил Матвей. – Чтобы я на Николку Дугина работал? Не дождетесь.

– Дождемся. Скоро всех кулаков ликвидируем как класс, – усмехнулся землемер.

Обрабатывать новый участок вышли всей семьей. Выкорчевывали мелкий кустарник с крепкими корнями, вцепившимися в склон оврага. Камни носили все от мала до велика. Взрослые возили камни в тачке, а детишки собирали их в лукошко, как грибы, и носили вниз, к берегу ручья. Разбросав навоз по всему участку, вспахали его. Лемех часто натыкался на камни, лежащие не на поверхности, тут же вытаскивали их и укладывали на тачку, чтобы свезти вниз.

Никита несколько раз в отчаянии кидал чапыги и восклицал:

– Батько! Да что же это такое? За что они нас так наказали? Мы же всегда помогали ихней коммуне то семенами, то коня давали на пахоту.

– Это власть, сынку. Против нее не попрешь, – успокаивал его дед Василь.

– Да какая же это власть? Николка Дугин?

Дед Василь пожимал плечами.

– Председателем-то у них Семен Ложкин. Вроде бы толковый мужик. Ничего, сынки, – успокаивал он Матвея с Никитой, – надо смириться. А урожай у нас и на этом поле будет не хуже. Надо только руки приложить, не полениться.

Как началось засушливое лето, то на колхозных полях все пожухло, повыгорало. Не давая пропасть своему будущему урожаю, все семейство Макиенко целые дни таскали наверх воду из озера, поливали, рыхлили почву, чтобы земля дышала. Зазеленело у них поле, не пропало ни зернышка брошенного в землю. Смотрели сельчане, удивлялись.

– Не иначе старый Макиенко с самим чертом знаком. Колдовство все это.

5

В школе Настя училась хорошо. Учительница постоянно хвалила ее. Полинка, пойдя в первый класс, тянулась за сестрой, тоже старалась. Но в Семиозерках только начальная школа, поэтому, закончив четвертый класс, пришлось Насте, как и другим детям постарше, ходить в школу в Березовку, где была школа-семилетка. В сентябре-октябре ходили пешком десять километров, а с ноября председатель колхоза выделял лошадь, и детей всю зиму возили на подводе до самой весны. С пахоты, когда каждая лошадь на учете, дети опять ходили пешком до Березовки.

Конечно, по весне, в слякоть, тяжело было идти десять километров, и многие дети в распутицу не ходили в школу. Настя же в любую погоду все равно шла. Видя ее настойчивое желание учиться, отец справил ей в городе сапожки, и теперь она смело шагала по дороге в любую распутицу.

Однажды осенним промозглым утром, когда небо было сплошь затянуто серыми низкими тучами и шел мелкий дождь, Настя, пройдя на сельскую площадь, где они всегда собирались и все вместе шли в школу, никого там не застала. Она подумала, что опоздала и, обидевшись на ребят, что не дождались ее, пошла одна. Шла она быстрым шагом, надеясь догнать ребят.

Пройдя полпути и выйдя в чистое поле, Настя так никого и не догнала. Сколько она ни вглядывалась сквозь моросящую пелену дождя, так никого впереди не увидела. Это еще больше убедило ее, что она опаздывает.

Дождь усиливался, и Настя, плотнее запахнувшись в брезентовый дождевик с капюшоном, ускорила шаг. Было раннее утро и из-за дождя было сумеречно, но она смело шла по знакомой дороге, что-то негромко напевая в такт шагам. Промокшая, но довольная собой, Настя вошла в школу и удивилась, потому что она нисколько не опоздала. Просто из-за непогоды никто из семиозерских ребят в школу не пришел.

Пока шли уроки, Настя беспокойно поглядывала в окно на усиливающийся дождь. Когда занятия закончились и почти все разошлись, она натянула на себя так и не просохший дождевик и уже хотела выходить, как ее остановила учительница.

– Настя, может быть, не пойдешь домой? Переночуешь у меня.

– Не-е. – Настя покачала головой. – Батько с мамой беспокоиться будут.

– Но как же ты пойдешь одна? Посмотри, что там творится. – Учительница указала за окно.

А там в это время холодный осенний ветер рвал дождевые струи и швырял их на раскисшую землю, на дома и деревья. Глядя на это, не хотелось даже выходить из теплого помещения школы. Но Настя решительно распахнула входную дверь и, кивнув учительнице, вышла. Натянув капюшон поглубже на голову, она, придерживая под плащом сумку с учебниками и тетрадками, не раздумывая пошла сквозь холодную, мокрую пелену дождя…

С самого утра, проводив дочь в школу, Таисия беспокойно поглядывала в окно на разбушевавшуюся стихию. К обеду, не выдержав, она подошла к мужу.

– Слышь, Никита, ты бы запряг Черныша да встретил ребят из школы, вон как дождь хлещет.

Никита и сам уже подумывал об этом, поэтому после слов жены быстро оделся и пошел в конюшню. Черныш, не понимая ничего, косил на него удивленным глазом. «Куда это ты, хозяин, собрался в такую непогоду?»

– Надо, Черныш, надо, – успокаивал его Никита. – Вишь, как дождь разгулялся. Ребят надо встретить.

Услышав спокойный голос хозяина, конь дал себя запрячь, и вскоре они выехали в сторону Березовки. Глядя на усиливающийся дождь и ветер, Никита беспокойно погонял коня, не отрывая взгляда от дороги, ожидая увидеть всех семиозерских школьников. Только подъезжая к Березовке, он заметил одинокую фигурку, идущую ему навстречу.

– Да это же Настя! – ахнул он и, придержав коня, соскочил с телеги, быстро пошел к ней навстречу.

Увидав отца, Настя кинулась к нему.

– Ой, батько, как хорошо, что ты встретил меня, а то я уже замерзла.

– А ты почему одна? – удивленно спросил Никита. – Где остальные?

– А сегодня никто из наших не пошел в школу.

– Так ты утром одна ушла? – Никита изумился еще больше, глядя на дочь. – Не страшно было?

– Не-а. – Настя весело посмотрела на отца.

«Вся в мать», – подумал он, вспомнив, какой отчаянной девчонкой была Тайка в детстве, когда учила его плавать и ходила на охоту со своим отцом.

Когда Настя училась уже в шестом классе, как-то по дороге домой ее остановил Котька Дугин. Он был на пять лет старше ее и уже ходил вечерами на посиделки, гулял с сельскими девчатами. К труду его так никто и не приучил, а вот на гулянках он был первый парень. Научившись играть на балалайке, он каждый вечер забавлял девчат веселым бренчаньем и пением частушек.

Удивленно посмотрев на Настю, он как бы в первый раз увидал ее.

– А это что за красавица гуляет у нас по селу? Ты чья такая? – игриво спросил он.

– Макиенко я, Настя! – подыгрывая ему, весело ответила девочка.

– Настя, а у тебя жениха еще нет?

– Дурак ты, я в школе еще учусь. – Настя рассердилась на глупый вопрос, но и Котька не отставал.

– А хорошо учишься?

– Хорошо. А тебе-то что?

– Да вот свататься приду к тебе. Как подрастешь, так и приду. Так что женихов не заводи.

– Да пошел ты… – Настя рассмеялась и, отбежав от него, показала язык, повернулась и пошла домой.

Домой прибежала раскрасневшая то ли от быстрой ходьбы, то ли от слов, брошенных Котькой просто так, в шутку. Незаметно от матери, хлопотавшей у плиты, покрутилась перед зеркалом, а когда мать вышла зачем-то из дома, то Настя быстро достала из сундука старое бабушкино монисто с бирюзовыми камешками. Примерила его на себя, поглядела в зеркало на свое отражение и так и этак, но тут хлопнула входная дверь, и Настя, быстро сняв монисто, положила его в сундук. Это монисто когда-то дед Василь подарил бабушке Марийке, а она, когда старший сын женился, передарила его невестке. Тайка монисто берегла, надевала только по праздникам и как-то пообещала подарить его Насте, когда та выйдет замуж.

А Котька с тех пор при каждой случайной встрече обязательно спрашивал ее:

– Ну как, подрастаешь?

– Подрастаю.

– Смотри, скоро свататься приду.

Насте было весело от его приставаний, и она, хохоча, каждый раз убегала от него.

6

В один из душных вечеров, когда слегка спала дневная жара, к Ложкину прискакал верховой на взмыленной лошади из соседней Березовки.

– Семен Иванович, наш председатель просил передать, что утром у вас будет комиссия из центра по раскулачиванию! – Выпалив все это, гонец тут же ускакал обратно.

«Кого же это собираются теперь раскулачивать? – недоумевал Ложкин. – Вроде бы всех злостных уже выселили. Остались Барковы да Макиенки. У Барковых, правда, полсела в должниках ходит, отрабатывая долги на его полях, так он полсела и от голодухи спас. И семян на посев дал колхозу, и налоги платит исправно. А уж Макиенков вообще не за что раскулачивать, – рассуждал председатель. – Ну, какие они кулаки? Все своим горбом добыто. Мы и так согнали их с хороших земель и загнали в балку». Время было позднее, и Ложкин, решив, что утро вечера мудренее, лег спать.

Рано утром Ложкин был уже в правлении. Отдав все распоряжения, он сидел за столом и поминутно поглядывал на часы, доставая их из кармана и щелкая крышкой с надписью: «Доблестному командиру красных партизан от командарма».

– Иваныч, ждешь кого или что? – спросил его Караганов, перечитывая газеты недельной давности.

– Да, Петро, жду. Комиссия едет к нам, по раскулачиванию.

– А кого же это мы будем выселять? – недоуменно спросил Караганов.

– Сам не знаю. У нас, кроме Макиенков и Барковых, никого не осталось Но они же вовремя сдают все излишки, исправно платят налоги. В колхоз не хотят вступать? Так они и так всегда помогают колхозу и семенами, и техникой, а придет время – так сами вступят в колхоз.

Ближе к обеду в село въехала бричка в сопровождении четырех конных красноармейцев. Подъехав к правлению, остановилась. Из нее вышли трое человек. Одного из них, затянутого в кожаную куртку и перепоясанного ремнем с кабурой на боку, знали все – это был представитель ОГПУ Воронов. Следом за ним широким мужским шагом шла женщина средних лет, с короткой стрижкой, также одетая в кожанку, юбку, хромовые сапожки. Ее Ложкин и Караганов тоже знали еще с прошлых приездов комиссии по раскулачиванию – это была председатель комиссии Каревская. Последним замыкал шествие молодой парень в пиджаке поверх рубахи-косоворотки, в кирзовых сапогах. Под мышкой он нес брезентовый портфель – это был, очевидно, ее секретарь. Вошли в правление, поздоровались. Увидев, что их уже ждут, Воронов спросил:

– Что, уже донесли, что едем к вам? Кто донес?

– Сорока на хвосте принесла. – Ложкину не хотелось подводить своего давнего товарища – председателя Березовского колхоза, приславшего накануне гонца.

– В селе уже тоже знают о нашем приезде?

– Нет, только члены правления.

– Ну, хоть так хорошо, – облегченно вздохнул Воронов. – В нашем деле главное – это внезапность. Ладно, хватит болтать, сразу и приступим к делу. Веди, председатель, к своим мироедам. Хватит, похозяйничали.

– К кому вести? – как можно спокойней спросил Ложкин.

– Как к кому? К кулакам своим, коих ты пригрел у себя под боком. Что, не понимаешь, о ком я говорю? Ну, смотри, Ложкин. За близорукость тоже можно поплатиться.

– А вы не пугайте меня, а говорите прямо – за кем приехали?

– Ну, если ты такой непонятливый, то прямо и скажу: сегодня будем выселять Барковых и Макиенков. Теперь понятно?

– Нет. – Ложкин упрямо мотнул головой. – Мне непонятно, за что их выселять. Они исправно сдают все налоги. Мало того, колхозу помогли весной с семенами. Я не считаю их злостными врагами. Обыкновенные единоличники, тем более воевавшие за советскую власть.

– Вот потому мы их раньше и не трогали, но теперь они обнаглели. Эксплуатируют трудовое крестьянство. Люди за крохи отрабатывают у них на полях.

– Не знаю. – Ложкин покрутил головой. – Я не слышал ни одной жалобы от сельчан, чтобы Барков кого обидел, он сполна выплачивает тем, кто работает у него.

– В колхозе люди должны работать! – Воронов повысил голос. – В колхозе, а не у кулака! На государство все должны работать, а не на единоличника! А ты куда смотрел?! – Он повернулся к Караганову. – Ты же представитель партии большевиков, а позволяешь эксплуатировать народ какими-то кулаками.

– Да не кулаки они вовсе, а просто единоличники. Не надо их выселять, они никому ничего плохого не сделали.

– Вы что здесь, все сговорились? – Воронов, положив руку на кабуру, угрожающе сказал: – Вы все ответите за это.

– Ладно, хватит дискуссий, – прервала их спор Каревская. – С вами мы потом разберемся. Готовьте подводы, будем выселять этих мироедов.

– Ну а Макиенков-то за что? – пытался возразить Ложкин. – Они-то никого не эксплуатируют.

– Как это никого?! – возмутилась Каревская. – А семья Ищенко у них разве не в подневольном труде?

– Да Макиенки их по моей просьбе приютили после того, как у тех сгорел дом. Это семья колхозников, а проживают у Макиенков за неимением своего жилья. Они все работают в колхозе. Ну, в чем-то, может быть, и помогают Макиенкам в хозяйстве, так они живут там и питаются с их подворья.

– Не знаю, не знаю. У меня есть документы, что Макиенки эксплуатируют эту семью как подневольных работников за то, что те живут у них.

– Это обыкновенный донос, а не документ. – Ложкин понял, чем оперирует Каревская.

– Не донос, а вовремя принятое сообщение об этом. Все! Хватит дискутировать! Пошли! – Она решительным шагом вышла из правления и, по-мужски закинув ногу, села в бричку. Подождала, пока остальные члены комиссии усядутся рядом, и скомандовала вознице: – Поехали!

Ложкин повернулся к Караганову, растерянно посмотрел на него:

– Ну что, Петро, иди с правлением, сопровождай представителей власти, а я распоряжусь насчет подвод и тоже подойду.

Когда бричка подъехала к дому Баркова, тот стоял у ворот, и по его виду было понятно, что он все уже знает. Не глядя на членов комиссии, он подошел к Караганову.

– Петр Михайлович, меня-то за что? Я ведь ничего не утаиваю, ты же знаешь.

Караганов посмотрел на него долгим извиняющимся взглядом и тихо сказал:

– Прости меня, Пантелей Кузьмич, но кому-то ты здорово помешал. Мы с председателем пытались вас отстоять, но у них уже есть решение губисполкома о вашем выселении.

– Открывай ворота! – нетерпеливо крикнул Воронов, спрыгивая с брички.

Пока Барков открывал ворота, остальные члены комиссии, сойдя с брички, тоже подошли к ним. Каревская решительным шагом вошла во двор, все за ней. Подошли члены правления. Барков с Карагановым вошли последними. Жена Баркова, дочка с зятем и их дети, стоящие на крыльце, испуганно смотрели на все это.

– Ну, открывай закрома, мироед! Хватит, похозяйничали! – Каревская твердым шагом ступила на крыльцо. Все расступились, и она, не останавливаясь, по-хозяйски вошла в дом.

Когда остальные члены комиссии, правление колхоза также вошли в горницу, она кивнула сопровождавшему ее парню с портфелем:

– Садись, пиши акт. – Повернулась к Баркову. – Будем описывать имущество, награбленное у трудового народа.

– Это я-то награбил?! – Барков опешил. – Петр Михайлович, скажи им, я же своими руками все это заработал. – Он протянул свои руки ладонями вверх. – Вот этими мозолями все нажил, а не награбил. Петро, почему ты молчишь? Ты же знаешь меня всю жизнь. Я же всегда был за советскую власть. А сколько я помогал партизанам, сколько подвод с провизией отправлял в тайгу…

– Советская власть все это учитывает, – перебила его Каревская. – Потому вас не будут судить, а просто выселят с конфискацией имущества.

– Да за что же меня выселять, как врага какого-то? – Барков растерянно посмотрел на Караганова, но тот, опустив голову, стоял молча.

– Все! Хватит разговоров! Приступайте к описи имущества.

Двум членам правления она поручила пойти по амбарам и поискать излишки хлеба, спрятанные Барковым, остальные стали осматривать все в доме. Барков стоял, бессильно опустив руки. Женщины заголосили, их плач подхватили дети. Каревская поморщилась, посмотрела на Воронова. Тот, поняв, что от него требуется, повернулся к воющим женщинам и детям:

– Всем замолчать! Вы мешаете работать комиссии! – закричал он и, видя, что его окрик никак не подействовал, вытащил из кабуры револьвер и выстрелил в потолок.

Все разом замолкли, и только пыль из осыпавшейся штукатурки посыпалась сверху. В дом забежали красноармейцы, сопровождавшие комиссию и ожидавшие их во дворе.

– Все нормально, – успокоил их Воронов, пряча револьвер в кобуру. – Идите во двор.

Тем временем Ложкин прошел на конюшню, распорядился, чтобы запрягали две подводы и подогнали одну к дому Баркова, а вторую к дому Макиенков. Не ожидая, когда возницы запрягут лошадей, он быстрым шагом пошел на край села, к дому Макиенков.

Пока председатель колхоза дошел до усадьбы Макиенков, людская молва уже принесла в их дом эту страшную весть. Войдя во двор, Ложкин увидел, что оба брата, Матвей и Никита, уже достали ружья и стояли, готовые к решительному сопротивлению. Дед Василь стоял рядом с сынами, держа в руках суковатую палку, с которой он обычно ходил. Женщины и дети попрятались в доме, с испугом выглядывая в окна. Увидев председателя, мужики вопросительно посмотрели на него, ожидая, что тот скажет им. Ложкин подошел, потоптался молча, потом кивнул на ружья.

– Не надо этого, только хуже будет.

Но глаза братьев засверкали решительностью. Руки еще крепче сжали оружие.

– Уйди, председатель, от греха подальше. Мы уж как-нибудь свое сами отстоим. – Никита взял ружье наперевес, готовясь к бою.

– Сколько их там? – спросил Матвей, кивнув в сторону усадьбы Баркова.

– Трое членов комиссии. Воронов с ними да еще четыре красноармейца, но не в этом дело. Поймите, мужики, если вы окажете вооруженное сопротивление, то к вечеру здесь будет целый отряд, – пытался уговорить Ложкин братьев Макиенков. – Вас же за сопротивление властям судить будут, а так просто вышлют куда-нибудь. Подумайте о своих женах и детях. Дед Василь, скажи сынам, что бесполезно сопротивляться.

– Я-то им скажу. – Дед Василь гневно стукнул палкой о землю. – А вот ты, Семен, почему ничего не сказал этим? Ты что, меня первый год знаешь? Или мои сыны не воевали за советскую власть, не партизанили вместе с тобой?

– Поймите, диду, дело не в вашей лояльности к властям, а кто-то позарился на ваше добро, вот и сочинил донос.

– Но мы же все нажили своими руками. Как же так? – Дед Василь оторопело смотрел на председателя.

– Дело не в том, как вы нажили свое добро. Просто у нас не должно быть ни богатых, ни зажиточных. Видит Бог, я не молчал, я пытался доказать им, что вы не кулаки. Бесполезно все это. Они приехали уже с постановлением о выселении вас и конфискации имущества. Знать бы только какой гад написал на вас донос! В общем, мужики, я прошу вас, не надо крови. – Он кивнул на ружья. – Этим делу не поможешь, только хуже сделаете. Лучше не теряйте времени, а соберите с собой самое ценное и необходимое. Я вас предупредил. Больше ничем я вам помочь не могу. – Ложкин огорченно махнул рукой и вышел со двора.

Никита с Матвеем повернулись к отцу.

– Батько, что делать-то будем? Как же так, за что нас?

– Ой, сынки, не знаю, не знаю, видно, доля наша такая, каторжная. Отнесите ружья в дом, не то постреляют всех нас с детьми вместе.

– А-а! – Никита в ярости швырнул ружье в угол двора. – На кой черт они нам теперь нужны!

Матвей, скрежеща зубами, взял ружье за ствол и, подойдя к большому чурбану, на котором рубили дрова, с силой ударил но нему прикладом. Ружье переломилось пополам. Взяв обе половинки, он со злостью забросил их в тот же угол, куда Никита зашвырнул свое ружье.

– Дожились! Не можем себя защитить! Батько, неужели все это бросить, нажитое? Почему ты молчишь? Кому мы что плохого сделали?

Дед Василь ничего не ответил, молча, опустив голову, пошел в дом. Сыновья последовали за ним. Войдя в горницу, Василь посмотрел на женщин, напряженно следивших за ним и ждущих, что он скажет, обвел взглядом по стенам, вздохнул.

– Ну что, надо собираться.

Женщины завыли в один голос, запричитали.

– Цыть! – Он пристукнул палкой по полу. – Я сказал собираться, а не выть! Берите самое ценное да теплые вещи обязательно. Харчей побольше. Неизвестно, куда повезут.

От его слов невестки завыли еще больше. Дед Василь без сил опустился на лавку. Уронил голову на руки, сложенные на палке, стоящей между ног, и горестно задумался. Прошло немного времени, и Матвей, выглянув в окно, тронул отца за плечо:

– Батько, едут, кажись.

Дед Василь поднял голову, встал, кивнул невесткам:

– Все, собирайтесь, а не то увезут в чем есть.

Галина с Таисией кинулись в комнаты собирать вещи в дорогу. Дед Василь кивнул сыновьям:

– Надо бы ворота открыть.

– Не надо. – Никита горько усмехнулся и показал в окно: – Вон Николка Дугин старается. Тут он первый. Ишь, как усердствует перед начальством.

В это время Дугин, распахнув ворота, запустил во двор бричку с комиссией и сопровождавших их конных красноармейцев, а также следовавших за ними членов правления колхоза и других любопытствующих. Матвей, наблюдая через окно за всем этим, сжал кулаки.

– Налетели вороньё. Чуят поживу.

Затопали сапоги на крыльце. Открылась дверь, и горница заполнилась людьми. Увидев женщин, собиравших вещи в дорогу, Воронов обернулся к Караганову:

– Что, и этих предупредили уже?

– Это я предупредил, – сказал Ложкин. – Пусть люди соберутся в дорогу.

– Ну, Ложкин. – Воронов покрутил головой. – Ты еще ответишь за это.

– Ответим. – Председатель колхоза посмотрел прямо в глаза Воронову. – Все мы ответим за это.

– Ты говори, да не заговаривайся! Кулаков жалеешь?!

– Это не кулаки, я тебе, Воронов, еще раз говорю! Я с ними партизанил в Гражданскую, а ты их в мироеды записал. – Ложкин все еще пытался убедить представителя ОГПУ.

– Как это не кулаки?! – возмутился Воронов. – Ты посмотри, какое у них хозяйство: кони, сеялка, косилка. Да это же помещики местные, а ты говоришь «не кулаки». Несознательный ты, Ложкин, если не можешь крестьянина от кулака отличить. Пригрел их тут у себя под боком. Они жируют, а народ голодает…

– Ладно, хватит разговаривать, – прервала их спор Каревская. – Приступим к описи имущества.

Пока все осматривали, описывали, Никита с Матвеем молча стояли, наблюдая, как чужие люди ходят по их дому, хозяйничают, заглядывая во все углы. Женщины с детьми меж тем суетливо собирали вещи, еду на дорогу, скидывая все на расстеленное одеяло и связывая в узлы. Потом вышли во двор и встали там, ожидая своей участи. Дети испуганно жались возле них. Неожиданно Настя сорвалась с места и побежала в дом.

– Постой! Ты куда? – пыталась остановить ее мать.

– Я сейчас, я забыла бабушкин подарок!

Вбежав в дом, Настя полезла в старым сундук, где лежали вещи, оставшиеся от бабушки Марийки. Она хотела достать старое бабушкино монисто, которое мать когда-то обещала подарить ей, но в это время кто-то гаркнул у нее над ухом:

– Что копаешься! А ну, брысь отсюда! Вещи конфискованы!

Она испуганно присела, закрыв голову руками, и, услышав над собою смех, выскочила из дома. Подбежав к матери, она встала рядом, все еще дрожа от испуга.

К ней подошел Котька Дугин и, как всегда, заигрывая, спросил:

– Ну что, невеста, уезжаешь? А я-то хотел жениться на тебе, когда подрастешь. – Увидев слезы в ее глазах, он стыдливо умолк, потом спросил: – Куда вас высылают-то?

Настя пожала плечами. Но тут Котьку позвал его отец, тащивший что-то тяжелое из амбара:

– А ну, хватит чесать языком, подмогни лучше!

Таисия, глянув на Дугина-старшего, зло проговорила:

– У-у, ирод! Рад поживиться на чужое. А ты заработал это?! Теперь все растащут, разворуют, а ведь все равно не в пользу – пропьют окаянные.

Когда во дворе Макиенков появились посторонние люди, Варвара Ищенко, выглянув в окно баньки, хотела бежать узнать, в чем дело, но Федос удержал ее:

– Погоди, не ходи туда. Не лезь не в свое дело. Если надо, позовут.

Федосу и самому хотелось узнать, что за люди пришли в дом Макиенков, но крестьянская сдержанность останавливала его, и он тоже стал наблюдать через маленькое оконце, что творится во дворе. Когда же он увидел Галину с Таисией, вышедших из дома с детьми и узлами, до него дошло, в чем тут дело. Федос кивнул жене: «Пошли», и, наказав детям сидеть и не выглядывать, быстро вышел из баньки и пошел во двор. Они подошли к Макиенкам, стоявшим посреди двора и со страхом поглядывавшим на людей, суматошно сновавших вокруг них. Тут и Варвара поняла, что здесь происходит. Она заплакала, запричитала:

– Господи! За что же это такое?! Куда же это теперь вас с малолетними детьми-то погонят?!

– Погоди скулить! – крикнул на нее Федос. – Может быть, только имущество опишут.

– Да нет, – вздохнула Галина. – Сказали собираться. Увозят нас, – проговорила она дрожащим голосом и, не выдержав, расплакалась. – Ну, кому мы что плохого сделали? За что нам такое наказание? За то, что мужики у нас работящие, за то, что не пропивают все и хозяйство содержат в порядке. Люди добрые… – она расплакалась еще сильней, обращаясь к селянам, стоявшим за изгородью и смотревшими на все происходящее. – Да разве мы кому помешали жить? Почему же никто не заступится за нас?!

