1

Семнадцатый год пришел в Приамурье морозным и снежным. В Семиозерках все дома засыпало толстым слоем мягкого, пушистого снега. Казалось, село замерло и спит под этим белым, теплым одеялом, но с рассветом выходили люди, разгребали насыпавшиеся за ночь сугробы, протаптывали тропинки. Лошади, взрывая копытами рыхлый слой снежного покрывала, легко, без натуги, таща за собой сани-розвальни, прокладывали тянущуюся из-под широких полозьев колею. И вновь в селе все оживало, суетилось, принося каждый день новые заботы и хлопоты. Все шло своим чередом, и казалось, ничто не изменит мирную жизнь далекого приамурского села.

Где-то уже громыхала мировая война, и Василь Петрович с Марийкой с тревогой посматривали на сыновей, ожидая, что вот-вот их заберут на службу и погонят на войну, как многих других парней из их села. На некоторых уже пришло извещение о смерти, горе поселилось во многие дома, но Никиту и Матвея пока не трогали.

А парни выросли на загляденье. Высокие, статные, широкоплечие с русыми чубами над открытыми крестьянскими лицами. Только по характеру были разными, как небо и земля. Если Никита был спокойный и рассудительный, то Матвей, в противоположность ему, вспыльчив и несдержан в своих делах и словах, за что частенько ссорился и дрался с сельскими парнями. Никита же любую ссору старался замирить и уладить. Но между собой жили очень дружно, никогда не ссорились, уступая друг другу. Дома по хозяйству были первыми помощниками родителям.

Хозяйство у Макиенков к тому времени было уже немалое. Кроме поля, где выращивали хлеб, был у них большой огород, который Василий Петрович с сыновьями распахал вдоль балки и выращивал там все овощи, какие только росли в этих краях. Возле дома Василий Петрович развел сад. Ему всегда хотелось иметь дом с садочком, чтобы выйти вечером и подышать свежим воздухом, напоенным ароматом яблок и груш. Конечно, это были не те яблоки и груши, что у них на Херсонщине, но постепенно они привыкли к дальневосточным фруктам и выращивали их столько, что заготовляли на зиму, делали «сушку» для компотов и кое-что даже вывозили на продажу. Держали Макиенки к тому времени двух коров, несколько поросят, птицу разную: кур, гусей уток. Но самое главное – теперь у них были свои лошади: гнедой жеребец Черныш и рыжая кобыла Карька. Целые хоромы выстроил им Василий Петрович. Только заимев коней, он почувствовал, что стал настоящим хозяином. Наконец-то исполнилась его мечта: он работает на своем поле, у него свое хозяйство, налоги платит исправно и еще доход кое-какой имеет.

Первое время никак не могли Василий Петрович с Марийкою привыкнуть к приамурскому климату, когда до середины лета на полях все высыхает без дождей, а потом все заливает ливневыми потоками. Как сохранить посевы до дождей, не дать погибнуть под палящими лучами солнца, как и чем напоить растрескавшуюся от постоянной жары землю?

Совсем отчаялся Василий Петрович, когда в первый год большая половина посевов погибла от засухи. Кто жил у озер, у тех была вода для полива, а много ли натаскаешь воды из почти пересыхающего в эти жаркие дни ручейка? Но заметил он, что даже в самую жару ручей все равно не пересох до конца, видно, подпитывался он подземными ключами со дна озера, из которого вытекал. Вырыл Василий Петрович небольшой приямок прямо в русле ручья, и стал он наполняться водой. Сколько за день вытаскают они воды на огород, столько за ночь и наберется. Это немного приободрило его, а уж как пошли дожди и забурлила вода в ручье, разлившемся размером до небольшой речки, вот тут и пришла к нему мысль о запруде, чтобы задержать этот поток воды, не дать уйти всему.

Долго он выбирал место, продумывая, как построить запруду, как укрепить ее, чтобы сдержать большой напор воды. Продумал и то, как сбрасывать лишнюю воду во время половодья. Не знал Василий Петрович ни правил постройки плотин, ни расчетов, а умом крестьянским все определил да прикинул, какой высоты и толщины надо запруду делать, какой затвор поставить для сброса лишней воды. Даже прикинул примерно, на сколько вода поднимется, и выходил у него из этого большой прок, потому что не только он один, но и полсела могли бы пользоваться тогда этой водой, все, кто жил неподалеку от балки.

Незаметно за трудами и заботами подошла осень. Закончили с уборкой небольшого пока урожая, часть которого теперь надо было сдать за налоги, часть оставить себе, намолоть муки, а что-то и оставить на семена на будущий год. Овощи с огорода заложили в подполье, засыпав картошки, засолив на зиму бочонок огурцов да капусты заквасили. Конечно, на будущее Василий Петрович мечтал вырыть большой погреб во дворе, чтобы были там запасы всего на весь год, а не только на зиму.

Закончив со всеми осенними делами, пошел Василий Петрович к старосте посоветоваться насчет запруды. Пров Емельянович, узнав, зачем пришел к нему Василий Петрович, провел в дом, усадил его и внимательно выслушал. Дорохову нравился этот ссыльный. Он видел в нем крестьянскую хватку, видел, что Макиенко обосновался в Семиозерках не на время, а основательно, навсегда, по-хозяйски. Сейчас он сосредоточенно слушал его, вникая во все тонкости, что тот рассказывал ему.

– Хорошее дело ты задумал, Василий Петрович, – проговорил Дорохов, когда Макиенко закончил говорить. – И чем же я могу помочь тебе?

– Разрешение мне надо на порубку леса, да потом, попозже, коня бы для вывоза бревен, а уж остальное я сам смогу. У меня вон, видели, какие два помощника есть, – с гордостью сказал Василий Петрович про сыновей.

– Разрешение мы тебе дадим да и с лошадьми поможем. Сколько тебе надо леса и какого?

– Ну, листвяк, конечно, нужен в этом деле, он долго может в воде стоять. А сколько? – Василий Петрович назвал цифру, которую он сам заранее подсчитал.

– Да, немало, конечно, но леса у нас много, не жалко для доброго дела. Я с лесничим порешу этот вопрос.

В ту же зиму Василий Петрович с сыновьями кроме охотничьего промысла занялся и заготовкой леса для будущей запруды. Рубили в основном лиственницу, на морозе крепкую, как камень. Хорошо еще, хоть лесничий указал деляну на порубку недалеко от села, меньше времени тратилось на дорогу, да и вывозить потом было ближе. Все село уже знало, что задумал Василь Макиенко. Кто-то всерьез отнесся к его затее, а кто и посмеивался втихаря, дескать, «чудит хохол».

Всю весну и лето Василий Петрович с сыновьями в свободное от работы на поле и по хозяйству время строил плотину. Работали от зари до зари. Все домашние дела легли на плечи Марийки, но она верила в то, что у мужа все получится. Раз Василь взялся за что-то, обязательно сделает. А Василий Петрович торопился. Пока не было дождей и ручей представлял из себя тоненькую струйку воды, надо было успеть сделать плотину и забить ее бутовым камнем, щебенкой, чтобы будущий напор воды не смыл эту запруду, как щепку. Камня по склонам балки было много, возить издалека не пришлось. С лошадьми опять помог Дорохов, да Барков в свободное время запрягал свою лошадь и помогал. Все понимали, что, не успей Макиенко укрепить плотину к большой воде, и все труды окажутся напрасными.

На случай большого подъема воды Василь Петрович сделал два затвора для спуска лишней воды. Затворы ходили по пазам вверх-вниз и поднимались воротом, легко, без напруги. Казалось, все предусмотрел Василий Петрович, все учел, но все равно с тревогой ждал первых дождей. Когда перекрыли ручей, то вода даже в том небольшом количестве стала потихоньку собираться на дне оврага в небольшое озерцо. А как пошли дожди, то Василь Петрович не спал ни днем ни ночью, сперва открыв один затвор, а потом, видя, что вода стремительно поднимается, открыл и второй. Вскоре на краю села, где когда-то проходила балка, образовалось восьмое рукотворное озеро.

Некоторые злые языки уже поговаривали, что Макиенко задумал затопить все село. «А что ему, варнаку каторжному? Дальше уже не сошлют». Доходили эти слухи и до Василия Петровича, но он только посмеивался, видя, что природа подчинилась ему и теперь он сам регулирует уровень воды в своем озере.

На следующее лето мальчишки уже купались в этом озере, а вскоре там и рыба завелась. Сперва Никита с Матвеем запустили туда мальков ротана и пескаря, вылавливая их в озерах. Потом кто-то и карасей запустил. Через несколько лет рыбы в озере стало видимо-невидимо, и многие сельские мальчишки просиживали с удочкой на берегу озера, созданного руками человека. Конечно, к зиме уровень воды сильно опускался, но весной, с таянием снегов, вода опять поднималась, и теперь ее хватало на поливы даже в самое жаркое и засушливое лето.

Василий Петрович за эти годы стал чувствовать себя уверенно. Он теперь твердо стоял на земле, чувствуя себя полным хозяином. У него было все, о чем он когда-то мечтал: своя земля, потому что он ее уже не арендовал, а давно выкупил; большая усадьба, огороженная забором с резными воротами. Василий Петрович чувствовал, что дом, построенный им когда-то, будет мал, как только задумают сыновья жениться. Поэтому заготовил он леса и на пристройки к дому для обеих сыновей. А, кажется, все шло к тому, потому что Никита уже давно приходит домой поздно, и Василий Петрович с Марийкой знали, что все время он проводит с Тайкой Барковой, да и Матвей уже с кем-то погуливал до полночи.

Никите с самого первого дня, как он приехал и познакомился с Тайкой, понравилась эта девчонка. Она была не такая, как другие, которых он знал. Когда-то она научила его плавать, ходила на охоту со своим отцом, дралась с мальчишками, словом, была «настоящим парнем». Он дружил с ней, как если бы дружил с кем-то из сельских парней, доверяя все свои тайны. Все свободное время они проводили вместе. Он уже без стеснения бегал в дом к Барковым, да и Тайка приходила к Макиенкам, как к себе домой. Уже за спиной стали называть их «жених и невеста», на что Никита злился, не понимая, к чему эти наговоры.

Но время пролетело быстро, и Никита вырос в высокого, красивого парня, а Тайка вдруг из озорной нескладной девчонки превратилась в стройную, красивую девушку с тонкой талией и высокой грудью. Она также во всем помогала отцу, ходила с ним на промысел, знала все охотничьи тропы, метко стреляла из ружья и без устали могла гонять изюбра по лесу. На своих охотничьих коротких лыжах, подбитых оленьим мехом, она бегала быстрей отца. Словом, была первая и незаменимая помощница отцу, но Пантелей Кузьмич с грустью стал замечать, как загораются Тайкины глаза при виде Никиты Макиенка. Он понял, что скоро останется без помощницы, а младшая дочь больше льнула к матери.

2

Многие семиозерские девчата засматривались на Макиенковых парней. И если Никита, кроме Тайки, ни с кем не дружил, то Матвей, не обижая никого из них, гулял со всеми. Его постоянно видели то с одной, то с другой, но ни с кем он долго не загуливался: проводит разок-другой с посиделок, потискает немного да и к другой переметнется. Сельские парни, зная его вспыльчивый характер, старались не связываться с ним, но иногда и до драки доходило, если чья-нибудь зазноба вдруг прилипала к нему. Матвей умел постоять за себя, живя по принципу: «С кем хочу, с той и гуляю». Сам никогда ни к кому не навязывался, поэтому и чувствовал себя всегда правым в любой драке. Да и обиженные успокаивались вскоре, зная, что Матвей по отношению к девчатам ничего плохого не допускал. Дома отец с матерью посмеивались, что догуляется он вот так со всеми и останется один, на что Матвей отшучивался, что еще не выбрал себе никого. Но полгода назад случилось непредвиденное.