– Перестань, Галя! – оборвала ее Таисия. – Никому мы не помешали, а просто зависть черная заела кого-то, кому-то червем нутро выгрызла, вот и науськали на нас этих. – Она кивнула в сторону дома. – А люди что, они боятся друг друга. И не заступится никто за нас. Не плачь, не убивайся.

В это время, закончив процедуру описи имущества, из дома вышли все члены комиссии, а с ними дед Василь, Никита и Матвей. За воротами уже стояла подвода, в которую стали грузить все семейство Макиенко. Женщины опять завыли, заголосили заунывным плачем. Каревская подошла к Ищенкам.

– Вы-то чего воете? Эксплуататоров своих жалеете? Хватит, пожили они за ваш счет, теперь вы хозяева, а то ишь сами в каких хоромах жили, а людей, погорельцев, в баню поселили.

Варвара кинулась к ней в ноги.

– Миленькая вы моя, не увозите их! Они же ничего плохого не сделали. Да как мы без них жить-то будем?! Куда нам теперь податься?

– Поднимитесь, женщина. – Каревская с презрением посмотрела на Варвару. – Теперь вы здесь хозяева. Занимайте весь дом и живите. Советская власть дарит вам все это.

– Не надо нам ничего. – Варвара еще больше залилась слезами. – Не увозите их, у них же дети малые, пожалейте!

– Вот глупая женщина. Своих детей пожалей, а эти пожили, пожировали. Хватит, похозяйничали. – Каревская в сопровождении своего секретаря с портфелем подошла к бричке, взобралась на нее, скомандовала: – Поехали!

Воронов заторопил с посадкой. Он видел глаза многих сельчан, осуждающе смотрящие на него. Он никак не мог понять, почему и председатель колхоза, и парторг, и многие колхозники не согласны с выселением этих кулаков.

Перед тем как сесть на подводу, дед Василь оглядел всех односельчан, столпившихся вокруг, низко поклонился всем.

– Простите нас люди, если что не так. Прощайте, не поминайте лихом.

Заплакали женщины, стали концами платков утирать слезы. Потупились мужики, опустили головы. И опять ничего не понял Воронов. Как же так, ведь он освобождает село от семейства кулаков, а они не рады. Когда наконец-то и дед Василь уселся на подводу, махнул Воронов рукой, и все тронулись в путь.

Когда подвода отъехала от дома, все притихли, стали креститься и молча вздыхать. При выезде из села к ним присоединилась подвода с семьей Барковых. Скрипя тележными колесами, этот печальный обоз стал удаляться от села.

Никита с Матвеем сидели молча, опустив головы, и скрипели зубами от бессилия. В один день было разрушено все, что создавалось годами. Сегодня их лишили не только всего имущества, но и крыши над головой. Что ждет их в будущем? Куда их увезут? Эта неизвестность пугала больше всего.

А дед Василь, свесив ноги с подводы и слушая этот тягучий скрип несмазанных колес, вспомнил, как вот так же тридцать лет назад его с тестем увозили из родного села на Украине. Так же плакали их жены, умоляя не увозить кормильцев, так же по бокам подводы скакали всадники. Только тогда это были жандармы с шашками наголо, а сейчас красноармейцы в суконных шлемах с красными звездами, за которые воевали его сыновья, мечтая о свободной, светлой жизни, чтобы быть хозяевами на этой земле.

7

Когда затихли вдали плач женщин и скрип тележных колес, Ложкин задумчиво побрел домой. Злость и отчаяние овладели им. Ведь не кулаки же Макиенки, не мироеды.

«Господи! – обратился он мысленно к Богу и оглянулся, не слышит ли кто его мыслей. – Господи! Да куда же ты смотришь? Ведь не того раскулачивают. Это же наговор на них, из зависти к их добру, добытому потом и кровавыми мозолями».

Ложкин видел, что его мнение совсем не учитывали, хоть он и пытался как-то оправдать Макиенков. Донос, кем-то написанный в порыве зависти, оказался сильней его слов. Теперь еще и его, председателя колхоза, коммуниста, обвинят в защите «этих местных помещиков», как сказал представитель ОГПУ.

Придя домой, Ложкин с порога сел за стол и сказал, чтобы жена принесла самогонки. Пока она доставала бутыль, он, мрачный, как грозовая туча, сидел, не поднимая головы. Потом налил себе полный стакан, выпил залпом. Не закусывая, налил еще один, тоже выпил залпом и только после этого, занюхав хлебом, хрустнул огурцом. Зажевал слегка и снова, уставившись в одну точку, сидел молча и насупленно. Жена, видя его плохое настроение, осторожно спросила:

– Ну что, выселили этих кулаков?

– Что! И ты туда же?! – закричал Ложкин на жену, но тут же, спохватившись, махнул рукой. – А-а, все одно!

– Семен, что-нибудь не так? – спросила жена, с опаской поглядывая на мужа.

Он поднял голову, тяжелым взглядом долго смотрел на нее. Она видела, что он хочет ей что-то сказать, но не решается, и поэтому молча ждала.

– Все не так. Ты понимаешь, не то мы делаем. – Ложкин свернул самокрутку, прикурил и, глубоко затянувшись, продолжил: – Мы кого выселяли сегодня? Макиенков! Да работящей их никого у нас в селе и нет. Ты посмотри, как они своим горбом подняли эту землю, где ничего не росло. Мы ведь забрали у них хорошую землю, а дали овраги да камни, думая, что разорятся они и пойдут в колхоз. А что вышло? На бывшем их поле сейчас ничего не растет, а у них по всей балке урожай невиданный…

– Так люди говорят, колдовство это, – перебила его жена.

– Да какое, к черту, это колдовство?! Работать надо на земле! Ты посмотри, как они вкалывают все от мала до велика. Нет, не то мы делаем. Ой не то! Губим мы настоящего крестьянина, прогоняем его с земли. А кто остается? Дугины – эти пьяницы, лентяи и болтуны. Да у них в собственном дворе черт ногу сломит, а ты хочешь, чтобы они хорошо работали на колхозном поле. Да я больше чем уверен, что это Николка Дугин и написал донос на Макиенков. Уж больно радостный он вертелся там, когда их увозили.

К вечеру того же дня, как выселили Макиенков и Барковых, подул прохладный ветерок, и небо захмурилось, затянулось тучами. Быстро потемнело. Резкие порывы ветра прошумели в кронах деревьев, пронеслись над селом, как бы говоря: «Что же вы, люди, наделали? Опомнитесь!» Потом вдруг резко наступила тишина, и после этого громыхнуло где-то вдали, затем прямо над селом грянул удар грома и рассыпался раскатами в разные стороны. На сухую землю упали первые крупные капли долгожданного дождя. Затем небо прорвал, и полил такой ливень, что дороги сразу превратились в бурные потоки грязной воды.

Жители Семиозерок восприняли это по-разному: кто, перекрестившись, сказал: «Вот и дождались дождичка!», а кто с испугом глядел на небо, разверзнувшееся потоками такой долгожданной воды, что это казалось знамением, даже карой за содеянную несправедливость.

Несмотря на то, что все имущество Макиенков было описано и занесено в акт, все хозяйство еще до начала дождя было растащено по дворам. Ранее такая ухоженная усадьба, теперь представляла собой разоренное гнездо, где уже никогда не поселится ни одна живая душа. А налетевший ветер хлопал раскрытыми дверьми и окнами, гуляя по пустому, разграбленному дому и заглядывая во все углы, откуда было вынесено все, что наживалось годами и трудами праведными. Скрипели на входе незапертые ворота и калитка, амбары зияли через раскрытые двери пустотой и разорением. Зерно на подводах вывезли в колхозные склады, а остальное имущество растащили свои же односельчане. Не все, конечно, отнеслись одинаково к разорению «кулацкого гнезда». До этого никто ничего плохого не мог сказать ни о Барковых, ни о Макиенках. Все решила зависть тех, кто сам не хотел работать, кто в праздности и пьянстве не смог поднять своего хозяйства, а теперь думал поживиться и поправить дела за счет тех, кто год от года каждый день работал до седьмого пота, до кровавых мозолей.

Пройдет совсем немного времени – и незаработанное добро, политое чужим потом, все равно не пойдет им на пользу. Все это пропьется, пойдет прахом, и вскоре о последних «кулаках» забудут, только разоренная усадьба, пугая темными впадинами пустых окон, будет напоминать о подлости навета. Запруду в ту же ночь поднявшаяся вода прорвет и больше не будет рукотворного восьмого озера, и останется опять маленький ручеек, протекающий по дну оврага, как и много лет назад. Вскоре паводки разрушат остатки плотины и не останется и следа от творения рук человеческих.

8

Поздно вечером подводы с раскулаченными прибыли к паромной переправе. Конвоиры разрешили разжечь небольшие костры и сготовить ужин. Собрались все вместе – Барковы и Макиенки. Накормив детей и уложив их спать на подстеленные кожухи, взрослые еще долго сидели, обсуждая страшные перемены и гадая, что их ждет дальше. Спать не хотелось, но конвоиры приказали тушить костры и ложиться.

Наутро, переправившись на другой берег, двинулись дальше. В Благовещенске, на вокзале все раскулаченные в окружении конвоиров сгрудились семьями в ожидании посадки на поезд. Барковы расположились рядом с Макиенками. Никто уже не возмущался произволом, учиненным над ними. Старики тихо переговаривались, рассуждая, куда их теперь повезут. Никита с Матвеем стояли в окружении своих семейств, молча сжимая кулаки.

Подходили подводы, подвозя семьи таких же несчастных, оторванных от земли людей. Согнанные с нажитых мест, лишенные крова над головой и добра, нажитого поколениями, эти люди испуганно озирались по сторонам, не зная, что их ждет в ближайшем будущем. Конвоиры, молодые красноармейцы, щелкая семечками и сплевывая шелуху прямо на перрон, о чем-то весело переговаривались, поглядывая на раскулаченных.

Когда один конвойный, прохаживаясь по перрону, проходил мимо Макиенков, Галина со слезами на глазах обратилась к нему:

– Миленький, да что же это теперь с нами будет? Куда нас теперь?

– Куда, куда, – осклабился конвоир. – Вот вывезем за город да и расстреляем всех. – Непонятно было, то ли шутя, то ли серьезно сказал он это, но, увидев испуганные лица людей, повернувшихся к нему, расхохотался: – Что, испугались, кулачье? Попили нашей кровушки, пора рассчитываться за все!

– Ой, лышенько, что же теперь будет-то?! Да кому мы что плохого сделали?!

– Замолчи, Галя! – остановила ее причитания Таисия. – Не унижайся перед ними.

Ее слова задели конвоира. Он, разом изменившись в лице, подскочил к Таисии и закричал:

– Что, унижаться не будешь?! Гордые очень?! Ничего, выбьем эту гордыню из вас. В дерьме своем кататься будете, на коленях молить будете! Сволочи, контры недобитые! – Он замахнулся прикладом на Таисию.

Никита, не выдержав такого, подскочил к конвоиру и молча, со всего маху, ударил его кулаком в челюсть. Тот, охнув, опустился на землю. Подбежали другие конвоиры, схватили Никиту, окружили, хотели избить, но не успели. На шум подошел начальник конвоя.

– Что здесь происходит? Что за безобразия?!

– Да вот, товарищ начальник конвоя, арестованный ударил конвоира.

Тот повернулся к Никите, который с выкрученными за спину руками стоял, весь напрягшись, но не сопротивлялся, а молча ждал своей участи.

– Кто такой? Фамилия?

– Макиенко это, – ответил за него другой конвоир. – Братья Макиенки с семьями. Кулачье проклятое.

– Братья, говоришь? Где их сопроводиловки?

Ему подали бумаги. Посмотрев их, он зловеще усмехнулся.

– Этого смутьяна с семьей отправить на пристань, там как раз пароход грузится, а этих, – он показал на Матвея с семьей, – в вагоны. Поедут в разные стороны, чтобы больше не буянили. Отпустите его. – Он кивнул конвоирам, все еще держащим Никиту.

– Как же так, гражданин начальник? – Никита даже растерялся. – Мы же братья родные, нам вместе надо ехать. Не поедем мы в разные стороны, – решительно заявил он, упрямо мотнув головой.

– Что! Ты мне перечить?! Да я тебя!.. – Он выругался, сплюнул на землю. – Ну, погоди, кулачье проклятое, я сейчас тебя в такую дыру зашлю, что живыми вам оттуда не выбраться.

Услышав это, Таисия кинулась к нему в ноги.

– Детей хоть пожалейте!

– Детей? Каких детей? – Начальник конвоя удивленно посмотрел на Таисию, потом перевел взгляд на Настю с Полиной, испуганно стоявших рядом. Похотливо оглядел стройную Настину фигурку и с ухмылкой произнес: – Ничего, нам такие девочки нужны, пригодятся в дороге.

Таисия, вскочив, испуганно прижала к себе дочерей, пытаясь закрыть их собой от бесцеремонного взгляда начальника конвоя. Но тот, подозвав одного из конвоиров, дал ему сопроводительные документы на Никиту с семьей, что-то дописав в них, приказал немедленно посадить на подводы и отправить на причал.

Таисия кинулась прощаться с отцом и матерью. Никита повернулся к брату с отцом, растерянно посмотрел на них:

– Батько, что же делать?

Дед Василь тяжело вздохнул.

– Надо подчиниться. Это власть.

– Ну что ж, прощай, брат. – Никита крепко обнялся с Матвеем, потом повернулся к отцу. – Батько, вам надо ехать с Матюшей. Я слышал, что их повезут куда-то недалеко, на Зейские прииски. Так что давайте, батько, прощаться, вон уже по вагонам загоняют. – Никита крепко обнял отца, чувствуя, что видит его в последний раз, поклонился семейству Матвея, потом повернулся к Барковым: – Прощайте, Пантелей Кузьмич и вы, Евдокия Харитоновна. За Тайку и внучат не беспокойтесь, я их в обиду не дам.

Таисия, плача, с трудом оторвалась от матери. Конвоиры уже окриками загоняли всех в вагоны. Началась посадка. Вагоны подали товарные, но сейчас приспособленные для людей.

Никиту с семьей конвоиры оттеснили от родственников и, посадив на подводы, тут же отправили на пристань. Таисия беспомощно оглядывалась назад, пока подвода, на которой их увозили, не отъехала от вокзала. Она видела, как Никита, еле сдерживая себя, вцепился руками в край телеги, так что от напряжения побелели костяшки пальцев.

– Никитушка, что же теперь делать-то будем? – тихо спросила она, чтобы не услышали конвойные. – Дочек надо спасать.

– Полю-то они не тронут, мала еще, а вот за Настю страшно что-то.

Решение пришло неожиданно сразу обоим, как только они прибыли на пристань, где уже вовсю шла посадка на баржу таких же несчастных семей, сосланных в неизвестность. Люди обреченно поднимались по трапу, располагались с нехитрыми пожитками, которые им разрешили взять с собой, прямо на верхней палубе. Стояла сутолока и неразбериха, как при обычной посадке пассажиров.

Сойдя с подводы и оказавшись среди этой суматохи, Никита наклонился к Насте и тихо, но внушительно произнес:

– Слушай, дочка, меня внимательно. Ты уже большая и должна понимать, что мы едем незнамо куда и выживем ли мы там – неизвестно. Мы с матерью решили, что тебе лучше ехать не с нами, а с дядей Матюшей и дедушкой. А потом, как все утрясется, мы заберем тебя, – успокаивал ее Никита, видя растерянные глаза дочери. – Беги, доченька, назад на вокзал. Найди дядю Матюшу и скажи, что я послал тебя, объясни ему все.

Таисия, со слезами на глазах, быстро выбрала из пожиток какие-то Настины вещи, связала все это в узелок и подала дочери.

– Беги, Настенька, поживи пока с ними. Нельзя тебе с нами ехать. – Она обняла Настю, расцеловала ее заплаканное лицо и оттолкнула от себя. – Прощай, доченька, беги быстрей.

Страшно ей было отпускать дочку от себя, но еще страшней был взгляд начальника конвоя, когда он бесцеремонно разглядывал Настю, не скрывая своих намерений.

Когда Настя отбежала от своих, охранники в этой сумятице не обратили на нее внимания. Они в это время отошли от ссыльных и, о чем-то весело переговариваясь, стояли в стороне, не глядя на них. Настя в последний раз оглянулась на родителей и сестру, украдкой махнула им рукой и быстро пошла от пристани. Отойдя подальше, она побежала. Дорогу она запомнила, пока их везли на подводе.

Запыхавшись и еле дыша, Настя добежала до вокзала, но на перроне уже никого не было. Она, не таясь, подбежала к составу, где должен был находиться дядя Матвей с дедушкой Василем и дед с бабушкой Барковы. Но все вагоны уже были плотно закрыты. Настя побежала вдоль состава, задрав голову, чтобы хоть кого-то увидеть в маленьких окошках вагонов.

Пробежав вдоль всего состава, она так и не увидела ни одного знакомого лица, хотя из всех вагонных окон выглядывали люди. Настя в растерянности остановилась, не зная, что же делать дальше. Потом вновь побежала вдоль вагонов, но в это время состав дернулся, загремели вагоны, и поезд тихо тронулся с места. В отчаянии Настя заметалась по перрону. Она опять напряженно вглядывалась в окна уходящих вагонов, все еще надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо. Но поезд, набирая скорость, отходил все дальше от вокзала, вскоре последний вагон мелькнул перед ней, и наступила внезапная тишина…

– Эй, а эта чья осталась?! – услышала Настя окрик за спиной.

Не оглядываясь, она рванулась в сторону, кинулась со всех ног с вокзала, подальше от глаз охранников, привезших их сюда. Понимая, что она может и туда не успеть, Настя снова бегом, что было сил, помчалась на пристань. Задыхаясь, она добежала до Амура, но берег был пустынный, и только свежий ветер разносил по песку мусор, оставшийся после переселенцев. Без сил она опустилась на песок и расплакалась.

9

Долго сидела Настя на берегу в каком-то оцепенении, растерянная и испуганная от всего случившегося. Еще только вчера у нее был дом, где она родилась и выросла, мать, отец, сестра, и вдруг она осталась одна в незнакомом городе, где нет ни родственников, ни даже просто знакомых. Да и в городе-то она была всего несколько раз, когда отец брал ее с собой сдавать пушнину. Он получал тогда много денег, и они ходили по лавкам, по магазинам, покупали всем подарки, и было все весело, интересно. Настя с любопытством разглядывала большие красивые дома, людей, одетых не так, как у них, в деревне. Тогда ей город очень понравился. Сейчас же, оставшись совершенно одна в этом же городе, она испуганно сидела на берегу, не зная, что ей делать дальше, куда идти.

Уже стало смеркаться, и с Амура потянуло свежим ветерком. Настя поежилась от внезапно наступившей прохлады, поднялась с песка, отряхнулась, взяла свой узелок и, взойдя по трапу, ведущему от берега к улице, проходившей вдоль побережья, тихо пошла по ней. Хотелось есть, и, порывшись в узелке, она нашла там полкаравая хлеба. Отломив кусочек, стала жевать. Вкус домашнего хлеба напомнил ей о доме, которого больше нет у нее, об отце с матерью. Они-то думают, что она уехала с дядей Матюшей, значит, и искать ее сейчас никто не будет. От этого ей сделалось еще горше и обидней, слезы потекли из глаз, хоть она и крепилась, чтобы не расплакаться.

Так она шла по улицам, ела хлеб, отламывая его по маленькому кусочку и глотая вместе со слезами. Быстро темнело. Кое-где зажглись фонари, но все равно улицы были темные и страшные. Ноги сами привели ее на вокзал. Другой дороги в этом городе она и не знала. Освещенное здание вокзала как-то немного успокоило ее. В привокзальном сквере Настя нашла скамейку и присела на нее. Развернув узелок с вещами, нашла там вязанную кофту и надела ее на себя. Стало тепло и уютно. Привалившись спиной к скамейке, она, утомленная всем пережитым за день, крепко заснула.

Снилась ей мать, гремевшая ухватом в печи, от которой шел жар и вкусно пахло. Сестренка Поля все дергала ее за рукав и тянула играть, а она не хотела. «Отстань!» – закричала Настя и проснулась от собственного окрика. Предрассветная прохлада сковала ее тело. Но только она заворочалась, как послышалось какое-то рычание. Какая-то собака, очевидно, бездомная, как и она сама, вся лохматая так, что шерсть висела на ней клочьями, доедала хлеб, вытащенный из ее узелка. Настя замахнулась на нее, но собака только зарычала, не выпуская остатков каравая. Пока Настя искала какую-нибудь палку или ветку, чтобы прогнать собаку, та уже проглотила остатки хлеба и отбежала в сторону.

Собрав растерзанный узелок с вещами, Настя поднялась со скамейки и пошла мимо вокзала. Хотелось есть и пить, но хлеба уже не было, а кран с водой она вскоре нашла. Рядом с вокзалом стояла высокая водонапорная башня, и Настя увидала, как к ней подошла женщина с ведрами и набрала воды из крана. Настя подождала, пока женщина уйдет, подошла к башне и открыла кран, из которого тут же потекла холодная, как лед, вода.

Напившись, Настя еще сильней почувствовала голод. На вокзал идти она побоялась, там, кроме станционного служащего, еще никого не было. Светало, и она пошла обратно в город. Долго бродила, переходя с одной улицы на другую. Улицы с большими деревянными или каменными домами она разглядывала с интересом и любопытством, а вот улочки с одноэтажными домиками, рядом с которыми были небольшие сарайчики и огородики, напоминали ей ее деревню Семиозерки. Вот только в какой стороне ее село, откуда их позавчера вывезли под конвоем, она не знала. Да и к кому она там пойдет: вся родня, Макиенки да Барковы, были выселены и вывезены неизвестно куда. Вспомнив все это, она опять почувствовала себя такой одинокой, что чуть не расплакалась.

Неожиданно на одном из домов Настя увидела знакомую вывеску «Заготпушнина». Она вспомнила, как приезжала с отцом сюда сдавать шкурки, и веселый дядька дал тогда отцу много денег, сказав на прощание, чтобы тот заходил еще. И тогда Настя подумала, что, может быть, этот веселый дядька вспомнит ее. Она сама не знала зачем, просто сильно хотелось есть, а еще больше хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо в этом городе.

Поднявшись на высокое крыльцо, она дернула дверь, но та оказалась запертой. «Наверное, рано еще», – подумала Настя и решила подождать. Побродив около часа недалеко от «Заготпушнины», Настя дождалась, когда улицы наполнились пешеходами и наконец-то открылась заветная дверь. Поднявшись по ступеням, она вошла внутрь и огляделась.

– Девочка, тебе чего? Ты кого-то ждешь? – раздался за спиной голос.

Настя оглянулась. Знакомый дядька стоял и с любопытством весело смотрел на нее. Она растерялась и стояла молча, не зная что и сказать ему.

– Ты с кем пришла? – спросил он ее.

– Я одна, – чуть слышно произнесла Настя и, решившись, выпалила: – Дяденька, помните, в прошлом годе мы с батькой приезжали к вам шкурки сдавать? Из Семиозерок мы, – добавила она, видя, что он недоуменно смотрит на нее, не понимая, что она хочет.

– Ну и что с того, что приезжали? – Он пожал плечами. – К нам отовсюду едут.

Настя потупилась, не зная что и сказать дальше.

– Так ты одна или с отцом? – поинтересовался дядька.

– Одна. – Настя тяжело вздохнула.

– Как одна? Из Семиозерок? – удивленно переспросил он.

Настя опять замолчала, боясь рассказать правду. На глаза ее навернулись слезы и крупными каплями стали падать на пол.

– Погоди, не плачь. Ты что, одна в городе? А где отец?

– Батько с мамой и Полиной уехали вчера на пароходе, а дядя Матюша на поезде.

– А ты как же осталась? Потерялась, что ли? – все допытывался дядька, не понимая пока ничего из слов Насти.

– Не-е, я не потерялась. Мне батько сказал, чтобы я уезжала с дядей Матюшей и дедушкой. Я прибежала на вокзал, а их уже увезли. Я вернулась на пристань, а пароход тоже ушел, вот я и осталась одна.

– А куда это уехали твои родители?

– Не знаю. Дядька на вокзале сказал, что живыми они оттуда не вернутся, вот батько и отправил меня с дядей Матюшей, а я опоздала. – Настя еще сильней захлюпала носом.

– Да погоди ты, не реви. Уж не из раскулаченных ли ты?

Настя сквозь слезы молча кивнула.

– Так, вот теперь понятно становится. И давно ты в городе?

– Со вчерашнего дня.

– Вот оно что! Голодная, наверное?

Настя опять молча кивнула.

– Ну, хорошо, не плачь, что-нибудь да придумаем, – успокоил он ее. Полез в сумку, достал сверток, из которого вынул бутерброд и дал его Насте. Провел ее в другое помещение, где был склад пушнины, и указал на топчан, стоявший у стены. – Садись, поешь и отдыхай. Сейчас клиенты пойдут, я буду занят. Сиди здесь, а я что-нибудь придумаю.

Оставшись одна, Настя, усевшись на топчан, быстро съела бутерброд, пожалев, что он такой маленький. Долго сидела, вслушиваясь в голоса за дверью. Иногда входил ее знакомый дядька, развешивал полученную пушнину и снова уходил. Утомленная долгим ожиданием, Настя прилегла на топчан и заснула. Разбудил ее все тот же дядька.

– Девочка, вставай. Сейчас, пока обеденный перерыв, пойдем ко мне домой.

Настя, взяв свой узелок, покорно пошла за ним.

– Тебя как звать-то? – спросил он.

– Настя Макиенко.

– А меня зови дядя Федя. Сейчас идем ко мне домой, пообедаем и подумаем, что с тобой делать. Документов у тебя, конечно, никаких нет?

– Не-а. – Настя покачала головой.

– Ну, ладно, там видно будет.

Вскоре они подошли к большому трехэтажному дому, поднялись на второй этаж. Открыв ключом дверь, дядя Федя пропустил ее вперед и крикнул:

– Машенька, принимай гостей! Я не один!

Из комнаты вышла красивая русоволосая женщина с ровным пробором на голове и косами, уложенными на затылке. Одета она была в домашний халат. Улыбалась, и от ее улыбки Насте сделалось как-то спокойней.