Однажды теплым летним вечером Матвей никуда не пошел. Мать встревожилась: «Не заболел ли?» Матвей отшутился, сказав, что надоели ему гулянки. Посидев немного, Матвей пошел спать на сеновал, оборудованный на чердаке амбара. Летом братья всегда спали там: в избе душно да и поговорить можно было с братом хоть о чем, не то что в доме, где за тонкой перегородкой спали отец с матерью. А уж как на посиделки стали ходить, то и вовсе удобно стало ночевать на чердаке, потому что можно было вернуться хоть в полночь, хоть под утро, все равно родители не услышат.

Когда Никита, проводив Тайку, вернулся домой и, поднявшись на сеновал, увидел, что Матвей уже дома, он удивился. Матвей же не спал, ждал брата и, когда тот улегся, он тихо спросил:

– Слышь, Никита, а ты на Тайке будешь жениться?

Никита опешил от такого вопроса. Он никогда не задумывался над этим. Тайка была для него лучшим другом, так ему казалось до сих пор и ни о какой любви он никогда не задумывался, тем более о женитьбе.

– Так что молчишь? – переспросил Матвей.

– Н-не знаю, не думал об этом. Глупости все это.

– Так вы что – еще и не целовались? – удивился брат.

– Нет, конечно.

– Ну, вы даете! Столько лет дружите, а про любовь и не говорили. Ой, Никита, хоть ты и старший брат, а как чурбан безглазый, ничего не видишь. – Да ты посмотри, как она смотрит на тебя. Да если бы на меня так… – Матвей неожиданно умолк, словно боясь проговориться о чем-то.

– А что на тебя? На тебя все деревенские девки засматриваются. Ты же сам давно со всеми перегулял.

– Да нет, не со всеми, брат, – вздохнул Матвей.

– А кто же еще остался? По ком это ты так тяжко вздыхаешь?

Матвей помолчал немного, потом неожиданно приподнялся, и в темноте заблестели его глаза.

– Понимаешь, Никита, я ведь со всеми гуляю не потому, что они мне все нравятся, а так, со зла, с обиды. – Голое Матвея задрожал. – Я ведь это делаю, чтобы Галя Дорохова меня заметила, а она как будто и не видит меня.

– Так ты влюбился в нее? – удивился Никита. – Давно?

– Не знаю, наверное, давно уже. – Матвей опять громко вздохнул в темноте.

– Ну, а что не подойдешь к ней?

– Пробовал несколько раз, а она и слушать меня не хочет, все смеется надо мной. Зато вон Катька Грушко да Наташка Дьякова мне давно в любви вечной клянутся, а на что мне их любовь, если я Галю люблю. Что мне делать?

– Я не знаю. – Никите стало жалко брата. – Ты, Матюша, не отступай, подойди к ней еще раз. А хочешь, я ей все скажу? – неожиданно предложил он.

– Что ты, не надо! – испугался Матвей. – Я сам должен сказать ей про это.

Никита слышал, как Матвей в темноте повздыхал еще немного, да и заснул, а ему не спалось. Вот и младший брат влюбился. Глядишь, скоро и женится. А то, что Галя нос воротит от Матвея, так это ненадолго, уговорит брат ее, и не таких уговаривал. Никита в темноте улыбнулся, он даже гордился тем, что его младший брат пользовался таким успехом у всех семиозерских девчат. Думая о своем брате, посапывающем рядом, Никита не мог забыть слова, сказанные Матвеем, про то, как Тайка смотрит на него. А ведь он, наверное, и вправду чурбан безглазый, если не видит этого. Лучше ее он никого не видел среди сельских девчат. Все они какие-то шалопутные, с ними и поговорить не о чем, а с Тайкой у них были общие интересы, с ней ему никогда не скучно. Ему всегда казалось, что они с Тайкой просто закадычные друзья, а о другом он никогда не думал. Никита видел ее почти каждый день, встречаясь по вечерам, а по выходным и праздникам они все время были вместе, и поэтому он просто не задумывался, почему его постоянно тянет к ней. Зимой только, когда они расходились на промысел по своим заимкам, он скучал по ней. Ему не хватало ее, некому было рассказать о том, что он увидел за день, поделиться своими впечатлениями об удачной охоте или пожаловаться на неудачу, чтобы услышать ее сочувствие. Слова брата смутили его, и Никита впервые задумался о Тайке как о девушке, которая, наверное, любит его и надеется на взаимность. А может быть, и он любит ее? Никита не мог ответить себе на этот вопрос. Он знал, что Тайка ему нужна. Без нее ему становилось скучно и неуютно даже в родительском доме, но любит ли он ее – этого он не мог понять.

На следующий день Никита, как всегда, зашел к Барковым, и они с Тайкой пошли к озеру, где по вечерам собиралась молодежь села на посиделки. Николка Дугин уже что-то весело наигрывал на балалайке, собрав вокруг себя девчат. Он так и не остепенился даже теперь, имея свою семью. Жил с женой и пятилетним сыном у матери. Парни, щелкая орешками и покуривая, стояли в стороне. Все ждали Васю-гармониста. Никита поглядывал на Тайку, ловил ее взгляды, но ничего особенного не замечал. И только когда их взгляды долго останавливались друг на друге, она неожиданно опускала глаза. Никита вдруг заметил, что его Тайка самая красивая из всех девчат. Он даже опешил от такого открытия и уставился на нее не мигая. Она смутилась.

– Никит, ты чего так смотришь?

Но ответить Никита не успел. К ним подошла Катька Грушко.

– Слышь, Никита, а что это твоего брата второй день не видать? Уж не заболел ли?

Никита пожал плечами, делая вид, что не знает. Посмотрев на девчат, рассевшихся на бревнышках, он заметил среди них Галю Дорохову. Она весело переговаривалась с другими девушками и, казалось, не обращала ни на кого внимания, но, присмотревшись, Никита заметил, что и она временами беспокойно поглядывает по сторонам. «Кого это она высматривает? – подумал Никита. – Брат по ней сохнет, а ей хоть бы что».

Пришел Вася-гармонист, и все оживились. Заиграла гармошка, и парни, приглашая девчат, выходили на круг, образовавшийся на поляне. Никите не хотелось танцевать. Он предложил Тайке погулять, и они потихоньку пошли по темным улочкам. Долго гуляли молча, потом Никита не выдержал и рассказал Тайке про сердечные страдания брата.

– Он подходил к ней несколько раз, но все бестолку. Она и смотреть на него не хочет. Вот и сидит второй вечер дома. С другими гулять не хочет, а к Гале не знает как и подойти. Зря она так с ним. – Никита вздохнул. – Матвей у нас хороший парень. Жалко мне его. Я хотел сам подойти к Гале и сказать ей, но он запретил мне. Сказал, что сам все скажет.

– Конечно, он должен сам это ей сказать. – Тайка глубоко вздохнула. Она сама уже давно ждала от Никиты подобного, но, видно, не дождется никогда. Не чувствует он ничего.

А у Матвея с Галей все разрешилось просто и хорошо. На третий вечер, когда он не появился на гулянье, Галя сама подошла к Никите и, как бы невзначай, спросила:

– А что это твоего брата не видно? Говорят, заболел он?

– Ага, заболел, сердечной болезнью. – Никита посмотрел ей прямо в глаза. – А ты не догадываешься, из-за кого он страдает?

– Не знаю. – Галя пожала плечами. – Да меня это и не интересует.

– А чего ж тогда спрашиваешь?

– Да вот девчата наши заскучали, никто не обхаживал их лучше, чем он.

– Ничего, девчатам теперь долго скучать придется, пока не найдут себе других ухажеров.

– Это почему же?

– А это ты сама у брата спроси. Пойдем со мной.

– И пойдем! – Галя гордо тряхнула головой.

Когда подошли к дому Макиенков, Тайка с Галей остались стоять за воротами, а Никита бегом кинулся в дом.

– Матвейка, пошли со мной! – с ходу сказал он.

– Никуда я не пойду, – заупрямился брат.

– Пошли, там за воротами Тайка стоит с Галей.

– Да ты что?! Что я ей скажу? – опешил Матвей.

– Вот все и скажешь. Ты же опытный в этих делах.

– А-а! Пошли! – Матвей махнул рукой и решительно вышел вслед за Никитой.

Оставив их одних, Никита с Тайкой ушли гулять. Они долго бродили по селу, потом Никита проводил Тайку и где-то за полночь вернулся домой. Неслышно подойдя к дому, он опешил. На лавочке у их ворот сидела, крепко обнявшись, парочка и, не видя его, целовалась. Это были Матвей и Галя. Никита, не останавливаясь, прошел через калитку и полез на сеновал.

3

Тайка своим девичьим сердцем уже давно поняла, что любит Никиту, удивляясь тому, что он до сих пор ни разу не высказал ей про свои чувства, хоть и проводил с ней почти все время. Если они долго не виделись, она скучала по нему, все валилось из рук, и ничего не хотелось делать. Зимой, когда они уходили на промысел по своим заимкам и по много дней не видели друг друга, Тайка становилась молчаливой и грустной. Находясь в тайге, она знала, что Никита где-то здесь, рядом, надо только подняться на сопки и уйти за перевал на ту сторону. Ей так хотелось, чтобы и он в это время тоже думал о ней.

Однажды, не выдержав, она сказала отцу, что пробежится на лыжах по следу изюбря, а сама пошла в сопки. Куда идти, она уже знала. Как-то Никита с отцом, переночевав у них на зимовье, утром пошли дальше, и она напросилась проводить их. Ей давно хотелось подняться на вершину перевала и посмотреть на те красоты, о которых рассказывал Никита. Поднимались долго. Василий Петрович ушел вперед, а они немного отстали, потому что Никита все время останавливался, что-то показывал Тайке, рассказывал. Так, весело переговариваясь и не почувствовав усталости, они поднялись на вершину. Василий Петрович, отдыхая, уже поджидал их там.

– Смотри, какая красота вокруг. – Никита восхищенно оглядел заснеженные дали раскинувшейся внизу тайги. – Подождав, пока она осмотрится, он показал ей в ту сторону, где находилось их зимовье. – Вон там наша заимка. Вон, смотри, среди деревьев вроде просека проглядывается. Это ручей и там наша заимка. А дом не ищи. – Никита рассмеялся. – Его из-за деревьев не видать, да и под снегом он весь сейчас. Просто запомни, где ручей проходит, там и найдешь нас.

– А зачем мне вас искать. – Тайка гордо отвернулась в другую сторону. – Некогда мне. Мы с отцом промышлять пришли, а не по гостям ходить.

– Ну, мало ли что. – Никита пожал плечами. – В тайге всяко бывает.

С тех пор Тайка больше не поднималась на перевал, ей и вправду некогда было да и не хотелось, чтобы Никита думал, будто она бегает за ним. Но сейчас, не выдержав долгой разлуки, она, надев свои маленькие лыжи, удобные при ходьбе в лесу, пошла в сопки.

Сначала Тайка бежала легко, забросив ружье за спину. Потом подъем стал круче, и она стала уставать, но какая-то сила вела ее все дальше и дальше к вершине перевала. Ей все время казалось, что вот она достигнет вершины и увидит своего Никиту. Поднявшись наверх, она отдышалась и посмотрела вокруг. Со всех сторон ее окружал зимний тихий лес, застывший от мороза. Далеко внизу, с другой стороны перевала, курился небольшой дымок. У нее учащенно забилось сердце: вот она, Макиенкова заимка, там ее суженый. Неужели он не чувствует, как она скучает по нему?