– Это кого ты к нам привел? – удивленно спросила женщина, глядя на Настю.

– Потом расскажу, – ответил дядя Федя, снимая пиджак. – Мы будем вместе обедать. Зовут ее Настя. А это тетя Маша, – обратился он к Насте.

За обедом Настя старалась есть не спеша, чтобы не показывать, как она голодна. Аккуратно, по-крестьянски, подставляя под ложку кусочек хлеба, чтобы не капнуть на чистую красивую клеенку, которой был застелен кухонный стол. Тетя Маша, видя, что Настя все доела, подлила ей еще немного борща. Потом подала второе с большой котлетой, компот, и Настя наелась так, что еле встала из-за стола.

– Спасибо, – тихо поблагодарила она, опустив глаза.

– На здоровьичко, – весело ответила ей тетя Маша.

– Садись, Настя. – Дядя Федя кивнул ей на стул. – Понимаешь, Машенька, эта девочка из раскулаченных семиозерских. Отец ее каждый год мне пушнину сдавал. Я помню его. В общем, получилось так, что всю родню выслали неизвестно куда, а девочка осталась одна. Скитается уже вторые сутки.

– Так надо в приют ее определить.

– Машенька, а может быть, не стоит никуда ее определять? Пусть у нас останется. С Ванюшей нашим нянчиться будет, тебе же помощь. Как ты на это смотришь?

– Ой, Федя, я не знаю. А сможет она? У тебя младшие сестренки или братики есть? – спросила она у Насти.

– Да, Полина, но она с батькой и мамой уехала на пароходе. Я нянчилась с ней, когда она была маленькая.

– Ну, тогда ладно. Пусть, Федя, она остается у нас. И не надо нам няньку для Ванюшки нанимать.

– Останешься у нас или пойдешь в приют? – спросил Настю дядя Федя.

– Я не знаю. – Настя растерялась от того, как быстро решалась ее судьба.

– Ну, тогда оставайся. Слушайся тетю Машу, а я пошел на службу.

После уходя дяди Феди Настя молча сидела на кухне, не зная что ей делать дальше. Тетя Маша, видно, тоже не знала, о чем разговаривать. Когда же она, собрав тарелки со стола, решила помыть посуду, Настя сама разрешила эту неловкую, неуютную обстановку.

– Тетя Маша, а можно я вымою посуду? – робко спросила она.

– А не побьешь тарелки? Дома-то мыла посуду?

– Да. – Настя опустила глаза.

– Ну, давай помогай мне. Посмотрим, что ты умеешь. – Набрав в большую чашку горячей воды из кастрюли, стоящей на плите, тетя Маша подала Насте тряпку для мытья посуды и повелительно кивнула. – Начинай, а я посмотрю.

Благодарная этим незнакомым людям, приютившим ее, Настя, не обращая внимания на повелительный тон хозяйки дома, старательно терла тарелки, как когда-то ее учила мать, тщательно промывая каждую. Потом так же аккуратно вытерла их со всех сторон посудным полотенцем, посматривая на свету, чтобы не осталось ни пятнышка. Затем Настя перемыла все вилки и ложки, так же старательно протерла их. Тетя Маша молча смотрела на это и, когда Настя закончила, она убрала все в посудный шкаф. Сполоснув тряпку и хорошо отжав ее, Настя протерла клеенку на обеденном столе, снова сполоснула тряпку и, отжав ее, посмотрела на тетю Машу. Та кивнула ей, показав, куда повесить тряпку, и только после этого улыбнулась.

– Молодец, Настя. Сразу видно, что мама всему научила тебя. Вытирай руки и иди отдыхай.

Она отвела ее в комнату, усадила на диван и стала расспрашивать про отца, про мать. Расспрашивала не настойчиво, а как бы между прочим, и Настя, успокоенная ее тихим, ровным голосом, доверчиво рассказывала тете Маше о себе, о родителях, о Полинке, рассказывала о своих Семиозерках, о том, какой дом был у них, как они дружно жили всей родней в одном доме. Рассказывая обо всем, Настя осмотрелась. Ее поразило, что в доме много книг. Они стояли на этажерке в углу комнаты, на полках, на столе лежала раскрытая книга. Перехватив ее взгляд, тетя Маша спросила:

– Книжки читать любишь?

Настя молча кивнула.

– В школе-то училась? В каком классе?

– Шестой окончила, в седьмой перешла. – У Насти вдруг защемило в груди, ведь у нее нет ни сумки, ни учебников, ни тетрадок, ни даже ручки и карандаша.

– Хорошо училась?

– Да. – Настя пожала плечами, не понимая, какое это имеет значение сейчас, когда у нее ничего нет и будет ли она дальше учиться. Эта неизвестность пугала ее, настораживала, вселяя в ее детскую душу отчаяние и безысходность. Но тетя Маша неожиданно успокоила ее:

– Это хорошо, что ты неплохо училась. С первого сентября пойдешь в седьмой класс. У нас школа рядом с домом. Я отведу тебя туда. А портфель, учебники – это все купим, время еще есть. Только учись хорошо.

От этих слов у Насти отлегло от сердца. Она с благодарностью посмотрела на тетю Машу.

– Я буду стараться, обещаю.

Неожиданно из другой комнаты послышался детский плач.

– Ну, вот и наш Ванюшка проснулся. – Тетя Маша резво поднялась с дивана, – Пойдем, посмотришь.

Они прошли в небольшую комнату, где в детской кроватке стоял годовалый карапуз, держась ручонками за ограждение, и негромко хныкал. Увидев Настю, он замолчал и, широко раскрыв глаза, удивленно посмотрел на нее: «Это еще что за чудо такое?»

10

В это зимнее утро Настя проснулась раньше всех. За окном было темно, и в квартире стояла тишина. Все еще спали. В углу тихо посапывали в своих кроватках семилетний Ванюшка и трехлетний Саша. Настя лежала тихо, стараясь не шевелиться и не разбудить малышей. Она долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в предутреннюю тишину.

Настя часто вот так просыпалась по ночам и подолгу не спала, вспоминая свою не совсем удачную жизнь. Нет, Федор Иванович и тетя Маша ее никогда не обижали и относились к ней как к родной дочери. Все эти шесть лет, что Настя прожила у них, они старались сделать так, чтобы она чувствовала себя как дома. Федор Иванович к этому времени уже занимал пост в Амурском облисполкоме, заведовал отделом «Заготпушнины». Тетя Маша через три года, как Ванюшка подрос, родила еще одного мальчика, которого назвали Александром, Сашенькой. Настя мальчишек любила не просто как нянька, а как родных братьев, потому что дядя Федя и тетя Маша относились к ней как к члену семьи. Тетя Маша долго присматривалась к Насте, держала на расстоянии, но постепенно привыкла к ней и полюбила. Интересовалась ее учебой, ходила в школу на родительские собрания.

Настя видела, как к ней относились в этой семье, и была благодарна этим людям, приютившим ее, поэтому слушалась во всем своих новых родителей. Иногда тетя Маша забывалась и называла Настю «доченькой». Но, несмотря на все их старания, она все равно часто просыпалась по ночам: ее душу грызла тоска по отцу с матерью, по Полинке. Где они? Что с ними? Настя так ничего о них и не знала. Федор Иванович, попытался навести справки о ее родителях, но на его запросы о раскулаченных Макиенках заинтересовались им самим. Уж не родственниками ли они ему приходятся? С тех пор он оставил все попытки найти Настиных родителей, но документы ей Федор Иванович все-таки выправил как сироте.

Все эти годы Настя, проживая у дяди Феди и тети Маши, нянчила их детей, помогала по дому с уборкой, с готовкой, в то же время неплохо учась в школе. Окончив школу, пошла работать на швейную фабрику, мечтая поступить на рабфак. Но ее мечтам не суждено было сбыться.

Однажды ночью она проснулась от громкого требовательного стука в дверь. Не выходя из своей комнаты, она слышала, как дядя Федя открыл дверь и в квартиру вошло много людей. О чем они говорили, она не разобрала, но услышала причитания тети Маши и, не выдержав, вышла из своей комнаты.

По квартире ходили какие-то люди, зачем-то рылись в вещах. Дядя Федя стоял какой-то растерянный, полуодетый и пытался объясниться с одним из вошедших в дом людей, очевидно, со старшим, но тот его не слушал, а отмахивался, как от назойливой мухи. Тетя Маша, прикрыв рот рукой, чтобы не кричать, застыла, как изваяние.

– А это кто такая? – спросил один из людей, увидав вышедшую к ним Настю.

– Сирота это. Живет у нас, – ответил Федор Иванович и торопливо добавил: – Чужая она, пришлая. Отпустите ее-то.

– Документы есть? – Он взял протянутый паспорт, полистал его и спросил у Насти. – Чем занимаешься?

– На фабрике работаю.

– Пролетарка, значит. Ну, свободна. Катись отседова…

Настя растерянно посмотрела на дядю Федю, потом перевела взгляд на тетю Машу, но они стояли молча.

– На фабрику иди, Настя, на фабрику. Там тебе помогут. – Федор Иванович как-то неловко махнул рукой, отправляя Настю.

Она все поняла.

– Дядя Федя, тетя Маша, вас-то за что? – тихо спросила она.

Федор Иванович пожал плечами, а человек, смотревший Настин паспорт, указал ей на дверь.

– Иди, девка, поскорей отсюда, а то и тебя прихватим.

– Дяденька, а как же Ваня с Сашенькой? Их тоже арестуете? – Настя вопросительно посмотрела на него.

– Как детей врагов народа их положено сдать в приют. Эй! Горпенко! – крикнул он солдата, стоявшего с винтовкой у двери. – Позвони-ка в приют. Пусть заберут этих молокососов, а то сейчас такой рев поднимут. – Он даже поморщился, представив, как будут плакать детишки. – Ну, а ты чего стоишь? – Он опять повернулся к Насте. – Я же тебе сказал, катись отседова, а то и тебя заберем.

Собрав свои нехитрые пожитки и связав их в узелок, Настя, опустив голову, вышла из дома. Но уходить она не спешила, отойдя в сторону, остановилась и наблюдала. Через какое-то время к дому быстрым шагом подошла женщина и, поднявшись на крыльцо, вошла в дом. Вскоре она вышла, ведя за руки плачущих Ваню и Сашеньку. Следом за ней на крыльцо, провожая ее, вышел один из военных, делавших обыск в квартире.

– Ну, все, иди. Сдашь детей куда надо.

– Надо было предупредить, что дети-то разного возраста, – недовольным тоном ворчала женщина. – Старшего надо в приют для школьников сдать, а малого в дом ребенка. Что же мне, теперь самой развозить их?

– Да веди ты их куда хочешь! Куда надо, туда и отведешь. – Военный повернулся и, распахнув дверь, вошел в дом.

Женщина со злостью посмотрев на ребятишек, дернула их за руки.

– У-у, волчата, пошли, что ли.

Настя подбежала к ней.

– Куда вы их ведете? – спросила она.

– А тебе-то что? Ты кто такая?

Я нянькой у них была.

Увидев Настю, ребятишки перестали плакать и с надеждой в глазах смотрели на нее.

– Все, отнянчилась, – грубовато ответила ей женщина. – Теперь государство будет воспитывать этих враженят.

– А мне навещать их можно будет?

– Приходи, не жалко. Ладно, пошли. – Она потянула за руку ребятишек, и те тут же заревели в голос. – А ну, цыть! Умолкли! – Женщина прикрикнула на детей и, сильно дернув их за руки, быстро пошла.

Спотыкаясь, ребятишки семенили за ней, оглядываясь на Настю и ничего не понимая. Как же так? Почему какая-то чужая тетка увела их из дома на глазах родителей, и те ничего не сказали ей, почему Настя тоже не забрала их от этой грубой женщины? А Настя стояла и молча смотрела им вслед, понимая, что она ничем не может помочь этим двум мальчишкам, ставшим для нее как родные братья. Она сама не знала, где ей придется сегодня ночевать и где вообще она теперь будет жить.

Смена у Насти начиналась с восьми утра, и она, погуляв немного, дождалась начала рабочего дня, пошла на фабрику. Пройдя в проходную, она попросила разрешения у вахтера оставить свои вещи у него в дежурке.

– Я после смены заберу, – заверила она вахтера.

– А чего это ты с вещами-то? Из дома выгнали, что ли?

– Не. – Настя замотала головой. – Дядю Федю и тетю Машу сегодня ночью арестовали, а ребятишек в приют забрали.

– Вон оно что! Куда же ты теперь пойдешь?

– Не знаю. – Настя пожала плечами. Она и правда не знала, куда ей идти после смены, где ночевать и где жить вообще.

– Ну, не отчаивайся, дочка, что-то да образуется.

Настя кивнула головой.

– Так я пойду?

– Иди-иди, а вещички пусть здесь полежат.

Пройдя в цех, Настя поздоровалась с девушками, села на свое место к швейной машинке. Всю смену она молча строчила, прошивая вырезанные по лекалу куски ткани. Работала, не задумываясь о том, что делает, но все швы у нее все равно ложились ровными строчками, аккуратно и красиво. Настя привыкла любую работу выполнять всегда добросовестно и с удовольствием.

После обеда к ней подошла мастер цеха Надежда Сергеевна, женщина уже в возрасте, строгая по работе, но ко всем работницам относилась, как к своим дочерям.

– Что у тебя случилось? Ну-ка, рассказывай, – сразу задала она вопрос в лоб.

Настя испуганно посмотрела на нее. Откуда Надежда Сергеевна знает, что у нее что-то случилось?

– Да не смотри на меня так. Ты же не виновата, что жила в доме у врагов народа. Наверное, и по дому была как служанка или нянька? Так что ли? – Мастер пытливо посмотрела в глаза Насте.

– Да, я раньше нянчилась с их детьми, но они не враги. Дядя Федя и тетя Маша очень добрые… – Настя хотела рассказать Надежде Сергеевне, как когда-то ее, бездомную маленькую девочку, приютили у себя эти добрые люди и как по-матерински относилась к ней тетя Маша, но, вспомнив о том, что никто не знает и не должен знать, что она не сирота, а дочь раскулаченных родителей, вовремя остановилась и замолчала.

– Ну ладно, не нам судить, враги они или не враги. Там разберутся. – Она пальцем показала куда-то вверх, под высокий потолок. – А насчет тебя я уже поговорила, – помягче добавила она. – После смены пойдешь в наше фабричное общежитие, там тебя поселят. Подойдешь к коменданту, он уже все знает. Поняла?

– Спасибо вам, Надежда Сергеевна. – У Насти от удивления, что так быстро решился ее вопрос, над которым она думала почти всю смену, навернулись слезы на глаза.

– Ну, все-все, хватит нюни распускать. Работать надо веселее, – бодрым голосом остановила ее мастер. – Все, девка, образуется. – Она весело подмигнула ей и пошла дальше между длинных рядов столов с машинками, над которыми склонились девичьи головы.

11

Первые дни, живя в общежитии, Настя после работы сразу же бежала к себе в комнату и старалась ни с кем не разговаривать, боялась расспросов, разговоров, хотя всем и так было известно, почему она перешла жить в общежитие. Но молодость и веселый, неуемный характер не позволили ей долго жить в затворничестве. Подружившись с девушками по комнате, Настя вскоре перезнакомилась почти со всеми в общежитии. Девчонки в основном были такие же, как и она, из деревень. Судьба по-разному привела на фабрику. Кто-то приехал в город на заработки, кому-то хотелось увидеть все прелести городской жизни, а у кого-то были и другие причины.

К Насте подруги по общежитию относились с уважением. Все-таки до этого она шесть лет жила в городской квартире. А как она попала в город из деревни? Дядя Федя научил ее всем говорить, что осталась сиротой и приехала в город. Никто из ее подруг даже и представить себе не мог, что у нее где-то есть отец и мать, сестра о которых она боялась сказать кому-либо. Никто не видел, сколько слез она пролила по ночам, вспоминая своих родителей, свой дом в Семиозерках.

С утра Настя опять веселая и неугомонная. Работа за швейной машинкой утомляла ее, поэтому она долго не могла усидеть на месте. Ее маленькая фигурка постоянно мелькала то здесь, то там. Со всеми она успевала перекинуться парой слов, кого-то выслушать, кому-то что-то посоветовать.

Первые полгода после ареста дяди Феди и тети Маши Настя по выходным навещала в приюте Ванюшку и Сашеньку. На это уходил весь день, потому что Ванюша был в детском доме, а Сашенька – в доме ребенка для малышей. Настя приносила им сладости, сидела полдня с одним, потом ехала к другому. Но однажды, придя в детский дом к Ване, она не застала его. Ей сообщили, что мальчика перевели в другой спецдетдом. Как Настя ни расспрашивала воспитателей и заведующую, ей так и не сказали, куда увезли Ваню. Ответ был один: «Дети врагов народа должны воспитываться отдельно». А вскоре и Сашенька пропал, его тоже куда-то увезли из этого дома ребенка.

После того как пропали мальчишки, ставшие ей такими близкими и родными, еще тоскливей стало на душе у Насти. По ночам к думам о родителях и сестренке прибавились мысли и о Ване с Сашенькой. Где они? Что с ними? Утром Настя вставала с тяжелой головой и шла на фабрику.

Работать Настя умела, не ленилась, поэтому, сидя за машинкой, забывала обо всем и становилась обычной веселой фабричной девчонкой. Работала Настя с огоньком, весь день не чувствуя усталости, и только к вечеру, вернувшись в общежитие, кое-как поужинав, валилась спать.

Так проходила неделя и лишь по субботам, когда рабочий день был короче обычного, наступал маленький праздник: вечером в фабричном клубе танцы. Коллектив на фабрике в основном женский, мужчин было очень мало. В цеху появлялись только наладчики станков, да и то в основном это были старые мастера. Были среди них и несколько молодых ребят. Поэтому на танцы приглашались парни со всего города.

Гармонист-виртуоз играл любые мелодии, залихватски перебирая кнопочки своей старенькой «тальянки», успевал подмигивать танцующим девчатам. Пришедшие парни были нарасхват, многим девушкам не хватало пары и они танцевали друг с другом. Часто объявлялся белый танец. Тут надо было не зевать, не то уведут твоего кавалера, а потом с кем он пойдет танцевать, кого выберет, остается только гадать.

Настя уже научилась танцевать и вальс, и танго, и входящий в моду фокстрот. Парни ее приглашали, но сама она пока не могла остановить свой выбор на ком-нибудь из них. Подруги недоумевали: «Что, Настя, так и не нравится никто?» Она смеялась и старалась как-нибудь отшутиться. Как она могла сказать им, что нравится ей парень, но его здесь нет. Не ходит он на танцы, да и старше ее лет на десять.

Настя давно поняла, что влюбилась в фабричного художника Василия.

При появлении в цеху его высокой, широкоплечей фигуры сердце у нее замирало, и она опускала голову, склоняясь над машинкой, чтобы ничем не выдать себя. А если он проходил по рядам, то она в это время боялась поднять глаза. Больше всего Настя боялась, что девчонки могли заметить это. Маленького росточка, худенькая, она рядом с ним выглядела совсем ребенком и, конечно, как ей казалось, он не замечал ее, даже проходя мимо.

Все девушки давно знали, что Василий не женат и живет один, снимает комнату где-то недалеко от фабрики. Кто только из девчат ни подкатывал к нему, но он почему-то ни с кем долго не гулял.

В небольшой подсобке, выделенной ему для работы, стояли терпкие запахи красок, растворителей, клея и свежеструганной древесины. Вдоль стены стоял верстак, где Василий сам строгал и сколачивал подрамники для стендов и лозунгов. Словом, мастер на все руки.

Пытаясь не упустить такого жениха, многие девчата ходили к нему в подсобку, после чего им казалось, что Василий только ее одну и любит. Но проходило время, и он быстро менял своих фавориток. Брошенным девушкам оставалось только тихо сохнуть по нему или искать себе нового ухажера. Так постепенно за ним укрепилась дурная слава гуляки и донжуана. Для Насти же, несмотря на все слухи и сплетни о Василии, он все равно оставался самым лучшим и самым красивым парнем. Она понимала, что после многих фабричных красавиц он ее просто не замечает, и поэтому даже не пыталась когда-либо заговорить с ним, привлечь его внимание.

В цеху Василий появлялся только по делу – повесить новый лозунг или заменить что-то на стенде о передовиках. Насте иногда казалось, что она чувствует затылком его взгляд, но обернуться не решалась. Однажды она все-таки краем глаза взглянула и увидела, что он, стоя в проходе, повернувшись в ее сторону, что-то рисовал у себя в альбоме. Девчата пытались взглянуть на рисунок, но он шутливо цыкнул на них, рассмеявшись, закрыл альбом и ушел.

Потом Настя все чаще стала замечать на себе его взгляд. Сперва она думала, что ей это показалось. Но в последнее время Василий нередко стал появляться в цеху без дела и почему-то всегда оказывался поблизости от нее. Настя думала, что он присматривается к кому-то из ее подруг, работавших рядом с ней, но Василий ни к кому не подходил. Однажды он остановился возле нее и долго смотрел, как она работает. Настя подняла голову и вопросительно глянула на него.

– Ловко у тебя получается. – Василий кивнул на ткань, выходящую из-под машинки.

Настя молча пожала плечами, хоть и поняла, что он пытается заговорить с ней. Сердце ее забилось, но виду она не подала, а еще ниже склонилась над машинкой, сделав вид, что очень сильно занята работой и не хочет отрываться на пустые разговоры. Василий, поняв, что разговора не будет, ушел.

Вечером, проходя через проходную, Настя заметила Василия, стоящего у выхода. По нему было видно, что он кого-то ждет. «Опять нашел себе кого-то», – с обидой подумала Настя и, отвернувшись, прошла мимо.

– Настя, подожди! – Он догнал ее и пошел рядом. – А я тебя жду.

Настя даже спотыкнулась обо что-то и чуть не упала от его слов, но Василий вовремя поддержал ее за локоть.

– Спасибо, я сама дойду. – Она дернула рукой, освобождаясь от него.

– Настя, ну, подожди. Я хотел только проводить тебя до общаги.

– Спасибо, я сама дойду. Дорогу еще не забыла.

– Зря ты так со мной, – обиделся Василий, – я же тебе ничего плохого не сказал.

Настя остановилась, подняла голову и удивленно посмотрела на него.

– Извини, Вася, я не хотела тебя обидеть. Наверное, просто устала за день.

– А ты на танцы в наш клуб ходишь? – неожиданно спросил он.

– Я-то хожу, а вот тебя что-то там не видно.

– А если я в эту субботу приду, пойдешь со мной танцевать?

– У тебя что, уже ухажерок не хватает? По-моему, ты этим не страдаешь, – съязвила Настя, сама не зная, зачем.

– Да ну их. У них все одно на уме – как женить меня на себе.

– А ты что, жениться еще не собираешься? – Настя, хитро улыбаясь, взглянула на него.

На этих нет, никогда. Вот если б ты согласилась выйти за меня…

– Я?! – Настя задохнулась от такого ответа, но, тут же справившись с собой, как можно равнодушней ответила: – Я вообще-то тоже замуж пока не собираюсь. Так что не подхожу я тебе. Придется тебе поискать что-то другое.

– Не-е. – Василий широко улыбнулся. – Я лучше тебя подожду.

От такого ответа и этой улыбки у Насти сердце заколотилось так, как будто хотело выскочить из груди и запрыгать от счастья, но она, игриво глянув ему в лицо, только и сказала:

– Ну, жди, Вася, жди. Я подумаю.

Так, препираясь, где шутя, а где всерьез, они дошли до дверей общежития. Остановились.

– Так ты придешь в субботу на танцы? – Василий выжидающе посмотрел ей в глаза.

– Приду, конечно.

12

С этого вечера закрутилась любовь у Насти с Васей-художником. В фабричный клуб на танцы он не любил ходить, тем более что там было много бывших ухажерок, до сих пор следящих за каждым его шагом и еще надеющихся на что-то. Поэтому они больше бродили по городу, в парке, строили какие-то неосуществимые планы. Потом допоздна засиживались на парковой скамейке, всегда на одной и той же, затененной густыми деревьями. Крепко обнявшись, целовались до опьянения.

Как-то Василий пригласил Настю к себе, но она тут же твердо заявила ему, что об этом он пусть перестанет и думать. Василий растерялся.

– Ты что, обиделась?

– Нет, Вася, я не обиделась, но к тебе не пойду. Слишком много наших девчат ходило к тебе. Я не хочу быть такой, как все.

– Что ты, Настенька. – Василий облегченно рассмеялся. – Ты и так у меня не такая, как все. И вообще, я бы хотел не вспоминать об этом. Мало ли кто у меня был до тебя, сейчас же, кроме тебя, мне никого не надо. Я же люблю тебя, Настя.

Услышав это, Настя обомлела от радости.

– Вася, это правда?

– Ну, конечно, Настюха, я уже давно влюблен в тебя. – Он обнял ее и, крепко прижав к себе, поцеловал.

Еле отдышавшись, Настя еще плотней прижалась к нему и чуть слышно проговорила:

– Вася, я тоже люблю тебя.

С того дня Василий стал каждый вечер дожидаться Настю с работы, провожал ее в общежитие, иногда заходил к ней в комнату. Девчонки тут же уходили по каким-то своим срочным делам, и они, оставшись одни, засиживались допоздна, пока кто-то из девчат не начинал покашливать за дверью. Настя спохватывалась и быстро выпроваживала Василия. Девчонки многозначительно поглядывали на нее, и Насте было смешно от того, что они подумывали про нее с Василием. Сказать им, что они с Васей просто целовались весь вечер одни в комнате, они не поверили бы, а разубеждать никого не хотелось, и Настя просто отмалчивалась.

Фабричные девчонки, знавшие Настю, отнеслись к ее дружбе с Василием по-разному. Кто-то порадовался за них, видя, что это любовь, кто-то, не поняв этого чувства, предупреждал ее: «Смотри, девка, догуляешься с этим бабником». Было много завистниц из неудавшихся поклонниц Васи-художника, уж они-то чесали языками направо и налево. Но Настя упорно делала вид, что ее совсем не трогают их язвительные шуточки и колкости.

Василию тоже доставалось от бывших ухажерок. Стоило ему встретить кого-нибудь, как тут же он слышал какие-нибудь насмешки в свой адрес. Как-то одна из «бывших» попыталась при нем сказать что-то нехорошее про Настю, но тут же увидала перед глазами огромный Васин кулак и тихое предупреждение: «Еще раз услышу такое про нее – удавлю. Про меня можешь болтать что угодно, а Настю не трожь!» Никто из посторонних этого не видел, но злые шуточки в Настин адрес тут же прекратились.