Тайка до рези в глазах всматривалась в заснеженную тайгу, в эту чуть заметную струйку дыма, тянувшуюся из-за деревьев, но больше ничего так и не увидела. Обидно ей стало. Неужели он до сих пор так и не понял, как она страдает без него? Тайка видела, что Никита с полуслова понимает ее, но воспринимает их дружбу, как обычные приятельские отношения. Когда же он наконец-то заметит, что она девушка, любящая его? Продрогнув на ветру, гулявшему по вершине перевала, Тайка обиженно отвернулась от манящего дымка, идущего от Макиенкового зимовья, и пошла вниз.

Через несколько дней Никита с отцом, возвращаясь назад, как всегда, зашли на ночлег на заимку Барковых. Переночевали у них и утром ушли домой. Тайка так и не сказала Никите, что поднималась на сопку и высматривала его оттуда.

4

За зиму мужики, занимающиеся пушным промыслом, делали в тайгу по две, а то и по три ходки. Пробыв в лесу недели две, возвращались и через некоторое время снова уходили. Василий Петрович брал с собой сыновей по очереди: кто-то должен был оставаться с матерью и помогать ей по хозяйству. Никита с Матвеем всегда спорили, кто пойдет в тайгу, а кто останется дома, хотя спор всегда решал отец. Как он скажет, так и будет. В эту зиму Матвей вдруг не захотел идти в лес. Родители удивились, а Никита сразу все понял. Если раньше Матвей бежал в тайгу от неразделенной любви, то сейчас это ему не надо было. С Галей у них – любовь и согласие. Уже и о свадьбе стали между собой поговаривать. Только родители еще ничего не знали.

Вернувшись после первой ходки, Никита, узнав, что Матвей не хочет идти на охоту, обрадовался и побежал к Тайке рассказать, что он опять пойдет с отцом. Но оказалось, что Пантелей Кузьмич с Тайкой еще не вернулись. Огорченный, Никита пошел домой.

Прошло пять дней. Никита каждый день бегал к Барковым, но Тайки с отцом все не было. Евдокия уже сама встревожилась, уж не случилось ли чего с ними, но виду пока не подавала. Когда прошло еще два дня, а Барковы так и не вернулись, Никита прибежал домой и стал собираться в лес.

– Батько, Тайка с отцом не вернулись до сих пор. Я пойду к ним на заимку. Может, случилось чего?

– Погоди, я с тобой.

Быстро собравшись, Василий Петрович и Никита пошли в лес. Шли ходко, налегке, без обычных санок с поклажей. К вечеру подошли к зимовью. В маленьком оконце тускло светился огонек свечи.

Тайка, услышав скрип снега, вышла с ружьем, думая, что зверь какой подошел к зимовью. Увидев Никиту с отцом, кинулась к ним и чуть не расплакалась.

– Что у вас тут случилось? – тревожно спросил Василий Петрович.

– Да отец вон заболел сильно.

Вошли в дом. Пантелей Кузьмич лежал на полатях весь бледный и тяжело, хрипло дышал. Увидев вошедших, он не удивился, а слабо шевельнул рукой, как бы приветствуя их, и забился в кашле.

– В полынью провалился, – объяснила Тайка. – Пока дошел до зимовья, застыл весь, а меня не было. Пока затопил печь, пока изба нагрелась, он и простыл. Я вернулась, а отец весь горячий. Я его и медом натирала, было у нас немного, и чаем горячим отпаивала, не помогает. Все хуже и хуже ему. Ослаб, встать не может. – Тайка горестно опустила плечи, с надеждой глядя на Никиту и Василия Петровича.

– Здесь мы его не вылечим, домой надо. – Василий Петрович задумался немного. – Ладно, сегодня уже поздно, а завтра с рассветом погрузим его на санки, закутаем потеплее и повезем домой.

Всю ночь Барков кашлял, спал плохо, бредил во сне. Тайка вставала, давала ему пить, сидела возле него, пока он снова не засыпал. Никита тоже не спал и лежал на полу с открытыми глазами. Один раз он шепотом спросил ее: «Тебе чем-нибудь помочь?» Она отрицательно покачала головой: «Спи, я сама».

Рано утром, закутав Пантелея Кузьмича в тулуп, положили его в санки, предварительно застелив их теплым одеялом. Другим одеялом укрыли его сверху и повезли. Везли быстро, по очереди, чтобы не останавливаться на отдых. К вечеру были в Семиозерках.

Дома Евдокия натерла мужа медвежьим салом, напоила горячим молоком с медом. Всю ночь Пантелей Кузьмич потел и кашлял. Евдокия только успевала менять мокрую постель. К утру он затих, уснул.

На следующий день, когда Никита прибежал к Барковым, он увидел, что Тайка куда-то собирается.

– Ты куда это?

– В тайгу надо. У нас капканы остались, непроверенные уже давно.

– Да пропади они пропадом! – запричитала мать Тайки. – Где это видано, чтобы девка одна в тайгу ходила.

– Я с ней пойду, – неожиданно разрешил ее беспокойство Никита. – Не бойтесь, тетя Дуся, мы скоро вернемся. Я побежал собираться.

Быстро собравшись, Никита подошел к дому Барковых. Тайка уже ждала его с санками и ружьем за плечами. Надев лыжи и взяв у нее лямку от саней, Никита закинул ее на шею, и они пошли в сторону леса. Обычно Никита с отцом выходили с утра и, пока солнце светило, успевали дойти до заимки Барковых, но сегодня они с Тайкой вышли поздно, поэтому торопились, чтобы засветло дойти до зимовья. Шли размеренным шагом, лыжня в лыжню, Тайка шла впереди, Никита с санями за ней. Чтобы не запыхаться, разговаривали мало.

Придя на место, быстро разожгли печь, нагрели избу. Пока поужинали, стало совсем темно. Никита впервые был ночью в тайге без отца, но сегодня с ним была Тайка, и он на правах мужчины охранял ее. Долго сидели, разговаривали о разном. Тайка тревожилась за больного отца, но Никита успокоил ее, сказав, что тетя Дуся быстро вылечит его.

– Слышь, Тайка, а ты что – так и ушла бы одна в тайгу? – неожиданно спросил он.

– Конечно, я что, дороги не знаю?

– И меня не предупредила бы?

Тайка промолчала, не зная что и сказать.

– А я-то думал, что мы всегда вместе будем, – тихо проговорил Никита. – А ты сама собралась и мне не сказала.

– Никита, ты что, обиделся? – Тайка посмотрела ему в глаза. – Прости меня, я просто растерялась.

– Ну, конечно, растерялась и забыла, что у тебя есть я. Неужели ты думала, что я отпущу тебя одну в тайгу? Эх ты.

– Никит, ты не сердись на меня, но я не хотела тебя беспокоить, ты же и так устал, всю дорогу моего отца тащил. Я бы и сама сейчас дошла.

– Сама, сама, – проворчал Никита. – Я вообще-то без тебя сам никуда не хожу. Я думал, мы всегда будем вместе, а ты «сама»…

Тайка удивленно посмотрела на него. Она впервые слышала от Никиты такое признание.

– Никит, а ты вправду хочешь всегда быть вместе? Всю жизнь? – тихо спросила она, заранее зная, что он ответит, но все равно боясь какого-то другого ответа.

Никита встал и, ничего не ответив, отошел к маленькому окошку, покрытому морозным узором. Подул на него, посмотрел в образовавшуюся щелку на ночную тайгу. Тайка подошла к нему сзади, взяла его за руку. Он повернулся к ней и оказался лицом к лицу с ней так близко, что почти ощутил, как бьется сердце у нее в груди.

– Никита, – тихо переспросила Тайка, – так ты правда хочешь быть со мной всю жизнь?

– Ну, конечно, – тихо прошептал он, как будто кто-то мог услышать их. – Я же люблю тебя.

Сказав это, Никита растерялся, не зная, что говорить дальше. А Тайка, услышав это неожиданное признание, тихо ответила:

– Никит, я ведь тоже давно поняла, что люблю тебя.

Она обняла его за шею, прижалась к нему, и губы их соединились в долгом поцелуе. Никита неумело гладил ее плечи, руки и между поцелуями говорил:

– Тайка, я люблю тебя, я всю жизнь буду с тобой.

Они были одни далеко в тайге, в избушке, занесенной снегом, и ничто не могло помешать им высказать друг другу все, что накопилось у них в душе. Жаркие поцелуи Никиты доводили Тайку до изнеможения, и он ощущал всем телом ее подрагивающую грудь, ласковые руки и нежное тело, застывшее в тревожном ожидании…

Опомнились они, когда огарок свечи заморгал последним огоньком и погас, но свет уже был им не нужен.

Утром Тайка проснулась первой. Ее голова лежала на груди Никиты. Он спал на спине, одной рукой крепко обняв Тайку, а другую свесив с полатей. Тайке показалось, что она и не спала, а только-только прикрыла глаза – и вот уже утро, серое, зимнее. В доме холод, а ей тепло от Никитиного тела и так не хочется ускользать из его объятий. Чуть пошевелившись, она попыталась освободиться от его руки, как он тут же проснулся и еще крепче прижал ее к себе.

– Тайка, любимая моя, – прошептал он, и она, не выдержав, поцеловала Никиту в губы, окончательно разбудив его.

Солнце уже поднялось, и зимний день заиграл зайчиками на заиндевевших окнах. Тайка приподнялась.

– Никит, а мы капканы-то пойдем проверять? – смеясь, спросила она. – День-деньской уже, а мы все лежим.

– А я бы и не вставал. – Он сладко потянулся под одеялом и потянул Тайку к себе. – А может, и не будем вставать?

– Ну и лентяй же ты. А ну, быстро вставай! – шутливо приказала она.

Растопив печь, они позавтракали и, одевшись, пошли в лес. Кажется, и здесь им улыбнулось счастье. Все капканы были с добычей. Вернувшись в зимовье, Никита сразу же взялся за шкурки. Содрав с тушек, он почистил их и повесил сушиться. Тайка в это время приготовила поесть. Снимая шкурки, Никита все время посматривал на Тайку совсем другим взглядом, чем всегда. Он любовался ею. Один раз, засмотревшись, он даже порезал себе палец. Посмеявшись над собой, он закончил работу, вымыл руки и уселся за стол. Пока ели, он также все время смотрел на Тайку, не отрывая взгляда.

– Никит, ты чего на меня так смотришь?

– Понимаешь, я как будто впервые вижу тебя. Ты какая-то другая.

– Что, хуже стала?

– Ну, что ты, наоборот. Ты сейчас вся какая-то домашняя, красивая и нежная. Я почему-то раньше не замечал этого. Мне сейчас постоянно хочется обнимать тебя, целовать. Я уже не смогу без этого жить.

– Совсем глупый ты у меня, как ребенок. Давай доедай, да и ляжем спать. Что ждать ночи-то? Мы же не дома.

– Тайка! – Никита выскочил из-за стола, схватил ее на руки и закружил, упал на кровать, стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, добираясь губами до груди.

– Да подожди ты. – Она засмеялась. – Дай хоть раздеться.

Потом, утомленные своим счастьем, они лежали, прижавшись друг к другу, и Никита признался:

– Ты знаешь, я не хочу уходить отсюда. Я бы остался здесь навсегда, потому что здесь только ты и я, и никого больше. Я не хочу возвращаться домой. Там ты уйдешь от меня к своим родителям.

– Глупый ты мой, мы же еще не муж и жена, чтобы жить вместе, а иначе нельзя.

– Тогда я сразу родителям скажу обо всем, пусть сватов засылают, – горячо ответил ей Никита. – Как только домой вернемся, сразу же и скажу.

– Хорошо, мой милый, я сама этого хочу.

Вернувшись в село, Никита проводил Тайку, зашел проведать Пантелея Кузьмича и пошел к себе. Родители были дома. Хорошо, значит, он сразу им все и скажет.

– Ну, как там дела, как промысел? – поинтересовался отец.

– Нормально. Четыре соболя и три лисицы, а в одном капкане волчья лапа, отгрыз серый сам себе ногу и ушел.