Василий понимал, что кулаком злые языки не остановишь надолго, поэтому, чтобы меньше было разговоров, он старался не подавать повода к разным сплетням и пересудам. У Насти надолго не засиживался, к себе не водил и вообще на людях они старались вести себя сдержанно, не выставляя напоказ свои отношения. Зато когда ненадолго оставались одни в комнате или уходили куда-нибудь в отдаленный уголок городского парка, все чувства, переполнявшие их, вырывались наружу, и они между поцелуями могли сказать друг другу все без утайки и оглядки.

Прошло время, и наступил тот день, когда Василий, не шутя, как когда-то, а вполне серьезно предложил Насте выйти за него замуж. У Насти сердце замерло от неожиданности, хоть она уже давно втайне мечтала об этом. Она опустила глаза, не зная, что и ответить, а в душе у нее все вдруг запело от радости. Василий растерянно посмотрел на нее:

– Настенька, ты почему молчишь? Или я сказал что-то не так? – Он обнял ее и прижал к себе. Она положила свою голову ему на грудь и замерла, услышав, как учащенно бьется его сердце. А Вася продолжал убеждать ее. – Настя, ты пойми, мы уже взрослые люди – что нам мешает жить вместе? Мы любим друг друга, а это главное для семейной жизни. Скажи, ты согласна выйти за меня замуж? – Он глянул ей в глаза и увидел, что они полны слез.

– Настя, ты плачешь? – испугался Василий. – Чем же я обидел тебя?

– Что ты, Васенька, не обращай внимания. Это женские слезы, а они бывают и от радости.

– Так ты согласна выйти за меня?

– Ну, конечно, Васенька. Только как-то все это неожиданно. Хотя нет, я сама думала об этом, но все равно… – Она помолчала немного, но, увидев его растерянные и одновременно ждущие ответа глаза, улыбнулась сквозь слезы. – Да согласна я, Вася, вот пойдем и распишемся. Господи! Хоть сплетничать про нас перестанут наконец-то.

В этот вечер они до поздней ночи пробыли в парке. Крепко обнявшись, сидели на своей заветной скамейке и мечтали, строили планы на будущее. А оно казалось им таким светлым и радостным. В какой-то момент Насте вдруг взгрустнулось. Она вспомнила про родителей, про сестру, угнанных куда-то далеко-далеко. Подумала, что вот она и замуж выходит без их благословения, а так не должно быть. Василий, заметив грусть в ее глазах, встревожился.

– Настенька, любовь моя, тебя опять что-то тревожит? Расскажи мне, – попросил он.

– Про батьку с мамой вспомнила и сестренку, Полинкой звали. – Настя замолчала, не зная, как Васе рассказать про них, а рассказать надо обязательно, у нее не должно быть никаких тайн от него.

Но Василий, зная, что Настя сирота, не стал расспрашивать, видя, что ей тяжело вспоминать об этом. Он только крепче прижал ее к себе и тихо прошептал:

– Не грусти, я теперь всегда буду с тобой.

Где-то за полночь Василий проводил Настю к общежитию. На прощанье они договорились, что в ближайшее воскресенье с утра пойдут в ЗАГС, распишутся и в тот же день Настя переедет жить к нему.

13

На следующий день, уже перед концом смены, к Насте подошла Надежда Сергеевна и, низко наклонившись к ней, тихо сказала:

– Сегодня в отделе кадров были товарищи из органов. Просматривали личные дела. Некоторые отложили и среди них твое. Готовься, завтра вызовут на беседу. Ты меня, девочка, поняла? – Надежда Сергеевна пристально посмотрела Насте прямо в глаза.

– Да. – Настя кивнула и вопросительно посмотрела на мастера. – Что же мне делать?

– Не знаю, решай сама, но запомни – я тебе ничего не говорила. Думай, девочка, думай сама.

До конца рабочего дня к Насте больше никто не подходил. Все было, как обычно. Задумавшись над тем, что же ей теперь делать, как поступить, Настя, опустив голову, прошла через проходную и, автоматически кивнув вахтеру, вышла на улицу.

– Настюха, ты что такая смурная? – Настя вздрогнула и остановилась. Перед ней стоял Василий и, широко улыбаясь, расставил руки, не пропуская ее. – О чем задумалась? Веселей смотри на жизнь – и все пройдет.

Настя посмотрела на него, не понимая, отчего это он такой веселый. Видно, что-то такое мелькнуло в ее глазах, что Василий вдруг присмирел и, взяв ее ладони в свои большие руки, внимательно посмотрел ей в лицо.

– Настенька, что случилось? Обидел кто? Ты только скажи, удавлю гада. – Настя покачала головой и вздохнула. – Что случилось-то? Расскажи, – допытывался Василий.

– Не надо, Вася, не спрашивай. – Настя испуганно оглянулась, не слышит ли кто их.

– Ты кого-то боишься? – перехватив ее взгляд, поинтересовался Василий.

Настя молча кивнула.

– Так, кажется, я начинаю кое-что понимать. Пошли. – Он решительно взял Настю за руку и повел за собой.

Пройдя в сквер возле фабрики, Василий усадил Настю на скамейку, сел рядом и, заглянув ей в глаза, настойчиво попросил:

– Ну, рассказывай, что случилось? И не бойся, здесь нас никто не слышит.

Настя долго сидела молча, не решаясь, как сказать Василию, почему она боится завтрашнего дня. Поймет ли он? Василий терпеливо ждал.

– Вась, ты понимаешь, я ведь всех обманывала. Я не сирота. Мои родители живы, только я не знаю, где они.

– А как же это получилось? – не понял Василий.

– Нас раскулачили, поэтому и скрывала, что я дочь врагов народа. Потом жила у дяди Феди и тети Маши, а их тоже арестовали. Сказали, что они тоже враги народа.

– Ну, что с этого? – не понял Василий.

– А то, что сегодня приходили из органов и смотрели личные дела в отделе кадров. С некоторыми завтра будут разбираться. Отложили и мое личное дело.

– А ты откуда это знаешь?

– Мне передали.

– Кто?

– Хороший человек, но я не скажу ни тебе, никому другому, кто мне про это сказал. – Настя слегка отодвинулась от Василия.

– Извини, Настенька, и не надо говорить об этом. А вот что же тебе теперь делать, надо подумать. – Достав пачку папирос, Василий вытянул одну, долго разминал ее пальцами, прикурил и, глубоко затянувшись, задумался.

Настя тихо сидела на краешке скамейки и молча смотрела на Василия, не зная, правильно ли она сделала, доверив свою тайну постороннему человеку. Хотя какой Вася посторонний? Наверное, никому другому она бы и не решилась все рассказать. Только чем он может ей помочь, она не знала. Докурив до конца папиросу, Василий щелчком отправил окурок в кусты и решительно взял Настю за руку.

– Так, слушай меня внимательно. Сейчас пойдешь в общежитие, соберешь свои вещи – и ко мне.

– Куда это, к тебе?

– На квартиру. Я тут неподалеку снимаю комнату… – Перехватив ее испуганный взгляд, успокоил ее. – Не волнуйся, переночуешь у меня, а я уйду к товарищу. Утром я провожу тебя на поезд. Поедешь в город Свободный, у меня там тетка есть. Поживешь пока у нее. Она у меня хорошая, я ей письмо напишу, передашь, она все поймет и примет.

– Вась, а если меня искать будут? – Настя с испугом посмотрела на него. – Поймают – хуже будет.

– Не поймают. Только никому в общежитии ничего не говори. Хотя нет, скажи, что тетка объявилась в Хабаровске и ты уезжаешь к ней. Кстати, вечером хабаровский поезд идет, и ты вроде бы на нем уедешь. А я даже подтвержу, что проводил тебя на этот поезд. Пусть тебя там, в Хабаровске, ищут, а ты утром поедешь в другую сторону. Не беспокойся, все будет хорошо. Не найдут они тебя никогда.

– Вась, мне неудобно как-то к твоей тетке ехать. Кто я такая, чтобы жить у нее?

– Ладно, не волнуйся, я все тетке напишу, она поймет и примет тебя, – успокоил ее Василий. Пошли, соберешь вещи – и ко мне, а утром я приду и провожу тебя на поезд. Не забудь, если кто спросит в общежитии, скажи, что сейчас уезжаешь в Хабаровск.

В общежитии Настя, пройдя в комнату, быстро собрала свои нехитрые пожитки в узел. В комнате никого не было и никто не задавал никаких вопросов, только на выходе вахтерша спросила:

– Куда это ты, голубушка, на ночь глядя с вещичками?

– На поезд, в Хабаровск к тетке еду, – как можно спокойней ответила Настя, хотя внутри у нее все дрожало от волнения и испуга.

– Вернешься-то скоро?

– Да. – Настя кивнула и быстро вышла из общежития.

На улице Василий, взяв у нее узелок, быстро повел в сторону.

– Пошли быстрей, будет лучше, если нас никто не заметит.

Пройдя дворами, он вывел ее на другую улицу, и вскоре они подошли к дому, где Василий снимал комнату.

– Кого это ты привел? – Хозяйка строго посмотрела на Настю, осматривая ее со всех сторон.

– Теть Вера, это Настя. Пусть она переночует сегодня здесь.

– С тобой, что ли? – Хозяйка еще подозрительней посмотрела на Настю.

– Нет, что вы. Я уйду к другу, а Настя здесь будет ночевать. Да вы не беспокойтесь, она только на одну ночь, а завтра пойдет жить в общежитие. Я уже договорился, – беззастенчиво врал Василий, преданно глядя хозяйке в глаза.

– Ну, если только на одну ночь, пусть проходит.

– Спасибо. – Настя, опустив голову, прошла вслед за Василием в его комнату.

– Располагайся. – Василий подал ей стул. – Я сейчас кипяточку спрошу у хозяйки, чаю попьем, да я пойду.

Пока он готовил чай, расставляя на столе чашки, нарезая хлеб, полкруга колбасы, Настя молча сидела и разглядывала комнату. Все стены были увешаны какими-то рисунками. Неожиданно среди них Настя увидела себя, склонившуюся над швейной машинкой.

– Ой, это же я! – Она привстала со стула и подошла поближе, разглядывая рисунок.

Василий смущенно заулыбался.

– Да это я в цехе как-то рисовал. Смотрю, ты работаешь и даже не видишь меня. Вот я тебя и набросал на картоне.

Попив с Настей чаю, Василий пожелал ей спокойной ночи, сказав, что утром пораньше зайдет за ней. Выйдя из комнаты, он наткнулся на любопытствующий взгляд хозяйки. Боясь лишних расспросов, он опередил ее.

– Тетя Вера, вы, пожалуйста, не беспокойте Настю, она сегодня сильно устала, пусть поспит, а я рано утречком зайду за ней.

– Ладно, ладно, иди уж. Не узнать тебя, Василий. – Она покрутила головой. – То таких видных девах приводил, а тут какую-то пигалицу и так беспокоишься за нее.

– Теть Вер, она не пигалица, а самая лучшая девушка на свете.

– Понятно, влюбился, значит. Ну иди-иди, не беспокойся. Ничего с ней до утра не случится.

Утомленная дневными переживаниями, Настя, не раздеваясь, лежала на широкой кровати, смотрела в потолок и все думала, что же ее ждет дальше. Куда она завтра поедет? В незнакомый город, к незнакомым людям. А что она там делать будет? Где работать? От всех этих мыслей навалилась усталость, и она незаметно заснула.

14

Наутро, придя за Настей, Василий вручил ей письмо для тетки и, проводив ее на поезд, помчался на работу, чтобы никто ничего не заметил. Пройдя к себе в подсобку, он тут же принялся за работу, натягивая красную ткань на подрамник для очередного лозунга. Часов в десять к нему заглянула мастер цеха Надежда Сергеевна.

– Вася, ты Настю не видел? – Она пытливо посмотрела на него.

– А что такое?

– Да ищут ее. В отдел кадров вызывают. Так видел ты ее или нет?

– Сегодня не видел, потому что она еще вчера вечером уехала на хабаровском поезде.

– Как это уехала? Куда?

– Тетка у нее в Хабаровске объявилась, она уже давно собиралась.

– Понятно. – Надежда Сергеевна ненадолго задумалась, потом спросила: – Адрес не знаешь?

– Какой адрес? – Василий непонимающе посмотрел на мастера.

– Ну, тетки ее, конечно.

– Нет. – Василий покачал головой.

– Точно не знаешь? – Надежда Сергеевна, прищурив глаза, пристально посмотрела на него.

– Ну, точно, знал бы – сказал, – вроде бы обиделся Василий.

– Ну и хорошо, – почему-то с облегчением вздохнула она. – Я так и скажу в отделе кадров. И ты так же говори, если тебя будут спрашивать. Понял?

– Понял. – Василий кивнул и принялся за работу, как будто это известие его мало касалось.

«Странная женщина, – подумал Василий, когда Надежда Сергеевна вышла из его подсобки. – Вроде бы что-то знает, но не договаривает. Хитрит, наверное. Слава богу, что Настя уехала».

Только он обтянул подрамник и развел краску, как за ним прибежала посыльная из отдела кадров.

– Вася, тебя срочно к начальнику вызывают! – выпалила она, запыхавшись.

– Сейчас иду. – Он начал неторопливо собираться.

– Да быстрей давай, там из органов пришли. – Она оглянулась на дверь, не слышит ли кто. – Про Настю Макиенко спрашивают, – шепнула посыльная, снова оглянувшись на дверь. – Говорят, она дочь врагов народа.

– Ну, уж врага нашли, – усмехнулся Василий, выходя из подсобки.

– А что ты думаешь, – свистящим шепотом проговорила посыльная, – вон мастер из второго цеха, помнишь ее? Тоже маленькая такая, тихонькая, никогда голоса на девчонок не повысит, а на тебе… враг народа. Арестовали недавно.

– Ну, ладно, ладно, пошли быстрей, а то ждут же.

В отделе кадров кроме начальника и парторга фабрики находились еще двое военных.

– А, Василий, проходи. – Начальник отдела кадров повернулся к военным. – Вот наш художник Василий Воротников. Он-то наверняка знает, куда это Макиенко подевалась.

Василий, кивком поздоровавшись со всеми, вошел в кабинет и остановился, выжидающе глядя на товарищей из органов.

– Воротников Василий Иванович? – официальным тоном спросил один из военных.

– Да, это я.

– Вам сейчас зададут несколько вопросов. Вы должны будете отвечать только правду. Понятно?

Василий пожал плечами: что ж тут непонятного?

– Вы давно знаете Анастасию Никитичну Макиенко?

– Это Настю, что ли? – переспросил Василий, сделав глуповатое лицо.

– Отвечайте на вопрос, – более резко сказал военный.

– Я и отвечаю. – Василий сделал обиженное лицо. – Да как на фабрику к нам пришла, вот с тех пор и знаю.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Да вчера вечером. Я сам проводил ее на поезд.

– На какой еще поезд? – военный аж привстал со стула. – Куда она поехала?

– В Хабаровск вроде. Говорит, тетка у нее там объявилась.

– Адрес тетки? – резко спросил военный.

– А я откуда знаю. – Василий удивленно посмотрел на военного.

– Как фамилия этой тетки?

– Да откуда же я знаю, она мне не говорила. Да и зачем мне это? – Василий опять посмотрел на военного обиженным и удивленным взглядом.

– Плохо, товарищ Воротников, рядом с вами скрывался враг народа, а вы бдительность совсем потеряли.

– Это Настя-то враг народа?

– Да, гражданка Макиенко Анастасия всех вас тут обманывала. Никакая она не сирота, а дочь раскулаченных элементов. Родителей ее сослали куда надо, а она, видите ли, сбежала по дороге. Шесть лет скрывалась у таких же врагов советской власти, а как их разоблачили, то она перебралась к вам в общежитие, проводить антисоветскую агитацию. Вот так-то, – нравоучительно произнес военный.

– Ну, дела! – удивленно покрутил головой Василий.

– Да, такие дела. А ты, говорят, тут любовь с ней крутил? – Военный пристально посмотрел в глаза Василию.

– Да какая там любовь, так, проводил пару раз, да вчера вот она сама попросила проводить ее на вокзал.

– Плохо, товарищ Воротников, очень плохо. Небось и спал с ней? – Военный опять пристально заглянул Василию в лицо.

– Не. – Василий качнул головой. – У меня что, других баб нет? Вон сколько их на фабрике, одиноких.

– Ну ладно, – вроде бы успокоился военный и вдруг неожиданно спросил: – Так куда уехала гражданка Макиенко?

– Как куда, я же сказал в Хабаровск.

– Это мы уже слышали. Адрес, фамилия тетки? Быстро говори!

– Да откуда мне знать-то? Я же вам русским языком говорю, что не говорила она мне этого. Да и мне оно незачем. Уехала и уехала, что мне с того? Она же скоро вернется.

– Как вернется? Откуда знаешь?

– Она мне сама сказала, что на недельку к тетке поехала.

– На недельку, говоришь? Да нет, вряд ли она вернется. Кто-то предупредил ее, – военный повернулся к начальнику отдела кадров. – Кто-то из ваших предупредил. Перебери всех, но чтобы нашел того, кто предупредил. Ты начальник отдела кадров, а хлопаешь ушами и не чувствуешь, сколько врагов у тебя работает.

– Да я что, – униженно заглядывая в глаза военному, оправдывался начальник. – Как их разглядишь-то, кто враг, а кто нет?

– Бдительность надо не терять и постоянно быть начеку. – Военный повернулся к Василию. – Ну а ты что стоишь, как истукан, иди отсюда.

Василий спорить не стал, а, развернувшись, как бы не спеша, вразвалочку вышел из кабинета.

15

Поезд был местным и шел медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Пассажиры часто менялись, одни заходили, другие выходили, и поэтому никто не лез к Насте с разговорами и расспросами. Сжавшись в комочек, она сидела тихо, забившись в угол и положив на колени узелок с вещами. Никто не обращал на нее внимания, а ей казалось, что каждый пассажир, вновь вошедший в вагон, подозрительно смотрит в ее сторону.

Опустив голову, Настя искоса поглядывала на всех, ожидая, что вот-вот раздастся строгий голос и, назвав ее по фамилии, с издевкой спросит: «Что, бежать надумала? От нас не спрячешься!» Но все было тихо, никто не обращал на нее никакого внимания, и только мерный перестук колес навевал тревожные мысли. Куда она едет? Как там встретит ее незнакомая Васина тетка? Еще совсем недавно она была так беззаботна и счастлива. Будущее казалось ей таким веселым и радужным. Только позавчера они договорились с Васей, что поженятся и она все время будет с ним рядом. С каким счастливым и радостным трепетом в душе она ожидала вчерашний день… И что он ей принес? Разлуку с любимым и неизвестность впереди. Хотелось плакать и кричать от отчаяния и обиды. Почему она не может жить, как все люди, не таясь и не прячась ни от кого? Почему она вынуждена, как много лет назад, опять бежать куда-то в неизвестность и скрываться? Она же никому ничего плохого не сделала. Работала, как все, была активной, любила и хотела быть счастливой. Неужели этот злой рок будет преследовать её всю жизнь? Может быть, проще выйти сейчас в тамбур и выброситься на ходу из вагона? Тогда не надо будет ни перед кем оправдываться за какие-то грехи, которые она не совершала.

Чем ближе поезд подходил к Свободному, тем тревожнее были думы и все чаще приходила мысль покончить со всем этим одним разом. Когда поезд загремел по Зейскому мосту, Настя решилась. Резко встав, она, опустив голову и не глядя ни на кого, быстро пошла к выходу, словно боялась не успеть совершить то, что задумала.

Выйдя в тамбур, она услышала грохот колес по мосту, и это только подстегнуло ее. Входная дверь в вагоне оказалась запертой на ключ. Настя в каком-то иступлении дергала за ручку, и слезы отчаяния текли по ее щекам. Неожиданно мост закончился, и наступила такая тишина, что она враз успокоилась. За окном вагона в утренних лучах солнца мирно блестела речка. Какие-то мальчишки сидели с удочками под ивами, низко склонившимися над водой. Недалеко паслось стадо коров. Эта мирная картина навевала спокойствие, и даже перестук колес перестал вызывать тревогу, а принес на сердце легкость и успокоение.

Постояв еще немного в тамбуре, Настя немного успокоилась и, отворив дверь, стала пробираться между готовящимися на выход пассажирами к своему месту. Поезд замедлил ход и остановился на какой-то станции.

– Станция Михайло-Чесноковская! – громко объявил проводник.

Настя вздрогнула. Вася говорил, что после этой станции на следующей ей выходить. Как ее встретит Васина тетка? Что она ей скажет? Кто она такая? Настя опять разволновалась, но, нащупав в узелке свернутый листок бумаги с Васиным письмом, успокоилась.

Почти все оставшиеся в вагоне пассажиры стали пробираться с вещами к выходу. Завязав потуже узелок, Настя тоже приготовилась выходить. Неизвестность пугала ее, вселяя беспокойство в душе, но молодость и любопытство брали своё. Она старалась отогнать тревожные мысли, думая только о хорошем, вспоминая своего Васю и вечера, проведенные с ним. Когда же теперь она увидится с ним? Как он там? Ведь ее, наверное, уже ищут повсюду. А вдруг ее встретят на вокзале и арестуют? Настя беспокойно посмотрела в окно на проплывающие мимо поезда пригородные дома, огороды. Что ждет ее в этом незнакомом городе? Наконец поезд остановился, и ей осталось одно – выйти из вагона, а там будь что будет.

Выйдя из вагона, Настя остановилась в нерешительности. Яркое солнце приятно грело и успокаивало. Посмотрев вокруг, Настя облегченно вздохнула. Вокруг неё все куда-то спешили, никто не обращал на нее внимания. Все было ново, незнакомо, и это успокоило Настю. В этом городе никто её не знает, поэтому ей нечего и некого бояться. Лишь бы Васина тетка все поняла и приняла бы её.

Расспросив прохожих, Настя по адресу, который ей дал Вася, быстро нашла дом, где жила тетка. За невысокой оградой из штакетника стоял небольшой приземистый дом из кругляка. Двускатная крыша из дранки делала его похожим то ли на гриб боровик, то ли на сказочную избушку на курьих ножках. Здесь же, за оградой, был небольшой ухоженный огородик с ровными прополотыми грядками. У крыльца дома росли цветы. Все это было похоже на сказку, и Насте показалось, что сейчас откроется дверь, выйдет добрая старушка-волшебница и, приветливо улыбаясь, позовет ее в дом.

Переведя дух, Настя осторожно постучала в калитку. Подождав немного, постучала еще настойчивей.

– Иду-иду! – раздался приятный голос, и Настя увидела невысокую пожилую женщину, спускающуюся с крыльца. – Что же ты, милая, стучишь? Заходи, у меня открыто. – Открыв калитку, женщина пропустила Настю вперед. – Походи в дом, там и поговорим.

Настя нерешительно поднялась по скрипучим ступеням и остановилась.

– Ну, чего же ты боишься, проходи.

Настя подождала, пока женщина тоже поднялась на крыльцо, и спросила:

– Вы Варвара Кузьминична?

– Ну, конечно, это я. Я одна здесь живу, никого другого нет. А ты проходи в дом. – Открыв перед Настей дверь, она пропустила ее вперед и вошла сама. – Садись. Водички хочешь испить холодненькой?

Настя уселась на лавку и кивнула. Женщина ковшиком зачерпнула из запотевшего ведра и подала ей.

– Держи, попей холодненькой, только что из колодца. Жаркий день сегодня.

Сделав несколько глотков студеной колодезной воды, Настя успокоилась и, достав из узелка письмо, подала его Варваре Кузьминичне.

– Письмо, – удивилась та. – А от кого оно?

– От Васи.

– Вот оно что! Давненько не приезжал. Я уж соскучилась по нему. Как он там? Ой, да что это я все тебя расспрашиваю, он ведь, наверное, все в письме описал. Посиди, милая, я сейчас. – Она засуетилась по комнате. – Где-то очки запропастились.

Надев очки, Варвара Кузьминична уселась на табурет напротив Насти и принялась читать Васино письмо. Настя сидела тихо, не шелохнувшись, и, затаив дыхание, следила за выражением лица Васиной тетки. Прочитав письмо до конца, тетка вздохнула.

– Вот оно как получается. Значит, ты Васина невеста?

Настя молча кивнула.

– Ну что ж, зови меня тетя Варя, а тебя, значит, Настей кличут. Родители-то давно померли? – сочувственно посмотрев на неё, спросила тетка.

– Давно. – Настя опустила голову, поняв, что Вася даже тетке не написал, кто она такая.

– Ничего, Настенька, поживешь пока у меня, а там Вася подъедет. Что-нибудь да придумаем. Вот только не могу понять, почему Вася пишет, чтобы ты с месяц никуда на работу не устраивалась, а лучше бы дома сидела. – Она пытливо посмотрела на Настю, ожидая ответа, но та только ниже опустила голову, не зная что и сказать. Видно, поняв ее состояние, тетка не стала больше ни о чем расспрашивать.

– Ничего, девка, я пока работаю, огородик есть, проживем как-нибудь. Давай-ка обедать. У меня вон борщ свежий.

За обедом тетя Варя расспрашивала Настю о Васе: как он там живет, не болеет ли?

– Возвращался бы сюда. Как-нибудь прожили бы все вместе. Внуков бы мне нарожали. У меня своих-то детей не было, а Васятка как остался один, так мы его к себе и забрали. Родители-то его померли от холеры, еще в Гражданскую, да и я с тех пор одна бы куковала, муж-то мой помер, а Вася мне как сын родной. Маленький был – все болел. Ох и намучилась я с ним. А вот вырос и смотри, какой стал. Весь в отца своего, тот тоже был такой же высокий и крепкий. А в школе-то рисовал хорошо. Вон у меня все стены завешаны его рисунками. – Тетя Варя показала Насте на множество бумажных листочков с детскими рисунками, развешанных по стенам. – А потом поехал в Благовещенск учиться, да так там и остался, а я вот одна с тех пор…

Настя слушала тихий, успокаивающий голос тети Вари, и все тревоги, черные мысли постепенно отходили куда-то, умиротворенность заполняла ее душу, и она уже верила, что все будет хорошо.