Пока Никита разговаривал с отцом, мать вышла по делам хозяйским во двор, и он теперь нетерпеливо поглядывал на дверь. Как только она вошла в дом, Никита, не ожидая, пока она снимет кожух и платок с головы, сразу огорошил их:

– Батько, мамо, засылайте сватов к Барковым.

– Что?! – Мать так и села не раздевшись.

– Ты это серьезно? – Отец покрутил головой. – Ну, ты сынку даешь! Прямо с ходу – раз, и сватов засылайте. Может, подождем, как положено, до осени?

– Батько, нам нельзя ждать, – возразил Никита. – Мы уже все решили. – Потупив взор, он тихо произнес: – Она уже жена моя.

– Ой, что же это такое! – запричитала Марийка. – Зачем же вы поторопились?

– Подожди, мать. Они уже не дети. – Василий Петрович вздохнул. – Надо сватов засылать.

– Батько, мамо! – Никита чуть не задохнулся от счастья. – Да я…

– Ладно, сынку, дело житейское. Когда-то же это должно случиться. Не век тебе в парубках ходить. Ну, хорошо, завтра с утра и пойдем свататься.

Никита, вскочив, подбежал к отцу, в порыве чувств обнял его и приподнял от пола, потом поставил на ноги, подскочил к матери и поцеловал ее.

– Батько, мамо, так я побегу! – Накинув кожух и схватив шапку, Никита выскочил из дома.

5

Пантелей Кузьмич и Евдокия сразу не заметили, что Тайка вернулась из тайги какая-то не такая. Только Ульянка обратила внимание, что с сестрой что-то произошло. Зазвав ее в комнату, она сразу спросила:

– Ты что это такая вся сияющая, как самовар? Что случилось-то?

– Обыкновенная. – Тайка вдруг растерялась, не зная, что ответить младшей сестре. – С чего ты вдруг решила, что что-то произошло?

– Да по тебе же видно. У тебя в глазах огонь горит. Неужто Никита наконец-то объяснился с тобой?

– Да, сестренка. – Тайка опустила глаза и счастливо улыбнулась. – Обещал прийти свататься.

– Так надо родителям сказать, предупредить их. – Ульянка повернулась, чтобы выскочить из комнаты с неожиданной вестью, но Тайка удержала ее.

– Погоди, не спеши.

– Боишься, раздумает? – Ульянка весело посмотрела на сестру.

– Да нет, не думаю так, но все равно подожди, не торопись. Мне надо с Никитой увидеться еще и поговорить.

А вскоре прибежал Никита, весь сияющий от счастья, рассказал Тайке, что со своими родителями он уже все решил и завтра с утра они придут свататься.

– Давай твоим родителям скажем обо всем, – предложил Никита.

– Не надо. – Тайка вдруг застеснялась. – Погоди, не спеши. Вот завтра они и узнают обо всем…

Наутро заявились Василий Петрович с Марийкой и Никитой, одетые, как будто в церковь. Пантелей Кузьмич даже не обратил внимания на их праздничный вид, а Евдокия сразу все поняла. Она засуетилась, кинулась накрывать на стол, крикнула Ульянку, чтобы та помогала ей. На ходу переоделась, цыкнула на мужа, чтобы тоже переоделся.

Никита зашел в комнату к Тайке. Она стояла, немного растерянная от этого долгожданного, но в то же время, как ей показалось, внезапного визита Макиенков. Никита подошел к ней, нежно обнял и стал целовать ее в горящие огнем губы.

– Тайка, я уже соскучился по тебе, – шептал он ей между поцелуями. – Я уже не могу жить без тебя. Мы теперь всегда-всегда будем вместе.

– Ой, Никита, я не думала, что ты сразу свататься придешь. Я и родителей не успела предупредить.

– Да ладно. – Никита рассмеялся и кивнул на дверь, ведущую в горницу. – Они там уже сами все узнали.

– Никит, а когда свадьба?

– Не знаю, как родители решат, но я батьку с матерью предупредил, что мы до осени ждать не будем.

– Ты что, рассказал им все?

– Да.

– Ой, стыдно-то как. – Тайка застенчиво опустила глаза.

– Да что ты. – Никита прижал ее к себе. – А иначе бы до осени ждать пришлось.

Пока они миловались у Тайки в комнате, их родители быстро обо всем договорились. Вошла Ульянка и позвала к ним Никиту с Тайкой. Войдя в горницу, они остановились в нерешительности, ожидая родительского решения. Пантелей Кузьмич и Евдокия с иконой в руках торжественно подозвали их:

– Благословляем вас, дети наши. Будьте счастливы, любите друг друга.

Барков крепко обнял Никиту, потом Евдокия потянулась к нему и поцеловала. Василий Петрович с Марийкой обняли и поцеловали Тайку, сказав ей, что теперь она будет у них как дочь. После этого все засуетились, сели за стол и объявили молодым, что свадьбу наметили на март, чтобы успеть до весенних полевых работ.

Просидели долго, обсудив все вопросы, связанные со свадьбой. Решили, что жить молодые будут пока в комнате, где жили Никита с братом, а Матвей переберется в горницу. За лето решили срубить пристройку к дому, где потом молодые и будут жить. Никита с Тайкой сидели за столом, сияя от счастья. Да и родители с обеих сторон были довольны, что все так разрешилось. Барковы для своей дочери лучшего жениха и не желали. Никита уже давно был у них в доме своим человеком, так же как и Тайка в доме Макиенков…

Вернулись от Барковых поздно. Немного возбужденные от нахлынувших забот, родители принялись за домашние дела, обсуждая предстоящую свадьбу. Лишь один Никита заметил, что Матвей как-то насуплен и невесел.

– Ты что это, братка, заболел, что ли?

– Да ну вас всех. – Матвей отошел к окну, постоял немного молча, потом, повернувшись к Никите, сказал: – Мы ведь с Галей тоже договорились пожениться, только родителям сказать не успели еще.

– Вон оно что! – удивился Никита. – Ну, так пойдем и скажем. – Он выскочил из комнаты и закричал: – Батько, мамо, а Матвейка тоже жениться хочет!

У Марийки от неожиданности выпал из рук ковшик, которым она в это время наливала воду в чугунок. Она растерянно опустилась на лавку, а Василь Петрович, сначала оторопев, смотрел на сына, а потом, поняв все, расхохотался:

– Ну, сынки, вы так мать в могилу сведете. Вон, с ней чуть удар не случился. Слышь, Матвей! – позвал он младшего сына. – Ты это серьезно или Никита пошутил?

Матвей вышел в горницу и, молча кивнув, стоял, опустив голову. Василий Петрович весело посмотрел на него:

– Ну и кто же она?

– Галя Дорохова. – Матвей поднял голову и посмотрел отцу прямо в глаза.

– А она-то хоть знает об этом?

– Батько, да они уже давно договорились, – вмешался Никита. – Еще раньше нас с Тайкой, только не говорили об этом.

– Ну и что же, нам теперь снова сватов засылать да две свадьбы играть? – обратился Василий Петрович к жене, но та в растерянности только пожала плечами. – Ну, тогда, сыны, слушайте, что я вам скажу, ваш батько: с Никитой уже вопрос решен и ничего менять не будем, а с тобой, Матюша, я думаю, повременим до осени. Ты помладше, вот и подождешь…

– Батько!.. – Матвей дернулся, хотел что-то сказать, но отец остановил его.

– Я сказал свое решение. Так и сделаем, – сурово произнес Василий Петрович и, помягче, добавил: – Ну а пристройки к дому будем делать сразу две. Раз уж решили свои семьи заводить, значит, надо строиться. А Пров Емельянович-то знает? А то он, может быть, для своей дочери другого жениха приметил? – Матвей растерянно посмотрел на отца и пожал плечами. – Ладно. – Василий Петрович успокоил сына: – Сразу после Никитиной свадьбы сосватаем и тебя, договоримся на осень. Я думаю, Дорохов не откажет, хотя он мужик и с норовом.

6

Еле дождались Никита с Тайкой марта месяца, подсчитывая каждый день, оставшийся до свадьбы. Они виделись почти каждый день, встречаясь то дома у Барковых, то у Макиенков, вечерами уходили гулять, долго бродили под зимним звездным небом, не замечая ни февральских ветров, ни морозов. А просто так уже гулять не хотелось. Никита постоянно вспоминал те две ночи, проведенные с Тайкой на заимке, и все уговаривал ее уйти вдвоем на промысел, но Пантелей Кузьмич уже оправился после болезни и, как-то взяв с собой дочь, ушел в последнюю ходку в эту зиму. Никита в тот же день уговорил отца тоже пойти на охоту. Посмеявшись над сыном, Василий Петрович все же согласился, хотя в эту зиму больше не собирался промышлять.

Как всегда, по пути зашли на заимку Барковых. Встретившись с Тайкой в той самой избушке, от которой у Никиты остались такие сладостные воспоминания, он не хотел идти дальше, но, не подавая виду, на другой день рано утром он с отцом пошел за перевал, к своему зимовью. Пока поднимались на сопку, Никита все время оглядывался назад и долго смотрел вниз на заснеженную тайгу, пока не находил тоненькую струйку дыма. Сердце его успокаивалось, и он шел дальше, улыбаясь своим мыслям. Он теперь постоянно думал о Тайке, о том, что вот уже скоро они будут всегда вместе, каждый день и каждую минуту.

Когда через неделю промысловики вернулись в село, на них обрушился шквал новостей: в Петрограде царь отрекся от престола, власть в стране у Временного правительства. Эту новость привез из города Дорохов. Собрав сельчан на сход, он сам задал вопрос: «Как жить будем дальше?» и сам же ответил на него: «Весна на носу, надо готовиться к севу. Власть меняется, а хлеб все равно растить надо». Сельчане стали готовиться к весенним работам: ладили плуги, бороны к пахоте, готовили семена. Все шло своим чередом.

У Макиенков на усадьбе с рассвета до позднего вечера все трудились не покладая рук. Кроме подготовки к полевым работам в свободное время начали делать пристройку для Никиты. К концу марта, к свадьбе, уже были заложены хорошо просмоленные окладные венцы.

Свадьбу хотели сыграть негромкую, но народу все равно набралось очень много. Кого-то обидеть, не пригласить Василь Петрович не мог, и поэтому гостей было столько, что еле вместились в просторную горницу. Впервые на макиенковой усадьбе, где привыкли жить не спеша, размеренно и не напоказ, было так шумно и весело.

От всех свадебных приготовлений, от долгого стояния в церкви, пока поп, помахивая кадилом, венчал их, Никита с Тайкой устали и, когда наконец-то их привезли в дом и усадили за стол, они облегченно вздохнули, но не тут-то было. После первой же рюмки крепчайшего самогона кто-то сразу заявил, что очень горько, и все подхватили: «Горько! Горько!» Немного растерянные, Никита с Тайкой встали и чинно поцеловались, впервые при всех, не таясь. Тайка засмущалась, покраснела, а Никита ей шепнул на ухо: «Теперь они перепьются и замучают нас своим «горько». Сначала так и было. Почти после каждой выпитой рюмки их заставляли вставать и целоваться. Жениху с невестой выпить не наливали и поэтому они сидели и удивленно смотрели на раскрасневшихся от выпитого гостей, шумно говорящих или поющих песни. Никита крепко сжимал Тайкину руку, чувствуя, что наконец-то они навсегда вместе и теперь ничто не может их разлучить.

Вскоре, устав сидеть за столом, гости высыпали во двор, где образовали большой круг и устроили пляски. Первым вызвали на круг жениха с невестой. Они танцевали от души, покорив всех гостей и сумев зажечь в них огонь такого веселья, что вскоре все ринулись в круг.

Матвей весь день не отходил от Гали, что и заметил Дорохов. Подсев к Василию Петровичу, он, кивнув на свою дочь, спросил:

– А что, Василь Петрович, не придется ли и нам вскоре породниться?