16

Тетя Варя работала уборщицей в народном суде. Убирала по вечерам, поэтому весь день была дома, занималась огородом и небольшим хозяйством: несколько курочек с горластым петухом да дворовый пес Шарик, который почему-то даже не залаял на Настю при первом ее появлении во дворе, а только подошел, обнюхал и, развернувшись, ушел в свою конуру с независимым видом, стоит ли поднимать шум из-за какой-то девчонки…

Рано утром тетя Варя кормила свою живность и разговаривала с ними. Видно, долгая жизнь в одиночестве научила ее этому. С курами разговаривала ласково, называя их «мои хохлатушки» или «мои несушки», а петуха уважительно называла «хозяином». Он, видно, чувствовал это и с важным видом подходил к рассыпанному зерну и не спеша начинал клевать корм. Шарику отдельно не варила, когда сама садилась есть, то и Шарику накладывала в его миску. За едой разговаривала с ним, как с человеком, рассказывая ему обо всем, что случилось за день.

Теперь же, когда в доме появилась Настя, они вдвоем с Шариком слушали тетю Варю. Она все так же тактично ни о чем ее не расспрашивала, считая, что если надо будет, то сама расскажет. Единственное, о чем всегда допытывалась тетя Варя, так это о Васе, и Настя в который раз рассказывала о том, как и где он там живет, как работает.

Настя старалась во всем помогать тете Варе. На огороде теперь не было ни одной травинки, она все аккуратно прополола, курятник каждый день вычищала, во дворе все сложила, подмела, а уж в доме-то убирала, протирала каждый день. Тетя Варя даже сердилась на нее за это.

– Настенька, ты совсем не даешь мне ничего делать, так и разленюсь скоро, – выговаривала она ей, а про себя думала: «Какая хорошая невеста у Васятки, работящая, веселая, с такой он не пропадет».

Любую работу Настя выполняла быстро и весело, тихонько напевая что-нибудь. Наблюдая за тем, как Настя управляется на огороде и с хозяйством, тетя Варя как-то не выдержала:

– А ты, Настенька, не городская, где-то в деревне росла, наверное?

Настя кивнула и полдня молчала, боясь лишних расспросов. Тетя Варя, увидев это, не трогала ее больше, ни о чем не выпытывала, но вечером, когда пришла с работы и они сели ужинать, все-таки не выдержала:

– Настя, ты не обижайся на меня, старуху, да и Вася просил в письме ни о чем не расспрашивать тебя, но я же вижу, что у тебя на сердце какой-то камень лежит. Вот уже месяц ты живешь у меня, а я о тебе ничего не знаю. Ты меня не бойся, а расскажи, что у тебя за беда случилась. Может, и на сердце легче станет.

Настя и сама уже давно мучилась тем, что скрывает от тети Вари свое прошлое. Она видела, что Васина тетка относится к ней, как к родной, и обманывать её у нее больше не было сил.

– Тетя Варя, вы не обижайтесь на меня, я сама уже измучилась от этого. Мне на работу надо устраиваться, а я боюсь. Да и Вася сказал, чтобы не торопилась. – Помолчав немного, она тихо проговорила: – Ищут меня, потому и прячусь у вас.

Тетя Варя всплеснула руками:

– Да что ж ты, девонька, могла натворить такого, чтобы тебя искали?

– Ничего, тетя Варя, я не натворила, вы не думайте про меня ничего плохого. Обманывала я всех, потому и ищут. Не сирота я, а есть у меня и отец, и мать, и сестренка младшая, Полинкой звать…

– Так ты что, из дома убежала? – не понимая ничего, спросила тетя Варя. – Тебя что, родители обижали? А может, замуж выдать хотели за немилого?

– Что вы, тетя Варя, у меня родители самые лучшие, я их очень люблю, а вот с тринадцати лет скитаюсь по чужим людям. Из раскулаченных мы. Родителей сослали, а я с тех пор одна. – И Настя рассказала всю свою историю.

Рассказала про то, как девчонкой ночевала на улице, как жила у дяди Феди и тети Маши и что потом с ними стало. Рассказала, как попала на фабрику, где познакомилась с Васей, как они были счастливы и уже собирались пожениться. Поведала она тете Варе, как Вася придумал устроить ее побег, сказав, что она уезжает в Хабаровск, чтобы здесь ее не искали. Вот только получилось ли все, как они задумали? Этого Настя не знала, а писем от Васи все не было. Очевидно, он и сам боялся письмами навести на след Насти.

Тетя Варя слушала Настю молча, не перебивая и давая ей выговориться. Когда же Настя закончила свой рассказ, тетя Варя вздохнула и обняла ее за плечи.

– Ничего, девонька, я думаю, все обойдется. Здесь тебя никто искать не будет. Живи у меня и ничего не бойся.

– А если вас на работе будут спрашивать, кто я такая?

– Да я уж всем соседкам любопытным сказала, что жиличку к себе взяла, одной-то скучно жить. И на работе так скажу. Не тревожься, Настенька, все обойдется. Плохо, что вот от Васи писем нет, беспокоюсь я за него.

17

Письмо от Васи пришло только в сентябре. Он писал, что у него все хорошо, не болеет, расспрашивал у тети Вари, как дела, как здоровье и лишь в конце письма, как бы мимоходом, спрашивал: «Слышал, что ты постоялицу к себе взяла? Не обижай ее». Еще в конце приписал, что скоро, может быть, приедет в отпуск.

Прочитав письмо, Настя не обиделась, что Вася для нее не написал ни слова, она поняла, что он боится за нее. Вот только заскучала по нему еще сильней и, когда тети Вари не было дома, перечитывала Васино письмо, вглядываясь в его почерк, представляя себе, как он его писал. Хотелось увидеть Васю, услышать его голос, но у нее не было даже его фотографии. У тети Вари в комнате на стене висела рамочка под стеклом с фотографиями каких-то ее родственников и среди них была одна Васина. Худенький мальчик, широко раскрыв глаза, напряженно смотрел в объектив фотоаппарата. На вид ему было лет десять-двенадцать. Настя всматривалась в эту фотографию, пытаясь найти знакомые черты, но это был совсем другой маленький мальчик, а её Вася большой и сильный.

В начале октября тетя Варя неожиданно сильно простыла и заболела. Поднялась высокая температура. Всю ночь её мучил кашель. Настя поила ее чаем с малиной и медом, но кашель не проходил. Лишь к утру она заснула. Пока она спала, Настя пошла к соседке и, узнав, где находится поликлиника, пошла вызывать врача на дом. После обеда пришел врач, осмотрел тетю Варю, прослушал и сделал заключение: воспаление легких, надо везти в больницу.

Как тетя Варя ни уговаривала ее, что скоро все пройдет, Настя все равно по настоянию врача отвезла ее в больницу, пообещав, что будет каждый день навещать её. Уже в палате тетя Варя попросила Настю:

– Настенька, ты бы сходила ко мне на работу да сообщила им, что я приболела.

– Хорошо. – Настя согласно кивнула. – Зайду обязательно, не беспокойтесь.

Выйдя из больницы, Настя сразу же направилась к зданию суда. Подойдя к длинному одноэтажному рубленому дому с высоким крыльцом и вывеской «Народный суд», она вдруг остановилась, не решаясь войти. Настя уже не раз помогала тете Варе с уборкой, но тогда ее никто ни о чем не расспрашивал, достаточно было того, что тётя Варя представила ее как свою жиличку. А вдруг сейчас начнут её расспрашивать, кто она и откуда?

Постояв немного на крыльце, Настя, собравшись с духом, открыла большую тяжелую дверь и вошла. Тишина, стоявшая внутри помещения, немного успокоила ее, и она, подойдя к коменданту, сообщила ему, что тётя Варя заболела и не придет на работу. Комендант, Иван Григорьевич Морозов, мужчина средних лет, в это время сидел за столом и был занят какими-то бумагами. Услышав то, что Настя сообщила ему, он растерянно посмотрел на неё.

– Как заболела? А кто же будет уборкой заниматься?

Настя стояла молча, выжидающе глядя на него.

– Послушай, ты же постоялица Варвары Кузьминичны?

Настя молча кивнули, еще не догадываясь, к чему он клонит.

– А может быть, ты пока поработаешь вместо неё? Соглашайся. – Иван Григорьевич умоляюще посмотрел на Настю. – Ну, где я сейчас найду уборщицу?

Настя испуганно посмотрела на коменданта. А вдруг он потребует ее документы и выяснится, что она беглая?

– Ну, что ты молчишь? Тебя как звать-то?

– Настя.

– Ты где-нибудь работаешь?

– Нет. – Настя отрицательно качнула головой.

– Ну, тем лучше, тем более что работа только по вечерам, да ты же знаешь. Я видел, как ты помогала Варваре Кузьминичне. Так что давай, Анастасия, приступай к работе. Мы оформлять тебя не будем, просто поработаешь за Варвару Кузьминичну, пока она болеет. Договорились?

– Хорошо. – Настя облегченно вздохнула.

– Ну, тогда приступай. Сейчас как раз время уборки. – Опустив голову, комендант снова уткнулся в свои бумаги.

Пройдя в кладовку, где у тёти Вари хранились ведра, тряпки, веник с совком и другие принадлежности, Настя надела её рабочий халат, висевший здесь же и, взяв ведро, пошла за водой на колонку, что была за углом на соседней улице. В последнее время она часто приходила сюда помогать тёте Варе, поэтому все здесь ей было знакомо. Дело было под вечер, сотрудники уже собирались по домам. Узнав, что тётя Варя заболела, все приветливо передавали ей пожелания побыстрей выздоравливать.

В первую очередь Настя убралась в зале заседаний суда. Так всегда делала тетя Варя, и только потом, когда все ушли, она убралась в кабинетах. Сдав ключи коменданту, Настя, переодевшись, пошла домой.

Войдя в дом, она поёжилась то ли от осенней прохлады, то ли от одиночества и тоски, охвативших её. Не давая себе расслабиться, она растопила печь, поставила чайник на плиту и уселась на табурет, глядя на разгоравшийся огонь. Так она сидела долго, вслушиваясь в вечернюю тишину. В голову лезли разные мысли, воспоминания. О своих родителях, о сестренке она теперь вспоминала все реже и реже, больше думала о Васе, о себе, о том, как ей теперь жить. Не может же она всю жизнь вот так скрываться от людей. Где-то в глубине души она надеялась: вот приедет Вася и что-нибудь да придумает, как ей жить дальше.

Когда на плите загремел крышкой чайник, выплескивая кипящую воду, Настя очнулась от своих тягостных мыслей. Попив чаю с сухариками, она легла спать, погрузившись опять в гнетущие думы.

18

Тетя Варя проболела почти три недели, и только к ноябрьским праздникам ее выписали из больницы. Все это время Настя ходила за нее на работу. Перезнакомилась со всеми сотрудниками суда и чувствовала себя уже уверенней и спокойней. На работу тетю Варю она не пустила, хоть та и рвалась туда на следующий же день после выписки. Убедив ее, что она еще слаба после болезни, Настя до самого праздника ходила на работу сама.

Вечером седьмого ноября нежданно-негаданно приехал Вася. Тетя Варя была в доме, готовила ужин, а Настя в это время вышла во двор и, набрав охапку дров, только направилась к крыльцу, как неожиданно скрипнула калитка. Повернув голову, Настя увидала силуэт мужчины, входящего во двор. Но даже если бы это было в полной темноте, она все равно узнала бы своего Васю. От неожиданности Настя, вскрикнув, кинулась к нему, споткнулась обо что-то и упала, рассыпав поленья. Василий подбежал к ней, поднял, поставив на ноги, и обнял. Она ткнулась лицом ему в грудь и неожиданно заплакала. Василий растерялся.

– Настя, да ты что это? Что случилось-то?

– Ничего, Васенька, я просто сильно ждала тебя. – Она подняла голову, глаза их встретились, а губы сомкнулись в долгожданном поцелуе.

Тетя Варя ахнула, всплеснула руками, увидав Настю с Васей. Кинулась к нему, обняла и тоже расплакалась, но, быстро успокоившись, принялась ругать его за то, что так редко пишет.

– Мы с Настюшкой извелись тут, а он одно письмо за все время прислал и спокоен. Бессовестный ты, Васятка. Вот возьмем и не отпустим больше тебя. Хватит мотаться где-то. Пора бы и домой возвращаться, тем более когда тебя ждут здесь не дождутся.

– Тетя Варя, да я сам уже давно бросил бы все и вернулся, но нельзя пока.

– Это почему же? – не поняла тетя Варя.

– Пока нельзя мне возвращаться. Настю ищут до сих пор. Этот черт из органов несколько раз приходил и все расспрашивал меня: «Куда уехала Анастасия Макиенко? Наверное, письмо прислала? Где она сейчас?» Я, Настенька, потому и в письме-то для тебя ничего не написал. Ты уж не серчай. А вдруг они мои письма проверяют?

– Да что ты, Вася, я как прочитала письмо, сразу и поняла, что не дают тебе покоя из-за меня.

– Ну, все, хватит гостя томить. Давайте за стол. У меня уже все готово. – Тетя Варя быстро накрыла на стол, и они уселись. Василий достал бутылку вина, привезенную с собой, разлил по стаканам.

– Ну что ж, выпьем за встречу!

Ужинали шумно. Василий что-то весело рассказывал, все смеялись. Настя смотрела на него, забыв про все свои беды. Они снова были счастливы, как в последний день перед ее бегством из Благовещенска.

После ужина Настя с Васей пошли прогуляться. Им хотелось побыть наедине, наговориться о своем, рассказать друг другу, как они ждали этой встречи. Василий обнял Настю за плечи, и она доверчиво прижалась к нему, чувствуя себя спокойно, как никогда за все это время, пока жила здесь, вдали от него. Дойдя до парка, они вошли под кроны густых деревьев, где стояла полная тишина и, крепко обнявшись, целовались до изнеможения.

Вернулись домой поздно. Тетя Варя уже легла спать, предварительно постелив Насте на кровати, где она всегда и спала, а Василию на кухне, на полу. Услышав, как они вошли, она заворочалась в постели, заскрипела кроватью. Настя с Васей переглянулись и разошлись спать по своим местам.

19

После ноябрьских праздников резко похолодало. Целый день дул холодный ветер. К вечеру, как стало смеркаться, ветер утих, наступила тишина. На холодную, промерзлую землю полетели с неба большие искрящиеся снежинки. К утру все было покрыто белым покрывалом.

Настя с тетей Варей, вооружившись лопатами, весело переговариваясь, разгребали снег сначала во дворе, а потом за калиткой расчистили дорожку. Неожиданно Настя вспомнила, как когда-то давным-давно, когда она была еще маленькой девочкой, они выходили вот так же во двор разгребать снег всей большой семьей. Она вспомнила отца с матерью, сестренку Полинку, вспомнила дядю Матюшу с тетей Галей и их детей, вспомнила про всех и загрустила.

– Что, девка, пригорюнилась? – Тетя Варя сразу же заметила резкую перемену настроения у Насти.

– Да вот вспомнила батьку с мамой, сестренку, – вздохнула Настя. – Где они сейчас? Что с ними? Живы ли?

Тетя Варя остановилась, оперлась о лопату, помолчала, видно, вспомнила что-то свое.

– Ничего, Настя, не грусти. Даст Бог свидитесь еще. – Она вздохнула и неожиданно со злостью в голосе добавила: – А мы назло им выживем и будем жить. Все, заканчивай, пошли в дом…

Снег уже не таял, поэтому во дворе и в огороде никакой работы не было, и тетя Варя, не выдержав, вышла на работу. Настя продолжала ходить с ней, помогать ей с уборкой, но уже задумалась, что пора бы и ей самой найти работу. Сколько же она может сидеть на шее у тети Вари? Вася, конечно, оставил тете Варе денег, наказав при этом Насте, чтобы она какое-то время пока не устраивалась на работу. Он не стал рассказывать ни Насте, ни тете Варе о том, что его частенько вызывают и допрашивают о сбежавшей Анастасии Макиенко.

С работой всё разрешилось неожиданно просто. После Нового года в один из вечеров, когда Настя помогала тете Варе с уборкой, ее позвал к себе в кабинет председатель суда Иван Степанович.

– Послушай, Настя, ты где-нибудь работаешь или учишься?

– Нет, нигде. Я только тете Варе помогаю. – Настя отрицательно качнула головой, не понимая, зачем ему это надо знать.

Стараясь внешне не выдать своего беспокойства, она ждала, что вот-вот он спросит: «А не тебя ли это ищут повсюду? Не ты ли это сбежала из Благовещенска?» Но отрицательный ответ Насти даже обрадовал Ивана Степановича.

– Вот и хорошо, что так. Ты сколько классов окончила?

– Семь.

– Послушай, Настя, у нас секретарь суда Вера, да ты ее знаешь, вышла замуж за военного, а его переводят служить в другое место. В общем, увольняется она и уезжает. Может быть, ты пойдешь на ее место? Девушка ты грамотная, а как вести протоколы и прочие документы она тебе покажет.

– Я не знаю. – Настя даже растерялась от такого предложения

– Ты раньше где-нибудь работала? Трудовая книжка есть?

– Нет.

– Что, так нигде и не работала до двадцати лет? – Председатель удивленно посмотрел на нее.

– Я нянькой работала в одной семье, – соврала Настя, потому что ее трудовая книжка осталась на фабрике, в отделе кадров.

– А родители есть?

– Нет у меня никого. Детдомовская я, – опять соврала Настя, понимая, что правду говорить пока не стоит.

– Вот оно что. Ну, ничего, оформим тебя как положено, заведем трудовую книжку. Надо же когда-то начинать. Ты согласна?

– Да. – Настя растерянно посмотрела на него. – А я справлюсь?

– Справишься. Вера тоже пришла – ничего не умела делать. В общем так, пошли к Вере, она еще не ушла, бумаги в порядок приводит.

Выйдя из кабинета, Иван Степанович подошел к тете Варе, которая в это время, наклонившись над ведром, отжимала тряпку.

– Ну вот, Варвара Кузьминична, забираем мы вашу Настю, – радостно сообщил он.

– Как забираете? – Тетя Варя, уронив тряпку на пол, испуганно посмотрела на него.

– Работать будет у нас вместо Веры, секретарем.

– Ой, господи, а я то, дура старая, испугалась. – Тетя Варя облегченно вздохнула. – Ну, вот и хорошо, пора девке определяться где-то.

Войдя в кабинет секретаря суда, Иван Степанович с порога громко сообщил:

– Ну вот, Верочка, и замена тебе нашлась. Так что спокойно сдавай дела и поезжай со своим ненаглядным к новому месту службы. Когда отбываете?

– Через три дня.

– Вот и хорошо. За это время обучи Настю хотя бы основам делопроизводства, покажи ей, где и что лежит. Я думаю, она девушка грамотная, быстро разберется.

С Верой Настя была знакома с того дня, как в первый раз пришла помогать тете Варе. Иногда подолгу болтали о чем-то своем. Они были сверстницы, а так как в суде больше никого из молодых не было, то быстро подружились. Поэтому Вера даже обрадовалась тому, что Настя будет принимать у нее дела.

– Настя, так ты вместо меня будешь? Вот здорово. Я тебе все покажу. Ты не бойся, ничего сложного здесь нет.

– Ну, вот и хорошо. – Иван Степанович облегченно вздохнул. – Разбирайтесь тут сами, а завтра, Настя, принесешь паспорт, и Вера тебя оформит.

Когда Иван Степанович вышел, Настя испуганно посмотрела на гору папок, лежащих на столе,

– Вер, страшно, а вдруг не справлюсь?

– Справишься, не дрейфь. А это, – она кивнула на кучу папок, – это я из шкафов все повытаскивала, приводила в порядок. Сейчас мы вместе все это будем укладывать, а ты запоминай, где что лежит. Давай, Настюха, смелей.

Пока Настя с Верой раскладывали все папки по шкафам, тетя Варя, закончив уборку, заглянула к ним.

– Ну, как дела, Настенька?

– Нормально, Варвара Кузьминична, все в порядке, разбираемся, – ответила за Настю Вера.

– Домой-то скоро пойдете?

– Сейчас, Варвара Кузьминична. Хватит на сегодня, поздно уже. А завтра, Настюха, с утра будь здесь. Пошли по домам, а то мой благоверный уже, наверное, вернулся со службы, а у меня еще и ужина нет.

На следующее утро Настя отправилась в нарсуд. Пошла с радостью – наконец-то она будет работать… Но и со страхом, потому что прописка-то у нее в паспорте Благовещенская. Одно успокаивало ее – прописка была еще по квартире дяди Феди и тети Маши. В общежитии она так и не прописалась, все тянула что-то, а вот теперь это поможет ей, выписываться-то все равно надо.

Вспомнив про дядю Федю и тетю Машу, про их мальчишек, Настя взгрустнула. Где они сейчас? Что с ними? Скрываясь сама, она теперь не могла искать Ваню с Сашенькой, в то же время понимая, что отдаляется от них все дальше и дальше во времени и памяти. Она и про своих-то родителей и сестренку вспоминала в последнее время все реже и реже. Но иногда накатывала такая тоска, что хотелось и волком выть, и щенком скулить, а пожаловаться некому. Тетю Варю не хотелось расстраивать: что-то она в последнее время сдала сильно. Вот если бы Вася приехал насовсем, то ему бы она все рассказала, поплакалась бы…

Весь день Настя помогала Вере наводить порядок в канцелярии, разбираясь с бумагами. Потом Вера показала ей, как писать протоколы и другие документы.

– Вер, я же не запомню все это, – испугалась Настя. – А вдруг ошибусь?

– Да не бойся ты. Если что забудешь, то найдешь подобные документы и сделаешь так же, по той же форме, и все дела. Ты думаешь, что я, когда пришла, все знала? Точно так же постепенно научилась всему. Так что не дрейфь, а принимай дела.

– Подожди, Вера, не торопи меня. Дело в том, что у меня проблема с пропиской.

– Ерунда, скажешь Ивану Степановичу, и тебя тут же пропишут где захочешь.

– Да не в этом дело. Понимаешь, у меня прописаться есть где, но все дело в том, что я до сих пор не выписалась из Благовещенска.

– Подумаешь, – фыркнула Вера. – Это тоже не проблема. Пропишешься временно, а там что-нибудь придумаешь.

– А пропишут? – засомневалась Настя.

– Пропишут. Ты же живешь в частном доме?

– Да, у тети Вари.

– Ну и все. Пойдешь вместе с ней и домовой книгой в милицию и временно пропишешься у нее. Если в Благовещенск некогда будет съездить, то через два месяца продлишь временную прописку.

Успокоив Настю, Вера быстренько передала ей все дела, составила акт на передачу, напечатала приказ о своем увольнении и принятии на работу секретарем суда Анастасию Никитичну Макиенко. Потом пошли они на утверждение к Ивану Степановичу.

Увидев их, председатель суда обрадовался:

– Ну как, все в порядке?

Вера протянула ему акт и приказ на подпись.

– Разобралась со всем? – спросил Настю Иван Степанович.

Настя неуверенно кивнула. Председатель заметил это.

– Ничего, Настя, не расстраивайся. Если что и забудешь, подойдешь ко мне, подскажу. Не стесняйся. Ты поняла?

– Хорошо, Иван Степанович, я все поняла.

– Ну и хорошо. Идите, отдыхайте, уже поздно. А ты, Настя, завтра разбирайся с бумагами, посмотри еще раз, как правильно писать протоколы. В общем, готовься, через два дня суд.

Придя в секретарскую, Вера достала из сейфа свою трудовую книжку и сделала запись об увольнении.

– Давай свою трудовую книжку, – обратилась она к Насте.

– А у меня нет трудовой, – соврала Настя.

– А где же ты раньше работала?

– Нянькой была у одних людей.

– Ну, тогда сама заведешь на себя трудовую книжку.

Достав из сумочки свой паспорт, Вера раскрыла его и после штампа «Принят» поставила штамп «Уволен», проставила дату и расписалась.

– Доставай свой паспорт, – обратилась она к Насте.

Настя достала паспорт, раскрыла его и, к великому своему ужасу, увидала у себя в документе такой же штамп швейной фабрики «Принят», а штампа «Уволен» не было. Как объяснить все это, она не знала, ведь никому не расскажешь, почему она сбежала из Благовещенска. Но Вера отреагировала на это очень просто.

– Так ты же работала на фабрике, а говоришь – нянькой.

– Да я там всего неделю поработала, а потом ушла оттуда в одну семью.

– А что так?

– Платили больше, да и работа не такая утомительная, как на фабрике, где целый день, не поднимая головы, сидишь за машинкой.

– Понятно. Ничего, это мы сейчас поправим.

Взяв нарсудовский штамп об увольнении, Вера вырезала узкую полоску бумаги и заклеила ею название учреждения, оставив одно слово «Уволен» и дату. После этого она проштамповала этим штемпелем Настин паспорт. Размашисто написала дату увольнения и расписалась непонятной росписью, прикрыв пустое место в штампе.

– Вот и все, а ты боялась. А теперь ставим наш штампик, что ты принята на работу. Понятно? – Она рассмеялась. – Не горюй, Настюха, все в наших руках. Теперь ты секретарь Свободненского городского народного суда. Трудись!

Придя домой, Настя в изнеможении опустилась на стул и долго сидела, не шевелясь от внутренней усталости от такого нервного напряжения.

– Что-то случилось? – Тетя Варя обеспокоенно посмотрела на нее.

– Нет. – Настя покачала головой. – Все в порядке. Завтра выхожу на работу. Просто сильно устала.

20

Больше года Василия периодически вызывали в отдел кадров, и, как всегда, там его ждал человек из органов с расспросами о Насте. Каждый раз он задавал ему одни и те же каверзные вопросы вроде таких: что Настя пишет ему, как там погода в Хабаровске или когда Василий собирается поехать к ней в гости.

– Да не собираюсь я ехать к ней, – сердился Василий. – я уже и забыл бы про нее, если бы вы не напоминали.

– Ну да, забыл ли? – Товарищ из органов, хитро улыбаясь посматривал на Василия. – А отчего же с фабричными девчатами не гуляешь?

Василий опешил от такого вопроса. Они и это знают. Сделав безразличное лицо, он пожал плечами, усмехнулся.

– Да ну их. Не собираюсь я пока жениться, а у них одно на уме: чуть что – сразу в ЗАГС тащат, а я еще погулять хочу. Рано мне еще обременять себя семейными делами.