– Придется, Пров Емельянович, наверное, придется, но я думаю, что эти до осени подождут. – Потом, испытующе посмотрев на Дорохова, Василь Петрович спросил: – Ну а вы сами-то, Пров Емельянович, не против будете?

– В общем-то нет. Я тебя, Василь Петрович, уже давно знаю с тех пор, как сослали тебя к нам на поселение. Сразу заметил, что ты крепкий мужик. Вон гляди, каким хозяином стал за это время. В такой дом не жалко и дочь отдать. Только слюбятся ли они, ведь Матвейка-то твой больно охочий до других девок.

– Вот тут вы ошибаетесь, Пров Емельянович. – Василь Петрович рассмеялся. – Вы просто не заметили, что уже с лета мой Матвей только с Галей и гуляет. А вообще-то, я хотел по осени и сватов засылать.

– Вот оно что! – Дорохов удивленно посмотрел на свою дочь, которая в это время о чем-то шепталась с Матвеем. – Так ты, Василь Петрович, выходит, все знаешь?

– Да, но давай подождем до осени. Не разлюбят друг друга, значит, сыграем еще одну свадьбу.

– Ну хорошо. – Дорохов помолчал немного и добавил: – Только при одном условии: если они оба этого захотят. Я свою дочь неволить не буду.

Василий Петрович рассмеялся.

– Поживем – увидим…

А Тайка с Никитой еле дождались, когда гости, утомленные обильной выпивкой и шумными плясками, начали расходиться, проводив молодых в их комнату. Оставшись наедине, они наконец-то не напоказ, а искренне, как будто не виделись целую вечность, кинулись в объятия друг другу…

7

Казалось, ничто не могло потревожить размеренного жизненного уклада семиозерских крестьян. Даже Февральская революция, всколыхнувшая всю Россию, была так бесконечно далека от Приамурья, что никак не могла повлиять на его жизнь. Главное событие для крестьян – весна с ее заботами и полевыми работами: надо успеть и вспахать, и посеять, и заборонить, пока земля не высохла, чтобы успело зерно, брошенное крестьянской рукой, напиться влаги из земли и прорасти. Поэтому даже заезжие агитаторы, пытавшиеся собрать сельчан и растолковать им всю важность произошедшей революции, не могли ничего сделать и уезжали в другие села. Сейчас главная забота крестьянина – весенний сев, и никакие политические катаклизмы не могли остановить его.

Возбужденные весенней суетой, все работали не покладая рук, от зари до зари. На Макиенковой усадьбе стоял недостроенный сруб. Сейчас было не до него. Тайка с Никитой целые дни пропадали в поле. На вспашке она вела Карьку, а он, крепко взявшись за чапыги, уверенно шел за плугом. Пахал по-хозяйски глубоко, без огрехов, и если бы не Тайка, то Никита, не чувствуя усталости, пахал бы до вечера. Но Тайка иногда останавливала лошадь, и тогда он, оставив плуг, подходил к ней и обнимал ее в радостном порыве. Карька, пофыркивая, косилась на них, не понимая, чему они радуются, когда впереди еще столько работы.

Василий Петрович, чуть поотстав, шел следом за пахарями. Он спешил бросить семена в еще влажную землю, боясь, что она пересохнет. Загребая ладонью горсть золотистого зерна, широко размахивая рукой, кидал его в теплую, еще парившую землю. Эту работу Василий Петрович никому не доверял, потому что он полжизни мечтал о собственной земле. И этот труд доставлял ему радость. Матвей вслед за отцом вел Черныша, тянувшего борону, укрывающую брошенные в землю зерна…

Неожиданно, в один из воскресных дней, Дорохов, вернувшись из Березовки, срочно стал собирать всех семиозерцев на сход. Все взрослое население потянулось к небольшой площади посреди села, где собирались для решения общих сельских вопросов или послушать новости, привезенные старостой из города или волости. Когда-то там, на небольшом возвышении, росла высокая многолетняя лиственница с широким комлем не меньше аршина в поперечнике. На нижней крепкой ветке висел старый лемех от плуга, ударяя по которому, собирали жителей на сход. Где-то лет пять назад во время грозы ударила молния и сожгла крону могучего дерева. По просьбе старосты Василь Петрович спилил обгоревший ствол, оставив высокий и ровный, как столешница, пень. Вырубил с одной стороны ступени, и теперь староста, сообщая сельчанам что-либо, поднимался на это возвышение. А лемех, заменяющий колокол, подвесили на рядом вкопанный крепкий столб.

На этот раз собрались быстро: дело было к вечеру, и все уже вернулись с полей. Мужики гадали, что за новость на этот раз привез Пров Емельянович.

Когда все собрались, появился староста. Не спеша, степенно он поднялся на свое место, оглядел всех сельчан, подождал немного, пока затихнут все разговоры. Из толпы уже стали раздаваться выкрики:

– Не томи, Пров Емельянович, говори, что за вести ты нам привез? Хорошие али плохие? Говори, не тяни душу!

– Во-первых, вести хорошие, так что зря кипятитесь. – Дорохов откашлялся. – А касается это всех ссыльнопоселенцев. Многие из вас здесь обжились, обзавелись семьями, детишек вырастили. Имеете свой пай земельный…

– Да ты не тяни, говори, в чем дело! – опять раздался голос из толпы.

– А ты слушай и не перебивай, – огрызнулся Дорохов. – Я к чему это говорю? Чтобы вы хорошо подумали о том, что я вам скажу, прежде чем принимать какое-либо решение. А новость такова: всем ссыльным объявлена амнистия, и они могут вернуться к себе на родину. – Дорохов замолчал и оглядел всех, ожидая, какую реакцию произведут его слова.

Толпа притихла. Для переселенцев это известие было безразлично, но для ссыльных – долгожданная и в то же время неожиданная весть. Где-то четверть жителей села были ссыльнопоселенцы. Каждый тянул свой срок, с нетерпением ожидая, что вот-вот он закончится и придет тот день, когда можно будет вернуться на родину.

Видя, что люди растерялись от такого известия, Дорохов еще раз попросил всех:

– Подумайте хорошо, не спешите принимать решение. Здесь у каждого из вас есть семья, дом, хозяйство, свой кусок земли. А что вас ждет там? Вспомните, что там вы оставили? Ну а если кто надумает уезжать, то неволить никого не будем. Завтра приходите и оформляйте отъезд.

Староста ушел домой, за ним разошлись все свободные крестьяне, а ссыльные еще долго чесали затылки, растерявшись от такого известия. Потом и они разошлись. Василий Петрович с Марийкой до самого дома не проронили ни слова. Никита с Тайкой шли следом. Матвей на сход не ходил. Тайка всю дорогу допытывалась у мужа:

– Никита, ну, что ты молчишь? Что делать-то будем? Я не хочу уезжать отсюда.

Никита обнял жену за плечи, успокоил:

– Да не волнуйся ты, я и сам не хочу никуда ехать. У нас там даже дома своего нет, не то что земли.

Матвей видел, что родители и брат с женой вернулись со схода какие-то растерянные и молчаливые.

– Ну, что там сказали? – допытывался он.

– А сказали то, чему десять лет назад я бы обрадовался больше всего на свете, а вот сейчас… – Василий Петрович развел руками. – Сказали, сынку, что мы теперь свободные птицы. Кончилась моя ссылка. Амнистию всем новая власть дала.

– Вот оно что! – До Матвея дошел смысл слов, сказанных отцом, и он тут же заявил: – Я никуда отсюда не поеду.

– Подожди, сынку, не кипятись. – Василь Петрович повернулся к Никите с Тайкой. – Давайте сядем все вместе и решим, что делать-то будем. Своим сходом решать будем, семейным. – Когда все расселись по лавкам, Василий Петрович обратился к Марийке: – Что, мать, думаешь по этому поводу?

– Я не знаю. – Марийка растерянно посмотрела на мужа. – Как ты решишь, так и сделаем.

– А я все равно никуда не поеду! – упрямо заявил Матвей.

– Погоди, Матюша, не кипятись. – Василий Петрович по старшинству обратился к Никите с Тайкой: – Ну, а ваше мнение каково? Что делать будем?

Никита посмотрел на жену и уверенно сказал:

– Мы никуда отсюда не поедем. Батько, ты подумай, что нас там ждет? Опять нищета и батрачить на пана. Царя сбросили, а паны-то остались. Нам ведь и приехать-то некуда, у нас там и хаты своей нет.

– Понятно, сынку, правильно все говоришь. Ну, твое слово, Матюша, мы уже слышали. – Василий Петрович помолчал немного. Он давно полюбил этот озерный край, привык к его людям, хотя часто во сне видел родные херсонские степи. – Хочется, конечно, хоть одним глазком глянуть на ридну Украину, я все эти годы мечтал об этом. И вот сейчас, когда ничто нас здесь не держит, меня тоже сомнения берут. Я думаю, что вы, сыны, правы. Здесь мы хозяева, здесь все у нас есть – и земля, и дом, и хозяйство. А там что? Там все надо начинать сначала, да и никто нам столько земли не даст. Хоть и приехали мы все сюда не по своей воле, но ведь здесь-то мы только и начали жить по-человечески. Я думаю, надо оставаться. Здесь теперь наша земля…

8

Лето пролетело быстро. Приамурский климат не давал крестьянам роздыху: чтобы вырастить урожай, надо было день-деньской работать на земле, спасая посевы то от засухи, то от проливных дождей.

На Макиенковой усадьбе по вечерам стучали топоры. Сыновья торопили отца, поэтому в любое свободное от полевых работ время тесали бревна, рубили пазы, ходили в лес, заготовляя мох. К концу лета все венцы были уложены и с двух сторон дома, построенного Василием Петровичем, сверкали свежими золотистыми срубами две пристройки.

Матвей суетился больше всех. Он боялся, что к осени не успеют достроить, потому что со свадьбой уже все было решено. Дорохов после Никитиной свадьбы уже ждал сватов, потому что, наблюдая за дочерью, видел, как по вечерам Матвей провожал ее до дома. Только спросил дочь, хочет ли она идти за Матвея, и, получив утвердительный ответ, дал свое согласие. Свадьбу назначили на конец октября, после уборки урожая. Матвей, зная, что когда начнется уборочная, то времени на постройку дома совсем не будет, торопил отца и брата. Они только посмеивались и работали почти каждый день до темна.

К уборочной они все-таки закончили свои пристройки, покрыв их тесовой крышей и хорошо просмолив с песком. Теперь Макиенков дом представлял собой красивую гордую птицу, раскинувшую крылья в обе стороны. Василий Петрович сам с удовольствием смотрел на дело рук своих и сыновей. Когда-то он так и мечтал: иметь большой дом, где бы жили и сыновья, и внуки. А внуки уже скоро должны были появиться. Таисия ходила, не скрывая своего слегка выпирающего живота. К зиме она должна была родить. Никита с особой тщательностью отделывал свою половину, понимая, что скоро в его доме появится новый член семьи. Кто это будет сын или дочь, ему было все равно, лишь бы Тайка хорошо родила. А она, казалось, не замечала своего положения, продолжая выполнять всю работу по хозяйству, хоть Марийка ее и ругала, если та поднимала что-нибудь тяжелое.

– Что же ты делаешь? Хочешь родить раньше времени? – беззлобно, любя ворчала она.

Василий Петрович тоже оберегал невестку, как в свое время он берег Марийку, не позволяя ей делать тяжелую работу. Даже Матвей, видя, что Тайка хочет поднять тяжелую бадью с пойлом для коров, старался опередить ее и вынести сам. Тайка потихоньку счастливо улыбалась, видя, как к ней относятся в этой семье. А тот, кого все так ждали, уже нетерпеливо постукивал ножкой, ворочался, вызывая счастливую боль в животе.

После уборочной сыграли свадьбу Матвею. Теперь и вторая пристройка Макиенковой усадьбы была заселена и обживалась новой семьей.

Неожиданно в последний день октября в Семиозерки приехали на бричке, запряженной вороным жеребцом, какие-то люди и попросили старосту срочно собрать сельчан на сход. Недоумевая, крестьяне, бросив все дела, потянулись к месту схода. Там уже на возвышении стоял староста с двумя приезжими мужчинами. Один, средних лет, одетый в городское полупальто, коренастый с мозолистыми руками, видно, что рабочий с какого-то завода, и второй, совсем молодой еще парень, – в гимназической шинели.

Когда народ собрался, Пров Емельянович поднял руку, чтобы все замолчали, и, как только людской гомон стих, указал на приезжих и объявил:

– Граждане сельчане, вот люди из города хотят сообщить какие-то новости. – Он повернулся к мужчине. – Говорите.

– Товарищи! – громким голосом начал мужчина, и все притихли от такого необычного обращения. – Я уполномоченный Благовещенской фракции большевиков Кузин Николай Петрович и мне поручено довести до вашего сведения, что в Петрограде двадцать пятого октября свершилась революция. Власть во всей России перешла в руки партии большевиков…

– Ну а нам-то что с этого? – крикнул кто-то из толпы.

Мужчина недоумевающе посмотрел на своего молодого напарника и продолжил речь:

– Партия большевиков боролась за освобождение всех рабочих и крестьян от гнета капиталистов и помещиков. Теперь, когда власть в руках большевиков, вы – граждане свободной России!

– А надолго это самое… власть ваша?

– Навсегда. В Петрограде создано первое в мире рабоче-крестьянское правительство! Поэтому вам надо выбрать свой крестьянский комитет, чтобы управлять всеми делам в селе.

– Что-то я не пойму тебя, мил человек. – Пров Емельянович озадаченно посмотрел на выступавшего представителя. – Зачем нам еще какой-то комитет? Крестьянин сам знает, когда ему пахать землю, а когда и сеять. Ну а если уж какие общие дела, так на это есть выборный староста, коим я и являюсь.

Мужчина сделал движение рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи:

– Закончилась ваша власть, господин староста. Теперь народ сам будет править всеми делами, и не только у вас в селе, но и во всей стране.

– Ну, положим, кончилась моя власть или нет, это люди скажут, а таких, как ты, агитаторов, за последнее время много приезжало к нам. Так что заканчивай, мил человек, и катись-ка ты туда, откуда пришел. – Дорохов повернулся к людям и махнул рукой. – Все, расходитесь по домам. Сход окончен, больше говорить не о чем.

Народ, посмеиваясь, стал расходиться, обсуждая привезенную новость. Приезжие, покрутившись на месте, сели на бричку и уехали…

Дома Тайка сразу кинулась к Никите:

– Ну, что там за новости? Что староста собирал-то людей?

– Да опять какие-то агитаторы приезжали. В Петрограде снова власть сменилась. – Никита пожал плечами. – Ну, а нам-то что с этого? – Он махнул рукой. – Бог с ними… Ты как? – Никита заглянул жене в глаза.

– Да хорошо все, Никитушка. Вот только тревожно мне что-то. Скорей бы уж. – Она погладила живот.

– Все будет хорошо. – Никита как мог успокоил жену.

9

Сообщение о революции в Петрограде особо и не взволновало семиозерцев. За последний год власть в стране уже менялась, но для далекого приамурского села это практически ничего не значило. Жизнь шла своим чередом. Свержение царя не помешало посеять и собрать урожай, также и сообщение о свержении Временного правительства не остановило подготовку к охотничьему сезону.

Вечером Василий Петрович собрал сыновей.

– Ну, что, сыны, надо готовиться к промыслу. Скоро первый снежок выпадет, а там и завьюжит. Пора на заимку. Матюша, ты пойдешь первый со мной.

– А почему я? – Матвею не хотелось прерывать свой медовый месяц.

– Недельки через две пойдем. Готовься, – не слушая его возражений, ответил Василий Петрович. – У Никиты жена на сносях, пусть он дома пока побудет.

Спорить с отцом Матвей не стал. Он видел, что тот прав, хотя ему так не хотелось отрываться на какое-то время от молодой жены, но слово Василия Петровича для сыновей было законом.

В хлопотах и заботах быстро пролетели дни подготовки к промыслу. Василий Петрович с сыновьями тщательно проверяли снаряжение, ружья, припасы к ним, а главное – это подготовка капканов. Перед уходом в тайгу он еще раз обошел свое хозяйство, осмотрел, убедившись, что к зиме все готово. Дров напилено, наколото и уложено в большие поленницы почти на всю зиму. Хоть и заготовили дров больше обычного, но ведь и печка теперь не одна, а три. В каждой пристройке Василий Петрович сложил по печке, чтобы сыновьям с женами и будущими внуками было тепло и уютно в своем доме. Потом он обошел со всех сторон большой стог сена, стоящий недалеко от дома и огороженный изгородью из жердей, зашел в амбар, проверив, как хранятся запасы зерна на посев, на корм скотине. Удовлетворенно посмотрел на мешки с мукой – все было заготовлено с запасом. Заглянул Василий Петрович и в погреб, забитый до отказа овощами и заготовками на зиму. Зайдя в стайку, проверил скотину и, довольный, пошел в дом.

Кабана он заколол еще с первыми морозами, так что мяса на первое время хватит, а там с промысла что-нибудь привезет. Теперь на заимку Василий Петрович всегда отправлялся на лошади, поэтому приходилось идти в обход перевала, дорога удлинялась чуть ли ни вдвое, но зато он теперь каждый раз привозил в санях уже разделанное и замороженное мясо изюбра или дикого кабана, а то и целые тушки зайцев или диких коз. Теперь кроме пушнины на промысле у него была и вторая задача – заготовка мяса.

Матвей в первый раз собирался на промысел с неохотой. Все свободное время он проводил с Галей в своей половине. Немного злился на Никиту, но понимал, что тому сейчас лучше остаться дома. Как Матвей ни растягивал эти дни и ночи, но наступило утро, когда они запрягли Черныша в сани-розвальни, сложили снаряжение, припасы и тронулись в путь.

Взрывая копытами первый пушистый снежок, Черныш бежал легко и свободно. Было видно, что он и сам уже соскучился по вольному бегу. Свежий снег переливался изумрудными искорками в утренних лучах солнца и слегка поскрипывал под полозьями саней. Василий Петрович, как всегда, в приподнятом настроении от предстоящей первой охоты, сидел в санях, придерживая вожжи и с каким-то радостным чувством и удивлением поглядывал на заснеженную тайгу. Он за столько лет так и не привык к ее величию и красоте. Царственные кроны деревьев, украшенные сверкающей белизной снега, всегда вызывали в нем чувство уважения к тайге, как к какому-то живому существу. Он мысленно разговаривал с деревьями, приветствовал их после долгой разлуки. Как и земля, так и тайга с ее лесами и зверьем была для него кормилицей и вызывала почтение. Василий Петрович никогда не убивал зверья больше необходимого. Мяса он заготавливал ровно столько, чтобы хватило на зиму, на пропитание. Да и капканов можно было поставить побольше, но он считал, что для него, для его семьи достаточно и этих. С чисто крестьянской рассудительностью он полагал, что и зверье надо оставлять на приплод, а не истреблять все, что попадется.

Возвращаясь с промысла, он никогда не стрелял попадавшихся по пути зверей и даже не вытаскивал ружья. Как-то возвращаясь с охоты, они вышли на медведя-шатуна. Черныш захрапел и резко остановился, кося глазами, а Никита, бывший с отцом в ту ходку, сразу схватился за ружье и прицелился в шатуна.

– Погоди. – Василий Петрович отвел рукой ствол ружья в сторону. – Пальни-ка вверх, он и так уйдет.

Никита выстрелил вверх раз, другой. Снова зарядил ружье, но медведь ждать не стал, а, недовольно рыкнув, повернул в другую сторону и ушел с пути. Успокоив Черныша, они поехали дальше.

А если какой-нибудь заяц или какой другой зверь перебегали дорогу, то Василий Петрович только посмеивался:

– Вишь, знают твари, что я не буду стрелять.

– Батько, а как они знают, что ты не будешь стрелять по ним? – удивлялись сыновья.

– Очень просто, – пояснял Василий Петрович. – Мы мозгами мыслим, куда нам идти что делать, а они чувствуют это и потому знают, что я сейчас не буду даже ружье доставать, вот и не боятся.

Приехав на заимку, прежде всего распрягли Черныша, завели его в стайку, куда Василь Петрович уже набросал свежего сена. Потом он насыпал овса коню и любовно потрепал его за холку:

– Потерпи немного, сейчас разгрузимся, печку затопим и напоим тебя.

Черныш, понимающе скосил глаза на хозяина, фыркнул и потянулся к овсу.

Пока Матвей разгружал сани, Василь Петрович, войдя в дом, прежде всего растопил печь. Наложив березовых поленьев, заготовленных заранее, он подложил под них сухой бересты на растопку и высек огонь. Застывшая печь не давала тяги, и дрова, как бы с неохотой, потрескивали и не хотели разгораться. Береста быстро прогорала, и Василь Петрович терпеливо подкладывал свежую, глядя, как она скручивалась от огня, как живая, и охватывала пламенем дрова. Вскоре пыхнув, огонь побежал по поленьям и, весело затрещав, наконец-то загудел.

Матвей тем временем, занеся вещи в дом, взял ведра и пошел за водой. Подходя к ручью, он еще издали услышал его звонкий голос. Первые морозы не смогли заковать ручей в ледяной панцырь, он весело и торжествующе журчал своей темной прозрачной водой среди белеющего снега. Но ледяные забереги уже подступали с двух сторон и вот-вот должны были соединиться, чтобы закрыть до весны это темное пятно воды белым снежным покровом.

Зачерпнув воды, Матвей вернулся в дом, где уже было тепло и уютно. Согрев воды для коня, он вышел напоить его. Василь Петрович тем временем обошел заимку, оглядел все хозяйство. Вроде бы никакой зверь не погулял здесь, не похозяйничал, пока их не было. Не зря, значит, он когда-то огородил все зимовье изгородью из крепких жердей. Закрыв ворота, он пошел в дом.

Зимний день короток, пока они закончили все приготовления на завтра, уже стемнело. Попив чаю с пирогом, что дала им в дорогу Марийка, легли спать…

Зная, что за перевал никто не ходит, Василь Петрович капканы ставил широко, вразброс, на большом расстоянии друг от друга. Каждое утро он с сыном, встав на лыжи, уходил проверять капканы, ловушки. Снег был еще не слежалый, а мягкий, как перина. Лыжи проваливались в сугробах, поэтому продвигались осторожно и медленно. Это отнимало много сил, но азарт в предчувствии добычи заставлял забыть об усталости.

Возвращались на заимку усталые, но с добычей. Быстро поев, отец с сыном сразу же садились обрабатывать шкурки. Как только смеркалось, Василь Петрович прерывал работу на короткое время, чтобы задать коню корм и самим попить чайку. Спать не ложились, пока не заканчивали обработку всех шкурок, добытых за день. Матвей, намаявшись за день, после этого сразу же заваливался на лежанку, тут же засыпал, а Василь Петрович потихоньку доделывал все дела, проверял снаряжение на завтра и, только приготовив все, ложился спать. Так, за этими каждодневными хлопотами пролетали дни.