– Что, так ни с кем и не гуляешь? Мужик ты вроде здоровый. А может, заболел чем? – Товарищ из органов лукаво посмотрел на него.

– Да ну. – Василий отмахнулся. – Скажете тоже. – Чтобы поддержать игру, не им начатую, он решил врать напропалую. – Да есть у меня одна вдовушка…

– Кто такая? Где живет?

– Ага, так я вам и сказал. Отобьете еще ее у меня. Я что, всего лишь фабричный художник, а вы вон какой начальник…

– Ну, не прибедняйся. Колись, рассказывай, к кому ходишь. Мы ведь все равно проверим.

– Да ни к кому я не хожу, – обиделся Василий.

Товарищ из органов посмотрел на него непонимающе, и вдруг его осенило.

– Уж не к хозяйке ли своей квартирной подкатил?

Василий смущенно засопел, а тот расхохотался.

– Ну, ты даешь! Да она же лет на десять – пятнадцать старше тебя.

– Ну и что, она хорошая женщина. – Василий решил продолжать эту игру, видя, что она может избавить его от дальнейшей слежки. Главное, чтобы они поняли: про Настю он уже давно забыл.

– Ну, смотри, тебе видней. – Товарищ из органов понял, что Василий ничего не знает о сбежавшей Анастасии Макиенко, и потерял всякий интерес к нему. – Все, иди работай.

Придя к себе в каморку, Василий устало опустился на стул. Руки слегка подрагивали. Эти «беседы по душам» не давали расслабиться, напоминая каждый раз, что он постоянно находится под неусыпным наблюдением людей из органов, да, наверное, еще кем-то из своих «соглядатаев». На душе было мерзко. Хотелось бросить все и уехать в Свободный, где его ждала Настя. Но Василий понимал, что, пока он под наблюдением, ему нельзя не только уехать отсюда, но даже и письма Насте писать. Было обидно до слез, но другого выхода он не видел. Придется потерпеть, пока от него не отстанут. В этот раз он, кажется, убедил товарища из органов, что он уже забыл про Настю, что у него есть другая женщина. «Ну, не будут же они проверять, в какой постели я сплю – в своей или в хозяйской», – успокоил себя Василий.

21

К середине лета Настя загрустила. Вот уже полгода она работает в нарсуде. Вроде бы все хорошо: свои обязанности она освоила быстро. Иван Степанович не мог надышаться на нового секретаря. Любую работу она выполняла вовремя, протоколы всегда были аккуратно заполнены и подписаны, в делах был полный порядок.

Настя уже начала забывать про свои невзгоды, вот только уже второй раз она перепрописывалась у тети Вари и каждый раз со страхом ждала получения паспорта с новым штампом временной прописки. Но пока все было спокойно, и Настя, тут же забыв обо всем, весело порхала по коридорам суда из одного кабинета в другой, подписывая и утверждая бумаги, оформленные на заседаниях суда.

Вася уже давно не приезжал, а письма он не любил писать, да и то в целях конспирации для Насти там не было ни строчки. Вот она и загрустила. Может быть, Вася уже и забыл про нее, вон сколько ухажерок у него было до нее. Может быть, она напрасно ждет его, навязываясь в родню к тете Варе.

Тетя Варя видела все это, но не знала, как помочь Насте, а потом решилась. Написала Васе коротенькое письмо, в котором пожаловалась, что сильно заболела и некому даже воды поднести, а в конце письма приписала, что пора бы любимому племяннику и домой возвращаться, а то вдруг умрет, а дом не на кого оставить. Насте тетя Варя про письмо ничего не сказала, а отправила его и стала ждать.

Вася приехал через неделю. Заявился с вещами, веселый и шумный. Едва переступил порог, как тетя Варя обняла его и шепнула: «Про письмо Насте не говори». «Понял!» – ответил он взглядом. Повернувшись к Насте, он с сияющими глазами подошел к ней, крепко обнял.

– Настенька, я ведь насовсем приехал.

– Как насовсем? – не поняла Настя.

– Очень просто. Я уволился с фабрики. Буду здесь устраиваться на работу.

– Так ты больше никуда не поедешь? – Настя не поверила тому, что только что услышала.

– Ну конечно. Теперь мы всегда будем вместе, а поэтому… – Он выпустил Настю из своих объятий и, отступив на шаг, назад присел на одно колено. – Анастасия Никитична, в присутствии моей любимой тетушки я прошу вашей руки. – Он склонил голову, ожидая ответа.

– Ой, Васька, ну, ты и шут гороховый. – Тетя Варя всплеснула руками. – Наконец-то надумал.

Василий встал и подошел к Насте, растерянно смотревшей на все это.

– Предлагаю завтра, с утра, пойти в ЗАГС и расписаться.

Тетя Варя тоже слегка растерялась.

– Как же так, Васенька, а свадьба?

– Да ну ее, теть Варь. Нам и звать некого. Распишемся да и будем жить. Правда, Настя?

– Как скажешь, Вася. Я тоже думаю, что не стоит шум поднимать.

Ужинали шумно, весело. Вася рассказывал, что вот уже с год как его не трогали, не расспрашивали о Насте, поэтому он решил, что можно и уволиться. Да тут письмо вовремя пришло…

– Какое письмо? – не поняла Настя.

За столом повисла тишина, только часы-ходики тикали в углу. Настя ничего не понимала. Тетя Варя виновато посмотрела на нее.

– Настенька, прости меня, старую. Это я Васятке письмо написала, что болею сильно. Уж очень хотелось, чтобы он домой вернулся.

– Молодец, тетя Варя. – Василий подмигнул тетке. – Да меня без этого письма и не уволили бы так быстро. Я ведь это письмо в отделе кадров показал и тут же подал заявление по собственному желанию. У нас люди понятливые, в три дня меня уволили, и вот я здесь. Хотя, честно говоря, испугался. Я ведь и правда подумал, что вы заболели, а Насте некогда ухаживать за вами. Ну, слава богу, все хорошо. Эх, Настюха, и заживем же мы с тобой.

На ночь тетя Варя, как всегда, постелила три постели.

– Теть Варь, ну, наверное, одна-то постель лишняя уже. – Василий укоризненно посмотрел на нее.

– Нет, Васенька, – твердо заявила тетка. – Вот завтра распишетесь – и пожалуйста, а пока спи отдельно.

Василий расхохотался.

– Ну, теть Варь, ты даешь! Хуже тещи смотришь за мной.

– Да, а ты как хотел? Ты мне всего лишь любимый племянник, а Настенька за это время мне стала как дочь родная, так что терпи, я теперь буду тебе и за тетку, и за тещу.

На следующий день заседаний суда не было, и Настя с утра отпросилась у Ивана Степановича на весь день.

– Что-то случилось? – поинтересовался председатель.

– Нет, все хорошо. Я замуж выхожу, сегодня расписываться идем.

– Вот это да! – удивился Иван Степанович. – И за кого же?

– За Васю, тети Вариного племянника. Из Благовещенска приехал.

– И что, уже успели договориться? – не понял председатель.

– Да мы уже давно договорились, еще когда я в Благовещенске жила.

– А-а, ну, тогда все понятно. Ну что ж, желаю счастья. Вот только увезет теперь он тебя, – огорчился Иван Степанович.

– Нет, Вася насовсем приехал. Мы будем здесь жить.

– Чего ж ты стоишь, беги к своему суженому, – обрадовался Иван Степанович.

Настя выскочила на крыльцо, где ее ждал Василий. Уже подходя к ЗАГСу, Настя вдруг чего-то испугалась, прижалась к Васиному плечу.

– Ты что это? – Он нежно обнял ее. – Давай, Настенька, будем вступать в новую жизнь.

Процедура регистрации прошла быстро. Администратор ЗАГСа, женщина с пышными формами и высокой выбеленной прической, заполняя документы, спросила:

– Невеста фамилию будет менять?

– Да, обязательно, – ответил за Настю Василий.

Заполнив брачное свидетельство и проставив штампы в паспортах, администратор сухо поздравила их с законным браком, пожелав жить долго и счастливо.

Выйдя из ЗАГСа, Настя растерянно посмотрела на Василия.

– Это все, да?

– Все, Настюха, теперь ты моя законная жена. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мы сейчас пойдем в милицию, и ты сдашь свой паспорт на обмен и получишь уже с моей фамилией. Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Нет. – Настя пожала плечами.

– Да тебя же никто никогда не найдет под новой фамилией. Они будут искать Анастасию Макиенко, а ты Анастасия Воротникова. Все, Настенька, закончились твои злоключения.

Сдав паспорт на обмен, Настя с Василием, купив по дороге бутылку вина, не спеша пошли домой.

– Отметим наше семейное событие. Ты что загрустила, Настюха? – Василий заметил, что Настя идет какая-то притихшая.

– Батю с мамой вспомнила. Вот уже и замуж вышла, а они и не знают. Где они, что с ними? Живы ли?

– Ничего, Настенька, подожди немного. Мы найдем их. Я обещаю тебе, что-нибудь придумаем.

– Правда, Вася? – Настя с надеждой посмотрела на него.

– Ну, конечно. Потерпи чуточку, найдем мы твоих родителей. Еще и в гости поедем к ним вместе. Теперь у нас все будет хорошо. А главное – это то, что мы теперь всегда будем вместе.

Вечером, пока тетя Варя ходила на работу, Василий с Настей приготовили ужин, поставили на стол бутылку вина и уселись ждать тетку.

Увидев накрытый стол, тетя Варя пригласила на их маленькое торжество соседку – тетку Дарью, которая знала Василия еще с детства. За ужином Настя, выпив вина, раскраснелась, расслабилась. Ей и вправду показалось, что все напасти уже позади. Прижавшись к Василию, она сидела притихшая и счастливая.

Вскоре тетка Дарья стала собираться домой и позвала с собой тетю Варю:

– Пойдем, старая, нечего нам сегодня здесь делать. У меня переночуешь.

Когда женщины ушли, Настя еще сильней прижалась к Василию. Выключив свет, они долго сидели, тесно прижавшись друг к другу, и целовались до опьянения. Василий шептал ей на ухо, как будто кто-то мог их услышать:

– Настя, я такой счастливый. Я всю жизнь буду любить тебя.

– Васенька, я даже не представляла, что когда-нибудь тоже буду такой счастливой.

22

Весна пришла в этот год рано. К апрелю почти весь снег растаял. На улицах было сыро и слякотно, но это не портило молодым весеннего настроения. Настя уже не работала, потому что где-то к маю должна была родить. Сейчас по настоянию Василия она много гуляла по весенним раскисшим улицам. От дома далеко не отходила. Ходила осторожно, боясь поскользнуться и упасть. За последние месяцы она слегка располнела, да и сильно выступающий живот мешал ходить той стремительной походкой, к которой привыкла. Вася постоянно шутил: вот родишь какого-нибудь Илью Муромца. Солнце временами пригревало так, что не хотелось заходить в дом, и Настя, прикрыв глаза, поднимала лицо и долго нежилась под его теплыми лучами.

Нагулявшись, она шла домой, готовила обед и ждала Васю. Он работал художником в клубе железнодорожников. На обед всегда прибегал домой, расспрашивал Настю, как она себя чувствует, гуляла ли сегодня, что ела. Настя от его забот чувствовала себя почему-то неловко. Вася целые дни работает, особенно сейчас, перед майскими праздниками, а она сидит дома. Даже в последние месяцы беременности она все никак не могла ощутить себя будущей матерью, и поэтому Васины расспросы, его беспокойство она особенно не понимала. Тетя Варя в последнее время что-то сильно сдала, часто болела, но, как всегда, бодрилась, стараясь не показывать Насте своего состояния.

Первого мая Вася после демонстрации прибежал радостный.

– Настенька, мне после праздника отпуск пообещали, так что теперь я каждый день буду с тобой.

– Это хорошо, Вася, а то мне что-то в последние дни трудно ходить. Уж очень тяжелая я стала, – пожаловалась Настя.

– Так, может быть, тебе уже в больницу надо? – забеспокоился Василий. – Я сейчас «скорую» вызову.

– Что ты, Васенька, рано еще.

– А может быть, уже пора?

Настя рассмеялась.

– Придет время, я скажу тебе.

Сразу после первомайского праздника Василия отправили в отпуск, а еще через пять дней и Насте пришло время рожать. Целый день она что-то делала, потихоньку возилась на кухне, а к вечеру вдруг неожиданно ойкнула и опустилась на табурет.

– Вася, кажется, началось. – Она испуганно посмотрела на мужа.

– Так это же здорово! – Василий обрадованно засуетился. – Ты ложись и не вставай больше, а я побегу на почту и позвоню оттуда в «скорую».

Уложив Настю, он выскочил из дома и побежал через дорогу на почту, где был ближайший телефон.

Отправив жену в роддом, Василий нервно ходил по дому. Брался то за одно дело, то за другое, но все валилось из рук. Все мысли были там, с Настей. Тетя Варя шутя посмеивалась над ним.

– Ну что ты ходишь из угла в угол? Займись чем-нибудь.

– Теть Варь, а как я узнаю, что она уже родила? – допытывался у тетки Василий.

– Да очень просто. Пойди на почту и позвони в роддом.

Как это он не сообразил? Василий тут же выбежал из дома, но вскоре вернулся обескураженный.

– Почта закрылась. Теть Варь, что же делать? А вдруг что случилось?

– Да не волнуйся ты, все будет хорошо. Не она первая, не она последняя. Все бабы рожают, и ничего, а она у тебя девка шустрая. Все гуляла до последнего, не лежала и не ждала чего-то. Так что родит нормально.

Кое-как дождавшись утра, Василий звонить не стал, а побежал в роддом. В приемном покое на его вопрос: «Как там Воротникова Анастасия?» – буднично ответили, что родила еще вчера вечером мальчика. Василий обессиленно опустился на стоящий рядом стул.

– А могу я увидеть её? – Василий умоляюще посмотрел на дежурную медсестру.

– Нет, конечно. – Заметив его волнение, она успокоила его: – Состояние у нее нормальное, и малыш крепкий родился. Так что не волнуйтесь, папаша, а вот записочку можете написать. Я передам.

Усевшись за столик, стоявший у окошка передач, Василий стал быстро писать, что он очень рад, что очень беспокоился и что-то еще сумбурное и радостное. Свернув листок, он сверху написал: «Воротниковой Анастасии» и передал его дежурной.

Всю неделю Василий был в делах и заботах. Носил Насте передачи в роддом, покупал вещи малышу. По списку, составленному Настей, он заготовил все, что она написала ему.

В день выписки Насти с сыном тетя Варя вымыла и выскоблила все в доме. Колыбельку Василий, по совету тети Вари, подвесил у своей кровати, чтобы ночью, не вставая, можно было укачивать малыша. Все было готово, и наконец-то наступил тот момент, когда он помчался в роддом. По пути заскочил в нарсуд, сообщил, что Настя родила сына и сегодня их уже выписывают. Все кинулись шумно поздравлять Василия, передавать приветы Насте, а Иван Степанович неожиданно спросил:

– Так ты, Вася, когда будешь забирать жену с сыном из роддома?

– Прямо сейчас.

– А домой что – пешком пойдете? – Иван Степанович лукаво посмотрел на Василия.

– Я не знаю, – растерялся Василий. – Наверное, пешком.

– В общем так, – распорядился Иван Степанович, – бери мою машину и дуй в роддом. Отвезешь ее прямо домой. Понял?

– Иван Степанович, спасибо большое! – обрадовался Василий.

– Ну, «спасибом» не отделаешься. Скоро всем судом придем обмывать сына. Не сегодня, конечно, вот Настя оклемается немного, и придем.

Настя вышла к Василию похудевшая и уставшая, но с радостно сверкающими глазами. Обняв жену, Василий с трепетным волнением принял малыша на руки.

– Вот, Васенька, это наш Толик. – Настя, приподняв угол покрывальца, в которое был укутан малыш, открыла его красное личико, показывая мужу ребенка.

– А почему Толик? – не понял Василий. До этого он совсем не думал, как они назовут сына.

– А что, разве плохое имя? – Настя испуганно посмотрела на мужа. – А я уже его так называю. Тебе что, не нравится?

– Да что ты, Настенька, хорошее имя, просто неожиданно как-то. Я – отец и это мой сын Анатолий Васильевич. Здорово звучит, да?

– Конечно, Васенька, хорошо, только пойдем домой. Я так устала. Слабость какая-то.

– Мы не пойдем, а поедем, – радостно сообщил Василий. – Иван Степанович свою машину нам выделил.

– Ну, зачем же ты, Вася, людей побеспокоил? Мы бы и так потихонечку дошли.

– Да я зашел только сказать, что сын родился, а Иван Степанович, узнав, что сегодня тебя выписывают, сразу машину дал. Ничего, Настенька, зато быстро доедем до дома.

Усадив Настю в машину на переднее сиденье, Василий сам уселся сзади, бережно прижимая к себе сверток с сыном.

Дома, уложив сына в колыбельку, Василий с Настей склонились над ним, вглядываясь в спящее личико сына.

– На тебя похож, – прошептал Василий.

– А глаза у него твои. Вот увидишь, как проснется, – прижавшись к мужу, Настя еще тише прошептала: – Вася, я такая счастливая.

23

Отпуск у Василия пролетел быстро и незаметно, как медовый месяц. Окрыленный семейным счастьем, он носился то по двору, что-то делая, то по дому, постоянно ловя взглядом счастливую улыбку жены. Глядя на мужа, радостно и суматошно хлопотавшего по дому, Насте казалось, что теперь-то ничто не омрачит ее существования, никто не помешает ее долгожданному счастью, но… война внесла свои поправки в ее жизнь.

Война! Это слово неожиданно ворвалось в сознание всех людей, оборвав их планы, надежды, мечты.

Когда началась всеобщая мобилизация, Василия сначала не трогали, потому что клуб, где он работал, относился к железной дороге. Но через какое-то время повестки стали приходить всем, кто не работал непосредственно на подвижных составах.

Повестку принесли к вечеру, когда Василия еще не было дома. Ему предписывалось рано утром быть в военкомате, на сборном пункте «с вещами». Положив повестку на стол, Настя, взяв сына на руки, уселась с ним на кровать и стала кормить. Вскоре Толик заснул, но Настя продолжала сидеть, как каменная, немигающим взглядом смотря на стол, на котором неразорвавшейся бомбой белела маленькая бумажка, готовая разрушить ее семейное счастье.

Когда Василий пришел с работы, то сразу заметил, что в комнате не горит свет. Осторожно ступая, он вошел и сразу же увидел Настю со спящим сыном. По ее испуганному, застывшему взгляду он сразу понял, что что-то не ладно.

– Что случилось? – боясь разбудить сына, шепотом спросил Василий.

Настя молча указала на повестку, в полутьме белеющую на столе. Взяв в руки бумажку, Василий внимательно прочитал ее. Ни слова ни говоря, подошел к жене и, присев рядом, обнял ее и сына. Долго сидели они в темноте и молчали, каждый думал о предстоящей разлуке, которая будет, вероятно, надолго, а может, и навсегда.

Когда Толик, проснувшись, заворочался у Насти на руках, она, покачав его, осторожно положила на кровать. Василий встал, включил свет, прошелся по комнате. Он подошел к жене, обнял за плечи и заглянул в глаза.

– Это война, Настенька. Надо идти. Давай собираться.

– Вася, а как же я? – Глаза Насти были полны слез, но она не плакала, боясь разбудить сына.

– А ты будешь ждать меня. Я думаю, это ненадолго. – Василий попытался успокоить жену, хотя сам понимал, что война будет тяжелая и противник серьезный.

Не выдержав, Настя прижалась к мужу и, уткнувшись лицом к нему в грудь, тихо заплакала.

– Ну что ты, Настюха, все будет хорошо. Я вернусь и заживем еще лучше.

От его слов Настя еще больше разрыдалась, Василий совсем растерялся. Прижав ее к себе, он как мог успокаивал. Стукнула входная дверь. Вошла тетя Варя. Василий подал ей повестку. Тетя Варя, прочитав ее, подошла к племяннику и тоже обняла его.

– Эх, Васятка, Васятка, вот и пришел твой час. Ну, что ж. – Тетя Варя тяжело вздохнула. – Надо собираться.

На следующий день, рано утром, тетя Варя и Настя с Толиком пошли провожать Василия. Сына он нес на руках всю дорогу и только у сборного пункта передал его Насте со словами:

– Береги сына и себя, за теткой присматривай, старая она уже стала.

– Васенька, я буду ждать тебя. Сколько надо будет, столько и буду ждать, ты только возвращайся. – Не выдержав, Настя уткнулась в плечо мужа и разрыдалась.

– Ну, что же ты плачешь? Вернусь же я. Вот разобьем фашистов и вернусь.

Тетя Варя тоже не сдержалась и расплакалась.

– Ой, не увижусь я больше с тобой, Васенька. Чует мое сердце, не дождусь я тебя.

– Ты брось это, тёть Варя. Тебе еще надо за Настей да Толиком присматривать.

Только успел Василий подойти к столу и отметиться, как раздалась команда:

– Строиться!

Оглянувшись на Настю с сыном, Василий махнул им рукой и встал в строй. Настя, оцепенев, немигающими глазами смотрела на него. Когда раздалась команда: «Шагом марш!», вслед за строем новобранцев молча зашагала толпа провожающих, и так они шли до самого вокзала.

На перроне строй остановился. Послышалась команда: «Вольно! Разойтись для прощания!» Все смешалось, и Василий еле пробился сквозь толпу к своим. Взяв Толика на руки, он прижал его к себе одной рукой, а другой обнял Настю.

– Ну вот и все, сейчас будет отправление. Пора прощаться.

Когда над перроном, как гром, прозвучала команда: «По вагонам!», в толпе провожающих раздались отчаянный вой и плач. Василий крепко прижал к себе Настю с сыном.

– Ждите…

Оторвавшись от жены, Василий скрылся в двери вагона. Настя, окаменев, еще долго смотрела в этот темный проем, куда уходили мужчины. Неожиданно раздался длинный пронзительный гудок паровоза, вагоны дернулись. Толпа замерла, и только гул сцепки прокатился от паровоза в хвост состава. Поезд стал медленно удаляться. Колеса на стыках рельсов застучали все чаще и чаще. Вот простучал последний вагон, и внезапно наступила тишина. Настя все стояла и смотрела вслед ушедшему поезду, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

24

Все лето Настя разрывалась между работой и домом. Хотя за Толиком и присматривала тетя Варя, она все равно после работы летела домой, успевая по дороге заскочить отоварить свои и теткины карточки. Тетя Варя все свободное время возилась в огороде, понимая, что их ждет голодная зима. Хлеба по карточкам отоваривали все меньше и меньше. Сахар, крупу давали еще реже. Все шло на фронт.

От Василия пришло всего одно письмо, откуда-то из-под Новосибирска, где он проходил курс молодого бойца. В конце письма Василий просил пока не писать ему, потому что они уже ждали отправки на фронт. Обещал позже прислать весточку, как только прибудут на место. С тех пор писем не было. Настя крепилась, не показывая тревоги ни перед теткой, ни перед сыном. Старалась быть всегда веселой и жизнерадостной, но по ночам не выдерживала и плакала, уткнувшись лицом в подушку.

К зиме по карточкам стали отоваривать только хлеб, ни муки, ни крупы уже не выдавали. Хорошо хоть запаслись картофелем и овощами.

Всю зиму тетя Варя болела, но старалась не подавать виду. Настя часто замечала, как та стояла перед старой Васиной фотографией, висевшей на стене, и что-то шептала не слышно, одними губами. Письма от Василия так ни одного и не пришло, кроме того, первого, что он написал перед отправкой на фронт. Настя понимала: с ним что-то случилось, но не хотела верить в это, мысленно успокаивая себя тем, что Вася пишет ей, просто письма не доходят почему-то. С теткой старалась не говорить об этом, чтобы не расстраивать друг друга, хотя обе они понимали, что ничего хорошего ждать не приходится. Когда Настя одевала или кормила Толика, всегда приговаривала бодрым голосом: «Вот папа вернется с фронта и посмотрит, какой у него сын большой». Толик, как бы понимая её, что-то агукал в ответ.

Сорок второй год не принес ничего утешительного. Шла жестокая война, и во многие дома чаще приходили «похоронки», чем весточки от родных. К Насте в дом за все это время почтальон так ни разу и не заглянул. Томительное ожидание и неизвестность пугали не меньше, чем «похоронки». Настя крепилась как могла и только наедине с собой, чтобы не только тетя Варя, но и Толик не видели, как она плачет, давала волю слезам. Но где-то в глубине души все равно надеялась: Василий вернется.

Весной тетя Варя разболелась так, что уже слегла и не вставала. Температура была небольшая, но её постоянно мучил кашель. Настя с испугом смотрела, как та билась в кашле, отвернувшись к стене. Порошки, которые ей давали в аптеке, не помогали, тетке становилось все хуже и хуже. Она лежала в постели бледная и исхудавшая, обессилевшая от кашля. Настя, вернувшись с работы, моталась по дому, что-то напевая, переодевала Толика, стирала ему, варила ужин, всем своим видом показывая, что все хорошо – и тетя Варя поправится, и Вася скоро письмо пришлет.

Тетя Варя вздыхала:

– Ох, огород надо вскопать да рассаду сеять, а сил нет совсем. Настенька, занеси в дом ящички для рассады да землицы хорошей набери в них.

Настя делала все, что говорила ей тетя Варя. Занесла ящики, набрала на огороде оттаявшей земли, просеяла её, замочила семена и на другой вечер рассадила все, поставив ящики на подоконники, поближе к весеннему солнышку.

В один из весенних дней Настя после работы, как всегда, забежала в магазин, отоварила хлебные карточки и бегом домой. Открыв дверь, она не сразу поняла, что произошло – улыбаясь во весь рот и неуклюже передвигая ножки, прямо к ней шел Толик. Шел сам, никем не поддерживаемый. Настя в изумлении присела на корточки и протянула к сыну руки. Толик засеменил ножками быстрей, запутался и упал. Настя кинулась к нему, подхватила на руки и радостно закружилась по комнате.

– Тетя Варя! Вы видели, Толик пошел!

Не услышав в ответ голоса тетки, Настя подошла к ее кровати. Тетя Варя, тяжело дыша, чуть слышно прошептала:

– Настенька, плохо мне. Помираю, кажись.

Приложив руку тетке на лоб, Настя ужаснулась. От тети Вари исходил жар, как от раскаленной печки. Настя испугалась.