Промысел был удачным, и вскоре Василь Петрович и Матвей, загрузив санки мешками с пушниной и мороженым мясом, двинулись в обратный путь. Настроение было хорошее. Василь Петрович наконец-то, как свободный, вольный человек теперь сам повезет сдавать шкурки в Благовещенск. В городе он не был с тех пор, как его после каторги привезли на барже с другими поселенцами в Приамурье. Живя в Семиозерках и не имея прав на выезд, он всегда просил кого-нибудь привезти ему из города то одно, то другое. А как стал сам ходить на промысел, то пришлось просить Баркова сдавать и его пушнину. Василь Петрович знал, что Пантелей Кузьмич никогда его не обманет. Да и тот относился к своему бывшему постояльцу как к лучшему другу, как будто чувствовал, что придет время, когда они породнятся.

Матвей, конечно, был больше отца рад возвращению с промысла, ведь дома его ждала молодая жена, его Галя. Теперь, в предчувствии предстоящей встречи, он торопился, понукал коня, не замечая, как отец, шагая рядом, посмеивался, поглядывая на него.

Пока шли по лесу, по сугробам, Василь Петрович и Матвей в сани не садились, помогая коню на крутых подъемах и сдерживая подводу на спусках. Ближе к селу, как только вышли на дорогу, они попадали от усталости в сани и теперь отдыхали, чувствуя, как Черныш легко бежит по накатанной дороге.

На этот раз их дома ждало радостное событие – Таисия родила дочь. Никита суетился по дому больше всех, и приезд отца с братом его отвлек только для того, чтобы сообщить им эту новость.

Войдя в дом, Василь Петрович хотел сразу пройти в половину, где жили Никита с Таисией, но Марийка не пустила его, замахав руками:

– Ты куда это прямо с мороза к ребенку! Переоденься хоть, умойся, черт леший, а уж потом проходи.

Матвей сразу прошел на свою половину и, попав в объятия жены, тут же забыл о народившейся племяннице. Василь Петрович, быстро умывшись, переоделся и, пока Марийка накрывала на стол, прошел к сыну. Ему не терпелось увидеть внучку. Таисия, кормившая дочь, увидев его, засмущалась, прикрывшись платком. Василь Петрович остановился в замешательстве.

– Тато, вы проходите, садитесь. Я сейчас докормлю дочь и покажу вам ее.

Василь Петрович уселся на лавку, ожидая, пока сноха закончит кормление ребенка. Вошел Никита. Увидев отца, широко заулыбался.

– Что, батько, не терпится внучку увидеть? Подожди немного, сейчас увидишь. Вся в тебя.

Закончив кормить, Таисия осторожно отняла спящего ребенка от груди, застегнула кофточку и положила дочь в колыбель. Василь Петрович осторожно подошел к колыбели и посмотрел на спящую девочку. «Вот и новое поколение Макиенков народилось, – почему-то с грустью подумал он. – А я стал дедом».

10

Холодным, вьюжным январским вечером в Семиозерках появилась одноконная бричка. Сошедшие с нее два человека по одежде и по виду агитаторы из города, к старосте не пошли, сход собирать не стали, а, осмотревшись, выбрали самую бедную и неухоженную избу Дугиных, направились к ней.

Пес, услышав сквозь вой ветра скрип калитки, выглянул из будки и слабо тявкнул, но тут же скрылся обратно, извиняюще вильнув хвостом. Постучав в дверь, приезжие сразу же вошли в дом. Пелагея, увидев незваных гостей, засуетилась, заохала. Николка, поднявшись с полатей, где он полулежал, играя с сыном, удивленно взглянул на вошедших. Мужчина, что постарше, сняв шапку, поздоровался:

– Здравствуйте, хозяева. Нежданных гостей не примете?

Видя нерешительность гостей, Николка осмелел.

– Кто такие? Что за люди?

– Из города мы. Представители местного совета, значит, представители власти.

– Это какой же власти? – с вызовом спросил Николка. – Нынче она часто меняется.

– Отныне одна власть в России – это власть Советов.

– Ну а нам-то что с этого? – Николка непонимающе смотрел на гостей.

– Наша власть за бедных, против богатых.

– А вы мне растолкуйте, что это за власть.

– Ну, вот это другое дело. – Мужчина даже обрадовался, что из этой избы уже не выгонят на мороз. – Можно раздеться и пройти? – спросил он у Николки.

– Ну, проходите, коль пришли. Лизавета, поставь-ка гостям чайку, – обратился Николка к жене. – Посидим, потолкуем о новой власти.

Сняв верхнюю одежду, покрытую каплями от растаявшего снега, гости прошли к столу, но прежде, чем сесть, старший представился:

– Я представитель Амурского краевого исполнительного комитета Погосов Федот Кузьмич, а это… – Он указал на своего напарника, который размотав укутывавший лицо башлык, сняв пальто и шапку, оказался совсем молодым парнем. – Это член краевого Совета депутатов Жилин Василий.

Разместившись на лавке у стола, гости млели от тепла, шедшего от печки. Николка уселся напротив, выжидающе глядя на них. Посмотрев, как живут хозяева, Погосов начал говорить:

– Мы зашли именно в вашу избу как к представителю беднейшего крестьянства вашего села.

Николка удовлетворенно хмыкнул. Ему понравилось это выражение: «представитель беднейшего крестьянства», и он молча ждал, что гость скажет дальше.

– Хотелось бы узнать, с кем мы разговариваем. Как вас звать-величать?

– Дугин я, Николка.

– А по батюшке? – подкупающе спросил Погосов.

– Митрофаном отца звали.

– Значит, Николай Митрофанович. Ну, так вот, Николай Митрофанович, нам бы хотелось собрать всех неимущих крестьян, чтобы выбрать комитет бедноты, который и будет править в вашем селе.

– Как это править? А староста?

– Вот об этом мы и поговорим, когда соберем всех бедных и неимущих.

– Это что, сход собирать, что ли? – недоумевая спросил Николка.

– Ну, зачем же сход. Я попросил собрать всех самых бедных крестьян. Вы можете сейчас позвать их сюда?

– Ко мне домой, что ли? – опять не понял Николка.

– Ну конечно. Зачем нам дворцы и хоромы, когда мы можем вот так собраться по-крестьянски и поговорить, а хозяюшка нам чайку подаст.

– Нету чаю, – фыркнула Лиза. – Вон кипяток только.

– Ну, это ничего, – примиряюще ответил Погосов. – Мы и кипяточку будем рады. Ну, так как, людей позовете?

Пожав плечами, Николка стал одеваться, обдумывая, кого бы ему позвать.

– Слышь, Лизавета, ты все-таки чайку приготовь. Сейчас люди придут. Ну, я пошел.

Обойдя полтора десятка дворов, которых он по собственному решению причислил к «представителям беднейшего крестьянства», Николка решил, что хватит, и вернулся в дом. Там уже собирался народ, и вскоре тесная изба Дугиных была полна людей. Когда все собрались, Погосов, представившись, объявил, что решением съезда земств и городов единственным органом власти признан Амурский краевой исполнительный комитет и местные Советы, а земство и городская дума распущены.

– Поэтому вам, беднейшим крестьянам села Семиозерки, по решению съезда надлежит избрать свой комитет бедноты, в который должны войти только беднейшие сельчане. Они и будут управлять всеми делами в вашем селе.

– Ну, так а как же староста? – повторил свой вопрос Николка.

– Как и земства, власть старосты в селе упраздняется. Сами теперь будете управлять всеми делами. Так что надо выбирать комитет бедноты. Я сразу предлагаю выбрать в комбед Дугина Николая Митрофановича.

– Это Николку-то? – хохотнул кто-то из крестьян.

– Да, Николая Митрофановича Дугина, – еще раз подчеркнув этим свое уважение к Николке, жестко произнес Погосов.

– И что же, Николка теперь будет нами управлять?

– Не только он. Вы должны сами выбрать еще несколько человек в комитет бедноты. Предлагайте.

Все зашумели, заговорили, предлагая разные варианты. Долго спорили, курили так, что дым коромыслом стоял в избе и нечем было дышать. Наконец-то пришли к единому мнению и проголосовали еще за четверых односельчан. Так был выбран комитет бедноты из пяти человек, в том числе и Николки Дугина. Председателем комитета избрали Семена Ложкина, недавно вернувшегося с фронта, его заместителем по всем вопросам стал Николка Дугин. У него же в избе решили разместить штаб комитета. Погосов и Жилиным остались ночевать в избе у Николки.

Наутро стали собирать людей. Народ с неохотой отрывался от дел и не спеша стягивался к месту схода. Отдельной кучкой, на возвышении у пня, где обычно находился староста, стояли члены нового комитета бедноты и двое представителей Амурского исполкома.

По дороге Василий Петрович встретил Баркова.

– Слышь, сват, зачем на сход собирают? – поинтересовался Пантелей Кузьмич.

– Кто их знает. Опять, наверное, власть меняется. – Василь Петрович пожал плечами в недоумении. – Пойдем, сват, послушаем, может, что нового скажут.

Подойдя к площади, они заметили Дорохова, стоящего чуть поодаль от всех. Подошли к нему.

– Здравствуйте, Пров Емельянович. Зачем народ собираешь? – поинтересовался Барков.

– Здорово, мужики. А это не я собираю. Вон опять какие-то представители приехали то ли из волости, то ли из города. Послушаем, что скажут.

Василь Петрович и оба его свата остались стоять вместе, чуть в стороне от всех, ожидая, когда начнут говорить те, кто собирал народ. Наконец-то на возвышение поднялся Погосов и объявил о роспуске земств и власти старосты.

– Теперь вся полнота власти в вашем селе принадлежит комитету бедноты во главе с его председателем вашим односельчанином, большевиком Ложкиным Семеном Ивановичем и его заместителем – Дугиным Николаем Митрофановичем.

Вернувшись со схода, Василь Петрович долго смеялся:

– Вот и Николка Дугин ко власти пришел. Если у них вся власть из таких, так это ненадолго, пропьют все.

11

В начале марта неожиданно в Семиозерки приехали агитаторы записывать в Красную гвардию. Ударили в железо, собрали народ на площади, где раньше собирался сельский сход.

Взобравшись на пень, один из них, одетый в кожаную куртку и бриджи, заправленные в сапоги, с большой кабурой на боку, стал взволнованно объяснять собравшимся сельчанам, что в городе поднялся мятеж против советской власти. Его возглавил казачий атаман Гамов. Мятежники арестовали членов Благовещенского Совета вместе с неразъехавшимися делегатами Амурского крестьянского съезда. Он рассказал, что сейчас во всех городах и селах создаются отряды добровольцев, и жители села Семиозерки должны встать на защиту советской власти и записываться в отряд Красной гвардии.

После недолгого выступления представитель спустился вниз и приготовился записывать желающих вступить в Красную гвардию. Но никто не подходил. Крестьяне стояли молча, обдумывая услышанное, и чесали кто бороды, кто затылки.

– Ложкин, – обратился представитель к председателю комитета бедноты. – Ты сам-то почему не записываешься? Ты же фронтовик. Ты, как представитель власти должен первым подавать пример.

– Ну, пиши меня, коли должен. – Ложкин скривился, как от зубной боли. Недавно вернувшись с германского фронта, он совсем не хотел снова вставать под ружье, но должность председателя комбеда обязывала его первым записаться.

– И членов своего комбеда записывай, – посоветовал ему представитель.

– Я не могу воевать, – сразу отозвался Николка Дугин. – У меня грыжа. Меня и на германскую войну не брали.

Записав всех членов комбеда, кроме Дугина, Ложкин обратился ко всем фронтовикам, чтобы записывались в Красную гвардию.

– Поймите, мужики, – убеждал он их. – Если не мы, то кто же защитит новую власть, нашу власть? Мятежники придут сюда и опять поставят у власти Дорохова и других богатеев. Вы этого хотите? Ищенко Федос, ты же фронтовик, давай записывайся, – обратился он к рядом стоящему крестьянину.

– Не-е, я свое отвоевал уже. Пока был на германском фронте, жена и детишки чуть с голоду не померли. Скоро землю пахать надо да хлеб сеять. Наше дело крестьянское.