– Полежите немного, я за врачом побегу.

Опустив Толика на пол, Настя повернулась, собираясь уходить. Увидев это, малыш заплакал и потянулся к матери.

– Сыночек, ну, подожди еще немного, я быстро сбегаю за врачом и назад.

Когда Настя вернулась с врачом, Толик сидел у порога плотно прикрытой двери и тихо скулил, как обиженный щенок. Подхватив сына на руки, Настя кое-как успокоила его. Врач, осмотрев больную, прослушивал ее тяжелое, сиплое дыхание. Чем дольше он слушал, тем больше хмурилось его лицо. Закончив, он повернулся к Насте, молча стоявшей рядом и с испугом смотревшей на все это.

– Плохо дело у твоей тетки. Дыхание очень плохое. Боюсь, как бы не было воспаления легких да пневмонии. Я, конечно, выпишу лекарство. В больницу бы её, да сама знаешь, там сейчас военный госпиталь. Раненых класть некуда, а все везут и везут.

Как только врач ушел, Настя, быстро одевшись, побежала в аптеку. Было уже сумеречно, и пока она добежала до аптеки, стемнело. Какая-то женщина, повесив большой замок на двери, уже защелкнула его. Настя в испуге закричала:

– Подождите, пожалуйста, мне лекарство надо!

– А мне домой надо. У меня ребенок один дома. Раньше надо было приходить.

– Да не могла я раньше. Врач только что выписал рецепт. Ну, пожалуйста, откройте аптеку. У меня тоже сын дома с больной теткой. Ей очень плохо. Ну, пожалуйста.

Громко вздохнув в темноте, женщина принялась отпирать дверь. Войдя в аптеку, она включила свет и повернулась к Насте:

– Ну, давай, что там у тебя?

Настя подала рецепт и удивленно посмотрела на аптекаршу, которая оказалась молодой женщиной примерно одних лет с Настей.

– Ой, а я думала здесь тетка какая-та.

– Что, так плохо выгляжу?

– Да нет, в темноте-то не видно, – оправдывалась Настя.

– Да ладно, все мы сейчас красавицы писаные. Давай рецепт. – Посмотрев рецепт, она быстро нашла в своих ящичках какие-то таблетки и порошки, подала Насте. – Здесь еще микстура выписана, завтра зайдешь, где-то к обеду. А у тебя что, правда сын дома? Сколько ему?

– Годик вот только исполнился.

– А у меня дочка, тоже полтора годика всего-то, а вот одну оставляю дома. Тебя как звать-то?

– Настя.

– А меня Ирина. Муж на фронте?

Настя молча кивнула.

– И мой тоже. – Ирина тяжело вздохнула. – Ну ладно, завтра приходи. Побежали по домам, а то моя, наверное, вся искричалась одна.

Когда Настя вернулась домой, Толик, устав плакать, уже спал на полу, свернувшись калачиком. У Насти слезы навернулись на глаза, но, сдержав себя, она переложила сына на кровать и хорошо прикрыла одеялом, подоткнув края. Напоив тетю Варю лекарствами и приготовив для нее питье на ночь, она наконец-то прилегла сама.

Всю ночь тетя Варя, хрипло дыша, кашляла. Настя вставала то к ней, то к Толику, урывками засыпая, чтобы снова вскочить к больной тетке или успокоить сына, пока тот не заснет. Утром, накормив сына и напоив тетю Варю чаем с малиной, Настя побежала на работу.

Прошло несколько дней. Тетя Варя добросовестно, молча пила все таблетки, порошки, что давала ей Настя, приходила соседка тетя Дарья, приносила какие-то отвары, но больной лучше не становилось. Настя снова бегала к врачу. Тот, осмотрев тетку, только развел руками. И только тут до Насти стало доходить, что тетя Варя может умереть. Ей стало страшно. Ведь она может остаться совершенно одна с годовалым сынишкой. Как жить-то?

А от Васи так и не было ни одного письма. Где он, что с ним? Жив ли? Неизвестность пугала и в то же время как-то успокаивала её. Раз похоронки не было, значит, жив.

Ночью тете Варе стало совсем плохо. Она уже не кашляла, а дышала чуть слышно, с хрипом. Настя видела, что она задыхается, натирала ей грудь медом, поила отваром, но улучшения не было.

Всю ночь Настя металась по дому, не зная, что и предпринять. Под утро задремала, сидя на стуле, как вдруг что-то разбудило её. В комнате стояла тишина и только за занавеской мирно посапывал Толик, да не слышно было тяжелого дыхания тети Вари. «Спит», – подумала Настя, хотела встать посмотреть, но сон сморил её, и она, успокоенная, заснула.

Разбудил ее Толик. Проснувшись, он стоял в кроватке и хныкал потихоньку. Не включая свет, Настя взяла его на руки и подошла к кровати, на которой лежала тетя Варя. Какая-то неестественная бледность покрыла её лицо. Приложив руку ко лбу, Настя резко отдернула её. Лоб тёти Вари был ледяным от холода. Включив свет, Настя в испуге наклонилась к тётке и резко отпрянула, чуть не уронив сына. Тётя Варя не дышала, и мертвенная бледность уже покрыла её лицо. Без сил Настя опустилась на стул и зарыдала.

Два дня пролетели в похоронных хлопотах. Хорошо еще, что в нарсуде тетю Варю хорошо знали, все-таки много лет проработала, помогли, заказали гроб, да председатель где-то лошадь выпросил. Насте на эти дни отгул дал, чтобы проводить тетю Варю в последний путь.

Вернувшись с похорон, Настя, покормив Толика и уложив его спать, уселась рядом и задумалась. Как жить дальше? От Васи так и не было ни одного письма. Настя умом понимала, что ничего хорошего ей ждать не надо, но сердце сопротивлялось, не хотело понимать, все еще продолжало надеяться на что-то.

25

Зима сорок третьего года, как и все амурские зимы, была студеная и ветреная. В январе морозы доходили до сорока градусов, а иногда и ниже. В доме стоял холод: дров уже давно не было, гортоп не работал. Уголь выдавали только госучреждениям и госпиталям.

Когда во дворе было порублено и сожжено всё, что могло гореть, Настя в отчаянии полезла на крышу сарая, в котором когда-то тетя Варя держала курочек и поросенка. Уже второй год сарай пустовал, и Настя решила разобрать его на дрова. Взяв топор и приставив лестницу, она полезла на крышу, решив начать разборку сверху. Соседка, её ровесница, Маруся, увидев это, подошла поближе.

– Настя, ты чего это на сарай полезла? – полюбопытствовала она.

– Ой, Марусенька, замерзаем мы. Все сожгла, что можно было, даже табуретки в доме порубила на дрова. Ничего не осталось. Вот сарай разберу, думаю, до конца зимы дотянем.

– Погоди, спустись-ка вниз, я тебе кое-что скажу.

Когда Настя спустилась вниз и подошла к соседке, та заговорщицки огляделась и тихо сказала:

– Пойдем ночью с нами. Мы с бабами по ночам ходим за углем.

– За каким углем? – Настя непонимающе смотрела на неё.

– Да за обыкновенным углем. На гортоп ведь привозят уголь. Днем разгружают вагоны, а ночью там никого нет, кроме сторожей. Вот мы там под вагонами подползем и набираем в мешки.

– Так вы же воруете уголь? – Настя с ужасом посмотрела на Марусю.

– Да, воруем, а иначе замерзли бы уже давно. Смотри, подруга, я тебя не принуждаю, но подумай о ребенке. Замерзнешь ведь со своим пацаном. Еще только конец декабря, вся зима впереди.

Настя растерялась. Она никогда в жизни не брала ничего чужого, а тут залезть на государственный склад.

– А если поймают? – вслух подумала она.

– Да не боись, подруга. Мы уже несколько раз лазали туда. Сторожа спят ночью. Так пойдешь с нами или нет?

Настя в отчаянии кивнула.

– Ну, вот и хорошо. Жди. Где-то в полночь я приду за тобой. Калитку не закрывай да мешок приготовь.

Вечером, накормив Толика и поиграв с ним, Настя уложила его спать, закутав в одеяло. Долго сидела в темноте, иногда подходила к старым часам-ходикам и вглядывалась в циферблат. Время тянулось медленно. Толик тихо посапывал во сне, и Настя сама прилегла на кровать, не раздеваясь и боясь уснуть. Уже полузасыпая, услышала тихий стук калитки и вскочила с постели. Быстро накинув телогрейку, повязав платок и надев валенки, Настя взяла мешок, приготовленный с вечера, и, тихо закрыв дверь, вышла во двор. На улице стояло несколько женщин. Присмотревшись, она узнала Марусю и еще трех соседок, другие женщины были незнакомы ей.

– Пошли, бабоньки! – чуть слышно скомандовала одна из них.

Тихо передвигаясь, одна за другой, цепочкой женщины пошли в сторону станции. Дойдя до железнодорожного полотна, зашагали по шпалам. Маруся повернулась к Насте и вполголоса сказала:

– Иди за мной и нигде не сворачивай.

– Тяжело же по шпалам идти.

– Зато снег не скрипит, пути-то расчищают, а по снегу нас за версту услышат.

Так они дошли до гортопа. Настя, вся дрожа от волнения и страха, передумала все самые страшные мысли. Она первый раз в жизни шла на воровство, но, вспомнив о холодной избе, о сыне, закутанном в одеяло, и о том, что завтра будет совсем нечем топить печь, что их ждут долгие месяцы морозной зимы, немного успокаивалась.

Подошли к большим воротам, через которые составы с углем заходили на территорию гортопа для разгрузки вагонов.

– Пригибайся и ползком лезь под ворота, – прошептала ей Маруся. – На той стороне тоже не поднимайся, иначе заметят. Ты все поняла? Тогда ползи за мной, – шепотом скомандовала Маруся.

Оказавшись по другую сторону ворот, Настя боялась даже громко дышать. Хорошо, что далеко ползти не пришлось. Рядом со стоящими вагонами в темноте высились горы угля: черного, жирного, блестевшего даже в полной темноте, спасительного угля.

– Все, дальше не надо. Нагребай в мешок, – обернувшись к ней, прошептала Маруся.

Держа одной рукой мешок, другой Настя нагребала в него уголь, прислушиваясь, как в темноте, тихо, как мыши, женщины скребли рукавицами, набирая свои мешки. Ей все казалось, что вот-вот раздастся громкий окрик сторожей, и она, замирая от страха, переставала грести уголь.

– Ты что остановилась? – прошептала Маруся. – Давай быстрей набирай мешок, уходить надо.

Назад ползти было трудней. Тяжелый мешок приходилось волоком перетаскивать по шпалам. Только за воротами, встав на ноги, Настя почувствовала, как дрожат руки и ноги то ли от напряжения, то ли от страха. Маруся подошла к ней.

– Ну как, Настюха, жива или померла от страха? – тихо спросила она.

– Ой, правда чуть не померла. Страшно ведь.

– Ничего, привыкнешь. Давай помогу закинуть на спину, да идти надо.

Взгромоздив кое-как с помощью подруги мешок на спину, Настя пошла по шпалам назад. Шли молча. Слышно было только, как бабы сопят от напряжения. И лишь выйдя на дорогу, женщины расслабились. Сбросив тяжелые мешки на снег, они повалились рядом, отдыхая и подшучивая друг над другом.

После первого похода за углем Настя приободрилась. В доме – тепло, значит, зиму проживет. В течение зимы она еще несколько раз ходила по ночам на склады гортопа. Уже не боялась, не дрожала, как в первый раз. Единственное, что ее всегда беспокоило – это то, что Толик оставался ночью дома один. Вскоре и эта проблема разрешилась.

Однажды она встретила на улице Ирину, девушку из аптеки, где она когда-то покупала лекарства для тети Вари. У той тоже муж был на фронте, и дома оставалась маленькая дочь, ровесница её Толика. Ирина пожаловалась Насте на то, что в доме не осталось ничего деревянного: ни стола, ни табурета – все сожгла. Настя возьми да и расскажи ей, где она берет уголь. Предложила Ирине тоже пойти с ней ночью на промысел за углем.

– Страшно, – испуганно проговорила Ирина. – А вдруг поймают?

– Не поймают, – убеждала ее Настя. – Убежим. Там сторожа все старички хромоногие, они и бегать-то не могут. Пойдешь с нами?

– Наверное, пойду. Только куда мне дочку девать.

– А никуда. Будем по очереди ходить. Одна идет за углем, другая сидит с обоими детишками, а в следующий раз наоборот. Согласна так?

– Конечно.

– Ну и хорошо, да и мне теперь спокойней будет за Толика.

26

В конце февраля сорок четвертого года неожиданно закончились ночные походы за углем.

В одну из ночей, как всегда, пробравшись под воротами гортопа, женщины, тихо ступая по шпалам, подошли к вагонам, стоящим под выгрузкой. Пригнувшись, полулежа, все стали осторожно нагребать уголь в свои мешки. Неожиданно, как яркая молния в ночи, включился свет прожекторов и раздались громкие голоса. Но ни яркий свет, ни грозные окрики: «Стой! Стрелять буду!» не остановили женщин. Все бросились врассыпную. Побросав свои мешки с углем, женщины что есть духу помчались к выходу и, не останавливаясь, ныряли под большие ворота.

Насте было жалко бросать мешок и, замешкавшись, она не успела даже подняться с колен, как чьи-то сильные цепкие руки схватили её и приподняли с земли.

– Ага, попалась, воровка!

Бросив мешок, Настя прикрыла лицо руками, ожидая, что сейчас её начнут бить. Но охранники, поставив ее на ноги, повели к себе в сторожку, подталкивая в спину и покрикивая:

– Давай-давай, топай, воровка! Сейчас узнаешь, как красть народное добро!

Тусклый свет небольшой лампочки в сторожке ослепил Настю. Ей показалось, что сейчас на неё смотрит весь мир, а она стоит под лучами прожекторов на обозрении – вот она, воровка, расхитительница народного добра, за такое и к стенке можно!

Отняв руки от лица, она увидела сидящего за столом мужчину, лица его Настя в полутьме не разглядела, да и не до этого было. Слезы так и брызнули из ее глаз.

– Дяденька, отпустите меня, – запричитала она. – Я больше не буду.

– А это ты не нам, ты начальнику охраны расскажи, – пояснили ей сторожа, те, что привели ее сюда.

– Ладно, идите, охраняйте, – не поднимая головы, дал команду начальник охраны. – Я сам с ней поговорю.

Когда сторожа вышли, начальник охраны достал лист бумаги, карандаш, посмотрел на Настю и грозным голосом спросил:

– Кто такая? Фамилия?

– Настя, Воротникова Настя, – быстро проговорила Настя.

– Чего полезла на склад? – тем же грозным голосом допытывался начальник охраны.

– Дома холодно. Топить нечем, а у меня ребенок маленький. Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду, – взмолилась Настя, размазывая по щекам угольную пыль со слезами.

– Все вы так говорите, как попадетесь, – проворчал начальник охраны. – Вот запру тебя сейчас в кладовую, а утром милиция приедет и быстро разберется с тобой. По законам военного времени, знаешь, сколько тебе светит за воровство государственного имущества? Минимум десятка, а то и расстрел.

Настя так и обомлела от ужаса. А как же Толик? Она упала на колени и зарыдала еще больше, умоляя отпустить её.

– Встань сейчас же! Хватит мне тут нюни распускать. Как воровать – так все храбрые, а как отвечать, так в слезы.

Он быстро вышел из-за стола и, взяв Настю под мышки, поставил на ноги. Вытирая слезы, Настя взглянула в лицо начальнику охраны, освещенному тусклой лампочкой, и опешила… Перед ней стоял Котька Дугин. Хоть и прошло уже больше десяти лет, но он совсем не изменился, только располнел слегка, видно, от тяжкой сидячей работы.

– Это ты? То есть вы? – поправилась Настя.

– Что ты тут бормочешь? – недоуменно посмотрел он на её лицо, измазанное угольной пылью и размазанное слезами.

– Вы Дугин? – опять спросила Настя.

– Да, а ты что, меня знаешь? Ну-ка, повернись к свету. – Взяв ее за плечи, он развернул Настю и посмотрел внимательно. Не узнал. – Ну-ка, иди умойся, вон рукомойник в углу.

Пока Настя умывалась, Дугин недоуменно вчитывался в ее фамилию, записанную на бумаге.

– Воротникова, не знаю такой, не припомню.

Отмыв лицо от угля и вытеревшись затертым вафельным полотенцем, висевшим на стене рядом с умывальником, Настя повернулась к Дугину.

– Что, не узнал? А когда-то обещал жениться на мне, как подрасту.

Услышав ее спокойный, не плачущий голос и взглянув ей в лицо, Дугин широко улыбнулся.

– Настя Макиенко, ты, что ли? Вот выросла-то, я и не узнал сразу. А почему Воротникова?

– Я замужем.

– Понятно. Муж-то на фронте?

Настя молча кивнула.

– Пишет?

– Нет. Как уехал, так ни письма, ни весточки.

– Понятно, – вздохнул Дугин.

– А ты чего не на фронте, а сидишь здесь? – Настя окинула взглядом конторку начальника охраны.

– А мне нельзя в армию, у меня язва желудка да грыжа. – Константин поморщился. – Думаешь, самому приятно сидеть здесь, когда все воюют? С радостью все бросил бы и ушел на фронт, да не пускают. Да ладно, что все обо мне. Как ты живешь-то?

– Сам видишь, Костя, вот до воровства дожилась. Я сама бы ни за что не полезла за этим углем, будь он трижды проклят, но в доме ничего деревянного не осталось, протопить нечем, а морозы сам видишь, какие. У меня же ребенок маленький. Голодный сидит да в холоде, плачет постоянно. Иногда такая тоска нападает, что повеситься от такой жизни.

– Всем тяжело сейчас. – Дугин вздохнул. – Но ты не расстраивайся, что-нибудь придумаем.

– Что ты придумаешь? – Настя посмотрела на него с укором. – В тюрьму меня посадишь?

– Да перестань ты. – Дугин обиделся. – Не собираюсь я никуда тебя сажать, сейчас домой пойдешь. Только скажи свой адрес, я привезу тебе угля. Немного, но экономно до конца зимы хватит.

– Ты что это, серьезно? – Настя с удивлением посмотрела на Дугина.

– Конечно, привезу. Только договоримся сразу, чтобы здесь я тебя больше не видел – это раз, и второе – никому об этом не говори. Если что, меня тоже по головке не погладят за незаконную растрату государственного имущества. Сама знаешь, уголь запрещено частным лицам давать, только госпиталям и госучреждениям.

– Костя, да я молчать буду, как рыба. Честное слово.

– Ну, вот и хорошо. Завтра вечером, как стемнеет, подвезу. У тебя во двор можно заехать?

– Да, я ворота с вечера открою и буду ждать.

Записав адрес, Дугин проводил Настю за территорию гортопа, чтобы никто не задержал ее. Выйдя за ворота, Настя опрометью бросилась домой, представив, в какой панике сейчас Ира с двумя детьми. Маруся наверняка уже рассказала, что ее поймали сторожа. И она не ошиблась. Обе ее подруги сидели в полутьме, напуганные и растерянные от случившегося. Когда Настя, рывком распахнув дверь, вошла в дом, они от удивления вскочили и разом воскликнули:

– Настя! Ты?

– Я, девчонки, я. Как видите, живая и здоровая.

– Тебя отпустили?

– Ну, раз я здесь, значит, отпустили.

– Господи! Мы так испугались за тебя, – чуть не плача, проговорила Маруся.

– Ничего, девчонки, на этот раз все обошлось.

– Ну, я тогда домой побежала. – Маруся, накинув телогрейку и повязав платок, быстро вышла из дома.

Оставшись одни, подруги стали укладываться спать. Уже лежа в постели, Ира, тяжко вздохнув, спросила:

– Ну что, подруга, как жить будем дальше? Чем отапливаться?

– Как чем? Углем, – спокойно, как будто ничего не произошло, ответила Настя.

– Ты что, после всего, что случилось, снова пойдешь?

– Нет, конечно! – Настя немного помолчала, не зная с чего начать. Она все-таки решила рассказать обо всем Ирине. – Поклянись, что то, о чем я расскажу тебе сейчас, никогда никому не расскажешь.

– Настя, что-то еще случилось? – Ирина испугалась, так серьезно Настя спросила её о клятве.

– Нет, ты поклянись, что будешь молчать.

– Хорошо, хорошо. Конечно, я клянусь тебе, обещаю, что буду молчать. Но что случилось-то?

– В общем так, подруга, если ты кому-нибудь об этом скажешь, то посадят и меня, и того человека, который нам поможет. Это понятно?

Ирина испуганно кивнула, а Настя продолжала:

– Завтра вечером, как стемнеет, мне привезут уголь. Немного, но на зиму растянуть можно будет. Там начальник охраны оказался мой старый знакомый, из нашего села, откуда я родом. Когда-то даже замуж звал. – Настя кокетливо улыбнулась.

– А что не пошла за него? – поинтересовалась Ирина, чувство любопытства уже победило страх.

– Да я еще маленькая тогда была. Он сказал, что подождет, а я вот замуж вышла, да и он, наверное, уже давно женат. Он ведь старше меня намного.

– Ну дела. – Ирина покрутила головой. – Везет же тебе. А вот что мне теперь делать? Как жить-то, чем топить?

– Как чем? – удивилась Настя. – Будешь у меня брать понемногу и носить домой. Можно днем, как с работы идешь, так заходи и набирай.

– Настя, ты это серьезно? – Ирина чуть не заплакала, растрогавшись. – Но ведь тебе же не хватит на всю зиму.

– Не тебе, а нам, – поправила ее Настя. – Ирка, да выкрутимся как-нибудь. Первый раз, что ли? А детей давай так же вместе оставлять. Когда у тебя, а когда у меня, по очереди. Им вдвоем-то веселее, чем одному в доме целый день. Договорились?

– Договорились. – Ирина растроганно обняла подругу. – Спасибо тебе, Настя, ты настоящая подруга.

– Да ладно, проживем как-нибудь. Зима кончится когда-нибудь, придет теплое времечко, так что еще погреемся на солнышке.

На следующий день Настя с вечера открыла все запоры на воротах, но створки открывать не стала, чтобы не привлекать внимания. Уложив Толика спать, уселась ждать, когда приедет Дугин. Ждала долго, даже начала сомневаться, приедет ли он вообще. Уже где-то к полуночи, когда Настя начала дремать, сидя за столом, у дома заурчала машина. Она быстро выскочила во двор и открыла ворота. Развернувшись, машина въехала задним ходом во двор и остановилась.

– Ворота-то прикрой! – приказал ей Константин, – Не ровен час увидит кто.

Пока Настя закрывала ворота, Дугин, открыв борта, взобрался в кузов и начал сам выгружать уголь. Когда весь уголь ссыпался на землю, Дугин, спрыгнув с машины, сказал Насте:

– Есть, чем прикрыть сверху?

Побежав в сарай, Настя в темноте нашла большой кусок старого брезента и, с трудом подняв его, вынесла во двор. Накрыв кучу и придавив брезент по краям большими кусками угля, Настя наконец-то перевела дух.

– Ой, спасибочки тебе, Костя. Теперь я не пропаду, перезимую как-нибудь.

– Ну что, Настюха, чайком напоишь?

– Конечно, чай на плите еще горячий. Зови шофера, пусть тоже попьет с нами.

– Нет, ему нельзя. Пусть возвращается побыстрей.

Отправив машину и закрыв ворота, Дугин смело вошел в дом и огляделся в полутьме тусклой лампочки.

– Хорошо живешь, вон электричество есть. А полгорода без света сидит.

– А наша улица от железной дороги, потому нам и не отключают. Садись, сейчас чаю налью. Только у меня без сахара да и хлеба нет.

– Ничего, и так сойдет. Наливай!

Прихлебывая чай, Константин оглядывал скудное жилище Насти.

– Да-а, небогато живешь.

– А с чего богатеть-то, все на рынок снесла, что можно было. Если бы вещи не продавала, так и с голоду бы померли. Ну а ты как живешь? Женат, дети есть?

– Да, есть и жена, и дети. Вот только жена какая-то хворая попалась, все болеет. Может быть, ты пригреешь, приласкаешь?

– Перестань, Костя. – Настя испугалась даже. – Ты что, рехнулся? У меня муж есть.

– Да где ж он твой муженек, если за три года ни одного письма, сама ведь говорила.

– Ну и что, может, он воюет в таких местах, откуда писем не пошлешь.

– Ладно. – Константин поднялся. – Пойду я, а ты жди своего. Как устанешь ждать – позови.

– Костя, да как ты можешь такое говорить, – возмутилась Настя. – Это при живой-то жене?

– А что толку с нее, я же тебе говорю: болеет она. Ну, прощевай. Не мерзни. Если что, заходи. Помни, никому ни гу-гу про уголь, да еще бабам скажи, чтобы больше не лазали, мы охрану усилили по ночам.

Лежа в постели, Настя все думала, как же ей прикрыть такую кучу угля, чтобы никто не видел. Долго не могла заснуть, но так ничего и не придумала.

А морозным зимним утром за нее это решила природа. С утра повалил большими хлопьями снег и прикрыл толстым пушистым слоем кучу угля, превратив ее в обыкновенный сугроб.

Через несколько дней как-то вечером на огонек к Насте заглянула Маруся, удивилась, как у нее тепло. Настя и ей предложила брать у нее уголь. Она жалела своих подруг, таких же, как она, одиноких, горемычных женщин военной поры, которые тянули на себе и работу, и дом, и детей. Но иногда втайне по-доброму завидовала им. Вон у Ирины муж танкист, воюет и письма шлет регулярно, даже фотокарточку прислал. Маруся тоже получает треугольнички от своего Петра. Пишет он ей всегда понемногу, но часто. А Настя уже и в военкомат ходила, но и там не смогли ей ничего сказать о Васе, нет никаких сведений.

27

Куча угля, привезенная Дугиным, таяла на глазах и к середине марта от нее ничего не осталось. В последний раз Настя вместе с мерзлой землей насобирала в ведро угольные крошки, дома перебрала все это руками и засыпала в печь. Прикрыла заслонку в трубе, чтобы горело помедленнее, но и это не помогло. Остатки угля быстро прогорели. Настя долго сидела с Толиком у раскрытой топки, глядя, как бегают огоньки по остывающей золе. Вскоре и они погасли. Тяжело вздохнув, Настя плотно прикрыла заслонку и, уложив заснувшего у нее на руках сына, стала сама укладываться.

Неожиданно она услышала, как слегка стукнула калитка, скрипнул снег под ногами. «Кого это несет на ночь глядя?» – подумала она, выглянув из-за занавески в окно. Какая-то тень мелькнула перед окнами, заскрипели ступеньки крыльца. Осторожно, стараясь не разбудить Толика, Настя вышла в сени, и тут раздался легкий стук в дверь.

– Кто там? – вполголоса спросила она.

– Это я, Константин. Впусти погреться.

Открыв дверь, Настя приложила палец к губам.

– Тихо, сын спит, не разбуди.

Стараясь не скрипеть половицами, Дугин осторожно прошел в дом, снял шапку, полушубок.

– Чайком-то напоишь?

– Напою, отчего ж не напоить. Только он у меня остыл, наверное. – Настя приложила руку к чайнику на плите. – Да, совсем остыл, чуть теплый.

– Что, уголь закончился? – сразу понял Константин. – Быстро ты что-то его сожгла. Или давала кому?

– Да, давала. – Настя не стала отнекиваться. – Давала подруге, у которой тоже ребенок маленький и она тоже замерзает, муж на фронте, как все. Вернее, почти как все.

Константин слегка обиделся на её слова.

– Если ты на меня намекаешь, то зря. Я же тебе говорил, что меня по состоянию здоровья не берут в армию.

– Да я это уже слышала, сочувствую, – съязвила Настя, окинув взглядом тучную фигуру Дугина.

Константин встал, взялся за шапку.

– Ладно, пойду. Я вижу, сегодня ты не в духе. А я по-хорошему пришел, хотел узнать, может, чего надо. Помочь хотел.

– Ладно, Костя, не обижайся. Настроение паршивое. Сегодня уже и землю подмела, где уголь лежал, завтра топить нечем будет. Вот оттого и злюсь, а на кого, сама не знаю.

– Зато я знаю. Не надо было раздавать уголь подружкам своим. Глядишь, и хватило бы до теплых дней.

– Послушай, Костя, что же – я буду сидеть в тепле, а моя подруга, у которой такой же маленький сынишка, будет замерзать в это время? Я не могла иначе поступить.

– А подруга твоя никому не сболтнет про уголь? Смотри, а то вместе сядем.

– Не бойся, она девка надежная. – Настя усмехнулась про себя, подумав, что Костя еще ничего не знает про Ирину, а то бы вообще запаниковал. – Чай-то будешь пить? Чего за шапку схватился?

Пока пили чай со смородиновым листом, насушенным Настей с лета, она расспрашивала Дугина, что было в селе после их отъезда.

– А что там было? Дом ваш так и стоял заброшенный. Все, что в хозяйстве было, растащили: что в колхоз, а что и так по дворам. Да, а запруду вашу прорвало в ту же ночь, как вас увезли. Ливень сильный был, вот и прорвало. Так что и озера не стало, все ушло балкой. Ну а твои где? Живы-здоровы?

– Не знаю. – Настя пожала плечами. – Я ведь не поехала с ними, осталась в городе. Работала на фабрике, потом замуж вышла и вот теперь здесь живу. Про родителей и сестру ничего не знаю, да и сейчас не до этого.

– Да-а, дела. – Константин допил чай, посидел немного, потом встал, снова взялся за шапку. – Ну, я пойду, наверное. А то, может, оставишь на ночь? – Он с хитрецой посмотрел на Настю.

– Нет, что ты, Костя, иди домой. У тебя дома жена больная, дети, а ты…

– Ну, ладно, ладно. Понял все. Пойду я. Завтра вечерком не ложись спать, может, уголька подвезу, если получится, конечно. У нас сейчас учет строгий.

– Не надо, Костя. Что ты из-за меня рисковать будешь.

– Посмотрим, но на всякий случай оставь ворота незапертыми, хорошо?

– Конечно, Костя, ты сам смотри. Не получится ничего, не беда. Я сарай разберу на дрова, все равно никакой живности там сейчас нет.

– Не спеши с сараем. Я все-таки попробую.

Когда Дугин ушел, Настя, заперев дверь за ним, не спеша разделась и, взглянув, как сопит во сне сын, тоже легла спать.

На другой день Настя весь вечер просидела с незапертыми воротами и только далеко за полночь не раздеваясь заснула, так и не дождавшись Дугина с обещанным углем. А в доме уже было так холодно, что изо рта шел пар, как на улице, на морозе. Не дожидаясь Константина, через день, взяв топор, Настя вошла в сарай и осмотрелась. Когда-то здесь тетя Варя держала поросят и курочек. Теперь же здесь выветрился даже запах от животных. Жалко было ломать такой крепкий сарай. Она все еще надеялась, что вот вернется ее Вася и заживут они опять, как до войны, заведут хозяйство, будет тепло и сытно. А что сейчас делать? Как дожить хотя бы эту зиму? Чем топить печь? В доме, что можно было, Настя уже давно порубила на дрова – это и лавку, что стояла в сенях вдоль стены, и две табуретки, и даже посудный шкафчик, сделанный из добротных досок. Все сгорело в этой ненасытной печи. Остались два гнутых венских стула, но их она не хотела сжигать, ведь Вася так любил сидеть на них.

Тяжело вздохнув, Настя все-таки решила разбирать сарай. Вот только с чего начать? Может быть, с крыши? Поправляя платок на голове, она нечаянно уронила тяжелый топор. Раздался звонкий стук о замерзший пол. Наклонившись за топором, Настя вдруг подумала: «А если сломать пол? Здесь же очень толстые доски, их надолго хватит. А Вася вернется и новые полы постелит».

Первые удары топора, как удары колокола, прозвучали в сарае. Но от толстых плах, затвердевших на морозе, только мелкие щепки отлетели, как брызги от удара по воде. Потюкав немного топором, Настя поняла, что так ей ничего не добиться. Кое-как нашла щель между досок, плотно пригнанных одна к другой. Воткнув лезвие топора в щель, она попыталась приподнять хоть одну доску, но и это ей не удалось. В отчаянии Настя начала бить топором в каком-то исступлении. Мелкие щепки летели в разные стороны, били в лицо, но она продолжала стучать и стучать топором, пока на месте небольшой щели не образовалась широкая дыра, куда могла войти ладонь. Но доска так и не шелохнулась. Тогда Настя сходила за большим и тяжелым ломом. Воткнув его плоской стороной в образовавшуюся дыру, она всем телом налегла на лом и вдруг почувствовала, как заскрипели выдираемые гвозди. Доска оторвалась от балки, и Настя, не удержавшись на ногах, вместе с тяжелым ломом упала на пол. Несмотря на то, что она больно ударилась при падении, душа ее ликовала от сделанного. Оторвав доску полностью, Настя выволокла ее во двор и, положив на землю, принялась раскалывать.

Когда Настя, набрав охапку дров, вошла в комнату, Толик уже проснулся. Он вылез из кроватки и, подойдя к порогу, стоял и тихо плакал. Сбросив дрова у печки, Настя кинулась к нему.

– Ну что ты, маленький, успокойся. Сейчас печку затопим, тепло будет.

Сунув ему в руку маленький сухарик, она принялась растапливать печь. Наколов лучин, Настя уложила их в печи, сверху положила несколько поленьев и подожгла. Огонь, как бы нехотя, стал разгораться, постепенно набирая силу, перекинулся на дрова, и вот уже заполыхали поленья, уложенные в топке. Дверцу печи Настя не закрывала, чтобы тепло побыстрей поступило в дом. Толик, перестав сосать сухарь, уставился на огонь и завороженно смотрел на пламя, пожирающее дрова, добытые с таким трудом.

Дугин появился только через неделю. Извиняясь, он долго объяснял Насте, как трудно сейчас стало с углем, каждая тонна на строгом учете.

– Да ладно. – Настя отмахнулась от его объяснений и извинений. – Как видишь, не замерзли, выжили.

– Чем топишь-то? – поинтересовался Дугин, видя, что в доме тепло.

– Сарай начала разбирать. Все равно живности никакой.

– Ты уж, Настюха, не обижайся на меня. Ну, никак сейчас не получается. А на следующую зиму я тебе заранее угля привезу. Вот отопительный сезон закончится, и не будет такого контроля, как сейчас.

– Да не переживай ты, Костя, до следующей зимы еще дожить надо. А там, глядишь, и война закончится, слышал, как наши наступают по всем фронтам. Скорей бы уже война кончилась, да Вася мой вернулся.

– Все еще ждешь? – удивился Дугин.

– А как же. Похоронки ведь не было, значит, вернется Вася, – уверенно ответила Настя.

– Ну, жди-жди, – усмехнулся Константин.

После ухода Дугина Настя загрустила. Все валилось из рук, ничего не хотелось делать, и только Толик вывел её из этого состояния. Проснувшись, он вылез из кроватки и, подбежав к матери, уткнулся ей в колени. Настя наклонилась к нему и, прижавшись, прошептала: «Ничего, сынок, дождемся мы своего папку. Вернется он, непременно вернется».

28

С приходом теплых весенних дней уже не надо было топить эту прожорливую печь, каждый день махать топором и тяжелым ломом, растаскивая сарай по бревнышкам да по досточкам. Настя понимала, что впереди их ждет еще одна холодная и голодная зима, поэтому надо бы засадить огород, да нечем, все давно съедено. Купить семенной картошки было не на что: на рынках за деньги уже давно ничего не продавали, а только меняли продукты на вещи. Настя еще зимой почти все снесла на базар, обменивая на продукты. Правда, оставалось еще одно красивое ярко бордовое с белой оторочкой платье, подаренное ей Василием, когда они только поженились. Настя все берегла его, не надевала, но и на базар не несла, да уж, видно, пришел срок и этому платью.

В воскресенье, утром, она надела его, расправила перед зеркалом, оглядела себя и, вздохнув, сняла. Завернув платье в старую газету, сказав Толику, что скоро вернется, Настя ушла на базар. Повесив платье на руку, она прошлась вдоль рядов, где продавали картошку. Ходила она недолго. Одна из торговок сама окликнула её:

– Девушка, постой-ка. Что это у тебя такое красивое? Ну-ка, покажи.

Настя подошла к ней и протянула платье. Женщина, сняв его с руки, приложила к себе.

– Ну как?

Соседка, стоящая рядом с ней, тут же толкнула ее в бок.

– Бери, Кирилловна, тебе очень пойдет.

Женщина посмотрела на нее, спросила у Насти:

– Что хочешь за него?

– Картошки бы мне.

– Тебе поесть или для посадки?

– Не знаю, – замялась Настя. – И есть хочется, и посадить бы немного.

– Ну, ты губу раскатала. Да за это платье больше чем полведра картошки тебе никто не даст.

– Не надо ничего мне. Отдайте платье. – Настя протянула руку, но женщина остановила её. Было видно, что платье ей очень понравилось.

– Погоди, не горячись. Ладно, насыплю я тебе ведро целое и научу, как можно и съесть его, и посадить на огороде.

– Как это? – Настя удивленно посмотрела на женщину.

– А вот так. – Торговка взяла в руку картофелину. – Смотри, видишь глазки больше с одной стороны?

Настя кивнула.

– Ну, так вот, срезаешь с этой стороны кожуру как можно толще и садишь ее. Если глазков много, то можно и разделить на две части, а остальное съедаешь. Только срезанную часть с глазками окуни в древесную золу, чтобы не загнила.

– Правда так можно? – неуверенно переспросила Настя.

– А как же иначе. Я почти всю войну так делаю.

– Спасибо вам. – Настя пересыпала картошку к себе в мешок и поспешила домой.

Первое, что увидела Настя, открыв дверь, – голодные глаза сына. Он с надеждой смотрел на мешок, что мать принесла с базара.

– Сейчас, мой маленький, сейчас я тебя накормлю. Подожди немного.

Набрав из печи холодной золы в большую миску, Настя взяла несколько картофелин и, внимательно осмотрев их со всех сторон, срезала толстый слой, там, где было много глазков. Окунув в золу срезанной стороной, она положила их в корзину. Оставшуюся большую часть картофелины, тщательно отмыла и, не срезая кожуры, поставила на плиту. Растопив печь, Настя уселась рядом и стала ждать, пока картошка сварится. Когда в кастрюльке закипело и по кухне пошел такой запах, что слюнки потекли, Толик стал поглядывать на печь и спрашивать, когда же наконец-то они будут есть.

Прошло много лет, но Настя всю жизнь, как великое лакомство, помнила вкус этой картошки. Толик глотал, почти не пережевывая, закрыв глаза от блаженства.

Через два дня, перекопав огород, Настя посадила срезы картошки. Посадила со страхом: а вдруг не прорастут кожурки?

Как-то роясь в чулане, Настя нашла оставшиеся от тети Вари какие-то семена, разложенные по маленьким кулечкам, свернутым из газеты. Не зная, где что, она все равно рассадила по огороду эти семена. Лишь бы все это было съедобным. На отдельной грядке посадила немного гороху. Еще раньше, зимой, Настя обменяла на базаре большой кусок марли, что дала ей Ира, на стакан гороха. Горох сварила для Толика, разделив его на несколько порций, а вот несколько горошин оставила, чтобы весной посадить.

В начале лета появилась молодая крапива, и Настя стала варить зеленые щи. С теплом стало сытней и веселей. Как-то прибежала Маруся и позвала Настю в лес.

– Бери своего Толика и пошли в лес. Там сейчас дикий лук да чеснок вырос. Наберем про запас, насолим.

Так, за всеми заботами и хлопотами о хлебе насущном и пролетело жаркое лето.

Где-то в середине июля у Насти в доме появился Дугин.

– Ну что, Настюха, как живешь-то?

– Как видишь, еще не померли. А у тебя как?

– У меня все хорошо. Я сейчас назначен директором гортопа, так что не боись, в эту зиму не замерзнешь. Где-то на днях завезу тебе целую машину угля. Так же вечерком, попозже.

– Спасибо, Костя. Только что это ты так о нас заботишься?

– Свои ведь односельчане. Я же после смерти родителей, когда приехал в город, так никого из знакомых не было. Все чужие, и обратиться не к кому. Так никого и не встретил за эти годы. Вот только ты одна – как память о старой жизни.

– Но у тебя же есть жена и дети.

– А, это потом уже было. А пока не женился, тяжко пришлось, пока освоился. Ну, а сейчас, как видишь, уже директор, – не удержался и прихвастнул Дугин.

– Ну да, пока все мужики воюют, ты себе и местечко теплое подыскал, – съязвила Настя. Но увидев его обиженное лицо, вздохнула: – Ладно, Костя, не обижайся на меня. Просто я устала ждать своего Васю. Скорей бы уж война закончилась.

Дугин не обманул. Где-то через неделю, поздно вечером, когда Настя уже уложила Толика спать и сама собиралась укладываться, она услышала шум подъехавшей машины. Сразу смекнув, что это Константин, она выскочила во двор. Распахнув створки ворот, Настя выглянула на улицу, не видит ли кто, что ей уголь завезли. Дугин рассмеялся.

– Не боись, Настюха. Я тебе уголь завез на законном основании.

– На каком еще таком законном основании? – не поняла Настя.

– Да разрешили выписывать населению по одной тонне угля.

– Но здесь же целая машина. – Настя с испугом посмотрела на Дугина.

– Ну и что, я тебе тонну выписал, а загрузил столько, сколько надо. Или я не директор гортопа? – Дугин покровительственно положил руку Насте на плечо. – Теперь не пропадешь. На всю зиму хватит.

Когда выгрузили весь уголь, Дугин перед отъездом сказал:

– А чтобы подружки не перетаскали твой уголь, скажи им, чтобы пришли и выписали по тонне. Лучше сейчас, летом, а то зимой будет строже, да и народу нахлынет столько, что не пробьешься. Только пусть меня найдут и скажут, что от тебя. Я тогда им по домам развезу, пока эта «колымага» на ходу. – Он постучал по капоту машины. – Ну, прощевай, как-нибудь заскочу вечерком. Чаем напоишь?

– Ну, конечно, Костя, что ты еще спрашиваешь. Заходи в любое время.

Закрыв ворота, Настя не стала ничего убирать во дворе, а сразу пошла спать.

Наутро она накрыла кучу угля брезентом, прижала его большими кусками, чтобы ветром не снесло и, не утерпев, побежала сначала к Марусе, а потом к Ирине, чтобы сообщить им приятную новость.

29

Наступил сорок пятый год. Судя по сводкам с фронтов, война уже приближалась к победному концу. Но от Василия так и не было вестей. Настя еще несколько раз ходила в военкомат, делала официальный запрос, но так ничего вразумительного не услышала. Лишь весной сорок пятого года получила официальную бумагу, где было написано, что рядовой мотострелковой роты Воротников Василий Иванович пропал без вести. Эта запись в извещении пугала её и в то же время вселяла маленькую надежду, что, может быть, Василий еще жив.

Наконец-то настал день, когда пришла долгожданная Победа и фронтовики стали возвращаться по домам. Вернулся Иринин муж, веселый танкист, вернулся Марусин Петр, весь израненный, но живой.

Настя понимала, что её Вася уже никогда не вернется, но продолжала ждать. Каждый день, проходя мимо вокзала, она с тоской поглядывала вокруг, провожала все проходящие эшелоны, вглядываясь в каждый вагон, в каждое лицо проезжавшего солдата. Прибегала домой, прижимала сына к груди, шепча ему, а может быть, и себе: «Вот подожди еще немного, вернется наш папа, обязательно вернется». Но пролетало лето, потом осень. Уже вернулись солдаты с японской войны, а от Васи так ничего и не было. Она все еще продолжала верить в его возвращение, пока однажды Толик не спросил ее, глядя прямо в глаза своим детским чистым взглядом:

– Мама, а нашего папу немцы убили?

Уверять сына, что отец вернется, Настя больше не могла, но и не было сил сказать правду, в которую сама же не хотела верить. Молча обняв сына и прижав к себе, она поняла, что успокаивать себя и его больше нет смысла. Дети войны взрослеют быстро, и ее Толик уже сам все понял в свои неполные пять лет.

В начале осени Настя зашла в гортоп, чтобы выписать немного угля на зиму. Помня, что Дугин обещал помочь с доставкой, она решила зайти к нему и узнать, возможно ли это. Подойдя к двери с табличкой «Начальник гортопа», она неожиданно оробела и остановилась в нерешительности, слушая громкие голоса, доносившиеся из кабинета. Неожиданно дверь открылась и оттуда выскочил человек, весь взъерошенный, но с сияющими, довольными глазами и бумагой в руке. Он забыл даже дверь закрыть за собой, и Настя осталась стоять перед открытой дверью в кабинет начальника. Ее вывел из оцепенения веселый голос Кости Дугина:

– Настюха! А ты что здесь стоишь? Заходи!

Выйдя из-за стола, Константин подошел к ней, взял за руку и завел в кабинет. Усадил на стул и сам сел рядом.

– Я так давно тебя не видел, забегался что-то, замотался. А ты какими судьбами сюда? Ах да, что я спрашиваю, ведь зима на носу. Наверное, угля надо выписать? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

– Спасибо, Костя. Я уже была у вас в бухгалтерии и выписала. – Настя показала ему накладную.

Взглянув в бумажку, Костя удивился:

– А что так мало выписала?

– А разве можно больше? – удивилась Настя.

– Конечно, не война же. – Дугин подумал немного. – Оставь эту бумажку мне, а вечерком, после работы, я завезу тебе уголь на нашей машине.

– Но ты же говоришь, что можно больше выписать, – Настя опять протянула руку.

Константин рассмеялся.

– Да нагружу я тебе сколько надо, не волнуйся. Или я здесь не начальник?! – не удержавшись, прихвастнул он.

– Хорошо, Костя, я буду ждать вечером.

– Только я приеду в конце рабочего дня. Мне сейчас нельзя поздно возвращаться, у меня же двое детей дома.

– А жена?

– Она умерла еще летом. Я сейчас сам с детьми управляюсь. Вот такие-то дела. Ну а как у тебя? Про мужа ничего не слышно?

– Нет, – Настя покачала головой. – Сказали, что пропал без вести, и все.

– Значит, уже не вернется, война-то закончилась. – Дугин вздохнул. – Не повезло тебе, Настя.

– Значит, не повезло. – Настя усмехнулась. – Многим не повезло за эти четыре года войны.

– Ничего, Настюха, не горюй, не пропадешь.

За зиму Дугин несколько раз наведывался к Насте. Приходил просто так вечерком, после работы. Пил чай, расспрашивал про житье-бытье, рассказывал о своей доле вдовца с детьми. Первое время делал намеки, что пора бы и Насте подумать о своей жизни, потом как-то напрямую предложил ей выйти за него и объединить их семьи. Сначала Настя и слушать об этом не хотела, но к весне задумалась сама. Что же ей теперь, всю жизнь одной куковать? В конце концов она согласилась с Дугиным.

В тот же день вечером он появился у нее со своими двумя детьми, девочкой и мальчиком уже школьного возраста. Испуганно поглядывая на Настю, они топтались у порога, не решаясь снять верхнюю одежду.

– Вы что, меня испугались? – удивилась Настя. – Ну-ка, быстро раздеваться – и за стол. Не ужинали еще?

– Да не успели мы. – Дугин замялся. – Я только с работы, и сразу к тебе пошли.

– Понятно. Быстро мыть руки – и за стол, – скомандовала Настя.

Усадив Костиных детей, Настя посадила рядом и своего Толика. Наложив всем по полной чашке пшенной каши, сдобренной подсолнечным маслом, Настя вручила каждому по ложке и усмехнулась: «Ничего себе семейка».

Дугин достал из кармана бутылку с водкой.

– Ну а мы, Настя, отметим этот день. Приготовь что-нибудь закусить.

Пока дети уплетали кашу, Настя слазила в подполье, достала немного квашеной капусты, соленых огурчиков. В свое время голод научил ее садить огород и заготовлять овощи на зиму, вот уже вторую зиму она не бедствовала.

Отправив детей в комнату, Настя быстро собрала на стол, поставила два стакана и вздохнула:

– Вот только хлеба мало, почти все детям скормила. Завтра карточки отоварю.

– Ничего, – успокоил ее Константин. – Завтра я тебе свои карточки отдам. У меня рабочая карточка да две детские, иждивенческие. Проживем.

На следующий день после работы Дугин собрал дома кое-какие вещи, свои и детей, и перевез все это к Насте. Немного смущаясь, переступая с ноги на ногу, он подвел Настю к зеркалу и попросил:

– Закрой глаза на минуту, у меня подарок тебе есть.

Прикрыв глаза, Настя замерла, чувствуя, что Константин вешает что-то ей на шею.

– Подожди, не открывай глаз. – Он поправил что-то и радостно скомандовал: – Смотри!

Когда Настя открыла глаза и глянула в зеркало, она обомлела от неожиданности. Вокруг ее шеи обвивалось, голубея бирюзой… бабушкино монисто, когда-то подаренное ей матерью. Она ведь тогда, когда их выселяли из родительского дома, так и не успела достать его из сундука.

Работая в нарсуде, Настя успела познакомиться со многими документами, в том числе и по раскулачиванию, где говорилось, что половина имущества достается тому, кто донесет властям о врагах народа. Так вот кто, значит, написал донос на ее родителей! Николка Дугин, этот пьяница и лентяй, не привыкший сам работать, а живший только за счет других.

– Откуда у тебя это монисто? – спросила Настя с каменным лицом, глядя прямо в глаза Константину.

– Тебе что, не понравилось? – не понял он.

– Я спрашиваю, откуда оно у тебя? – повторила Настя свой вопрос, повысив голос.

– Настя, ты что? Эти бусы подарила моей покойной жене моя мама.

– А у неё откуда? Ты хоть знаешь?

– Да нет, как-то не задумывался. Наверное, отец подарил.

– Может быть. Только где он взял это?

– Наверное, купил.

– Это твой отец-то купил? На какие шиши? У него, кроме как на водку, и денег-то не было.

– Настя, я ничего не понимаю. Тебе что, знакомы эти бусы?

– Вот что, Константин, это монисто моё. Мне его подарила моя мама, а ей подарила бабушка, а вот как оно к вам попало – это вопрос. Хотя теперь мне все ясно, кто написал донос на мою семью и по чьей милости я осталась одна скитаться по белу свету. Я хорошо помню, как твой папаша бегал и суетился больше всех, когда нас выселяли, ведь ему половина нашего имущества отходила как доносчику.

– Настя, но я же ничего не знал, – растерялся Константин. – Честное слово, я не знал.

– Ну да, ты же маленький был, – съязвила Настя. – Тебе же всего семнадцать лет было, и ты не понимал, почему твой папаша тащил все из нашего дома, когда мы выезжали. Небось сам помогал ему, я же помню, ты с ним был в тот день. У-у, доносчики! Сволочи вы со своим папашей. Ну и что, богатыми стали, как нас выселили?

– Да нет, пропил все отец. Недели две пьянствовал, пока все не спустил. – Константин стоял, опустив руки в растерянности, и боялся взглянуть Насте в глаза.

А Настя вспомнила все. Вспомнила тот день, когда их выселяли, как бегал по усадьбе Николка Дугин и радовался чему-то, вспомнила Настя, как осталась одна. Где сейчас отец, мать, сестренка? Вспомнив все это, она опустилась на стул и заплакала. Константин подошел к ней, хотел успокоить, но она так обжигающе взглянула на него, что он отодвинулся от нее подальше.

– Уходи, – тихо проговорила Настя. – Видеть тебя не могу.

Дугин не стал спорить, объясняться. Он молча начал одевать детей и собирать вещи. Пока он собирался, Настя немного успокоилась. Собрав детей, Константин остановился у двери.

– Ну, мы… это… пойдем.

Настя подняла голову и посмотрела на них. Дети стояли испуганные и какие-то жалкие, не понимая, что происходит. Им не хотелось уходить из этого дома, где так вкусно пахнет, где они почувствовали какую-то заботу о себе, и вдруг… все кончилось. Почему? Они смотрели на тетю Настю, не понимая, почему они должны уходить, они же ничего плохого не сделали.

У Насти, глядя на детей, испуганно жавшихся у порога, вдруг защемило сердце. Она поднялась со стула, подошла к детям, обняла обоих, прижала к себе.

– Ладно, оставайтесь, чего уж там. Дети не виноваты, что у них дед такой… да и папаша хорош тоже. Дети не должны из-за этого страдать. Раздевайтесь, будем жить вместе.