– Да ты пойми, Федос, кто, кроме нас, фронтовиков, пойдет защищать нашу власть? Не молодежь же, которая и винтовку-то держать не умеет. Так что давайте, мужики. – Он снова обратился к селянам: – Кто фронтовики, подходи, записывайся!

– А винтовку дадут, или что – граблями воевать будем?

– Дадут вам оружие, всем дадут, – успокоил представитель.

– Только не здесь, а в Ивановке. Там собирается сводный отряд добровольцев.

Записалось двенадцать человек.

– Снаряжай подводу, – обратился Ложкин к Николке Дугину. – Отвезешь нас в Ивановку, а сам дуй назад. Будешь пока здесь командовать.

Пока Дугин запрягал лошадь, мужики, записавшиеся в отряд, разошлись по домам собрать вещмешки для похода. Вскоре, кто усевшись на подводу, кто пешком, двинулись в Ивановку.

На несколько дней село застыло в тревожном ожидании. Повсюду стояла гнетущая тишина, и даже собаки перестали брехать, почувствовав людское напряжение. По ночам закрывали ворота на все запоры, прислушивались.

Через неделю напряжение спало. Все двенадцать человек вернулись целыми и невредимыми. За плечами у каждого была винтовка трехлинейка, а на поясе подсумок с патронами. Возбужденно переговариваясь, мужики разошлись по домам, и началась гульба. Три дня самогон лился рекой. Обмывали победу. Николка Дугин суетился и пил больше других, как будто это он после двухдневного боя за город разгромил мятежников, бежавших за границу.

Приближение весны всегда было главным событием для крестьянина.

А она уже наступала, принося новые заботы и хлопоты. Хоть и задували еще сильные порывистые ветра, но морозы стояли не такие крепкие. Солнце днем прогревало землю по-весеннему, освобождая ее от снега и готовя к новой вспашке.

Выбранный в комитет бедноты, Николка Дугин стал ходить по селу, важно раздувая щеки, особенно после того, как он неделю оставался один из членов комитета, пока остальные воевали с мятежным атаманом. В это время он каждому встречному давал понять, что он теперь власть на селе. Люди посмеивались украдкой, но в открытую связываться с ним никто не хотел. Лишь Матвей, как-то встретив Дугина пьяным в стельку, посмеялся над тем. Николку это заело, и он, ударяя себя в грудь кулаком, пошел на Матвея со словами: «Да ты знаешь, кто я такой? Я представитель власти!»

– Да пошел ты…

Матвей, чтобы отстать от него, толкнул Дугина, и тот, не удержавшись на пьяных ногах, со всего маху упал на спину прямо в только что подтаявшую весеннюю грязь. Этого Дугин простить не мог и затаил злобу на Матвея и на весь род Макиенко.

Как-то в самый разгар весеннего сева приехал из города Погосов. Стали собирать сельчан на сход. Народ шел с неохотой, потому что раньше в это время староста никогда не собирал сход. Все в эти дни были заняты от зари до зари и было не до разговоров. Но Погосов разослал всех членов комбеда оповестить сельчан, чтобы на общем собрании обязательно был представитель от каждого двора.

Василь Петрович что-то занемог и послал на собрание Никиту как самого старшего.

– Сходи, сынку, послушай, что скажут.

Когда народ собрался, Погосов стал говорить о том, что городу нужен хлеб, и призвал крестьян сдавать излишки хлеба государству. Потом упрекнул Ложкина, что тот плохо проводит агитацию.

– Надо молодых выдвигать в комбед. У вас в селе столько молодежи.

Подозвав Никиту, чем-то приглянувшегося ему, он предложил его кандидатуру в комбед, на что тот категорически отказался.

– Почему? – удивился Погосов.

– Я пришел просто посмотреть и послушать, о чем здесь будут говорить. Некогда мне этим заниматься. Сейчас не до ваших комбедов.

Погосов удивленно посмотрел на него и повернулся к Ложкину.

– Он что, не из бедняков?

– Да как сказать, – замялся Ложкин. – Раньше были бедняками а теперь… – Он не договорил, потому что Погосов тут же перебил его, сделав свой вывод.

– Что, разбогатели на эксплуатации труда бедняков? – решительно задал он вопрос.

– Да нет, они никого не эксплуатируют. Сами работают на своих полях, но и не бедствуют, как многие из нас.

Погосов опять повернулся к Никите.

– Так что ты хотел здесь услышать?

– Не знаю. – Никита пожал плечами. – Меня батько послал. Сам он приболел что-то, не смог прийти.

– А кто твой батько? Чем занимается?

– Как кто? Крестьянин. Землю пашет, хлеб растит, зимой охотой занимается.

– С Украины приехали? – определил по говору Погосов. За лучшей жизнью? – съязвил он.

– Нет. Батьку в ссылку сослали, а мы с мамкой после приехали.

– А за что его сослали?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– Революционер, значит, – оживился Погосов.

– Не знаю. – Никита опять пожал плечами. – Какой революционер? Батько за маму заступился, когда ее пан обидел.

12

Лето прошло более или менее спокойно. Семиозерцы занимались своим обычным крестьянским трудом. Несколько раз приезжали агитаторы, уговаривая молодых парней идти в Красную армию, но особого желания никто не изъявлял.

У Макиенков же произошло событие, не менее важное для них, чем все перемены в обществе. У Матвея родился сын. В честь прадеда назвали Петром. Василь Петрович ходил гордый, довольный, что вот и продолжится род Макиенко. «Девки что, – говорил он, – выйдут замуж и забудут, какую фамилию они носили». Матвей бегал по дому, как заполошный, хватаясь то за одно, то за другое, успевая забежать на свою половину и глянуть блестевшими от радости глазами на сына и жену.

Василь Петрович внезапно ощутил какую-то грусть: вот уже и внуки нарождаться стали, значит, он стареет. На промысел он в последнюю зиму ходил редко. Чаще ходили Никита с Матвеем, а он оставался дома помогать женщинам по хозяйству. За сыновей, ему было спокойно – все у них хорошо. Он в их годы и мечтать о таком не мог. В сорок лет он только-только начал жить по-человечески, а они с молодых лет все имеют – и землю, и хозяйство. «Дай бог им счастья, – думал Василь Петрович. – И не знать того, что мне пришлось пережить».

В одну из тихих августовских ночей к Дорохову осторожно постучали в ворота. Залаяла собака, и хозяин, выйдя на крыльцо, увидел за воротами темные силуэты двух верховых. Пров Емельянович, взяв ружье, подошел к воротам.

– Кто там? Что за люди? – громко спросил он.

– Не шуми, Пров Емельянович, дело есть, – приглушенно ответили из-за забора. – Не бойся, открывай. Поговорить надо.

– А я и не боюсь, – щелкнув курком, прихваченной с собой берданки, спокойно ответил Дорохов и открыл ворота. – Вы кто такие?

– Дай во двор-то войти. Мы не лихие люди, мы по делу, – косясь на ружье, наклонившись с лошади, все так же чуть слышно сказал один из них.

– Ну, проходите, коли по делу. – Пропустив верховых во двор, Пров Емельянович, выглянув за ворота, не видел ли кто, прикрыл их, заперев изнутри. – Лошадей поставьте, там коновязь. – Он кивнул в сторону амбара.

Прошли в дом. Подкрутив фитиль в лампе, чтобы свет был ярче, Дорохов разглядел гостей. Хоть и одеты они были в обычную крестьянскую одежду, но по выправке и по манере держаться он сразу признал, что эти люди военные.

– Кто такие? – повторил он свой вопрос.

– Поручик Гридасов, – представился один из гостей. – Мы к вам с поручением. Земство собирает съезд амурских хлеборобов и приглашает вас, господин Дорохов.

– Какое земство? Разве оно еще существует? А как же эта новая власть безземельных?

– Ну, это временно. К нам на помощь движутся американские и японские войска. Так что скоро избавим вас от этой большевистской заразы.

– Понятно. – Пров Емельянович глубоко задумался, покрутил головой. – Вот оно как выходит. – Потом решительно спросил: – Когда съезд и где? Я приеду.

– В Песчано-Озерском, двадцать пятого августа. Я надеюсь, вы понимаете, что все это пока в секрете, – пытливо глядя на него, проговорил поручик Гридасов.

– Не учи, чай, понимаю. Ночевать-то у меня будете?

– Нет. Нам надо за ночь еще несколько человек оповестить. Проводите нас, господин Дорохов.

Они вышли во двор. Посыльные вскочили на коней и, выехав за ворота, скрылись в темноте. Пров Емельянович, заперев ворота, вернулся в дом и лег спать. Но заснуть долго не мог, ворочался, обдумывая визит ночных гостей.

Наутро Дорохов запряг бричку и, взяв с собой сына Ивана, выехал в Песчано-Озерское…

Вернувшись, Дорохов не знал, как объявить жителям села о тайном решении Второго съезда амурских хлеборобов, приветствовавших войска интервентов, вторгшихся на территорию Дальнего Востока, а также как сказать людям о решении съезда не отдавать крестьянскую молодежь в Красную армию. Пров Емельянович стал распространять слухи, что скоро советской власти придет конец: к ним движется белая освободительная армия, а также ей в помощь японская армия. Вскоре эти слухи поползли по селу, и подтвердил их Семен Ложкин, вернувшись из Благовещенска.

В середине сентября в Семиозерках появились отступающие отряды Красной армии. Обоз вошел в село тихо, без шума. Бойцы шли, устало передвигая ноги. Тяжелораненых везли на телегах, те, кто мог, шли пешком. Ложкин, встречая их, распределял на ночлег по дворам. Постучался в дом к Макиенко.

Когда Василь Петрович подошел к воротам, Ложкин, кивнув на телегу с ранеными, стоящую за ним, попросил:

– Василь Петрович, возьми раненых на постой. Это ненадолго. Дня два-три, а потом они пойдут дальше.

– Хорошо. Сколько их?

– Человек десять.

Василь Петрович посмотрел на бойцов, измученных дорогой, и кивнул.

– Пусть проезжают во двор. Никита, отворяй ворота! – крикнул он сыну.

Когда телега въехала во двор, Василь Петрович почесал затылок.

– Где же вас разместить-то столько? Ничего, если в амбаре? – спросил он у Ложкина. – Там чисто, а сынам крикну, соломки свежей постелят.

– Конечно, – обрадовался Ложкин. – Они тебе не в тягость будут. Только ты, Василь Петрович, покорми их с дороги, – заглядывая ему в глаза, попросил Ложкин.

– Ну, это уж само собой.

– Вот спасибо тебе, Василь Петрович. Ну, я побегу, надо остальных где-то разместить.

Пока Никита с Матвеем натаскали свежего сена в амбар, Таисия сбегала в погреб и принесла две больших кринки холодного молока.

– Попейте с дороги, – предложила она бойцам.

Напившись по очереди, бойцы поблагодарили хозяйку и стали размещаться в амбаре, уложив сперва тех, кто не мог ходить. Василий Петрович, войдя в дом, распорядился сварить побольше украинского борща.

– Да свининки свежей возьмите, чтобы побыстрей проварилась, – велел он женщинам.

Вскоре из дома потянулись запахи свежего борща. Таисия с Галиной, взяв чашки, ложки, нарезав побольше свежего, душистого хлеба, отнесли все это в амбар. Следом за ними Никита принес большой казан дымящегося борща.

– Налетайте, мужики, небось проголодались с дороги.

– Да, давненько не ели горячего. Все всухомятку, на ходу, – пояснил один из бойцов.

После сытного обеда старший среди раненых поблагодарил хозяина и, выйдя покурить во двор, окинул взглядом всю усадьбу, спросил у Василия Петровича.

– А ты, видать, из зажиточных. Богатое хозяйство. Тут самому не справиться. Наверное, работников держишь? – поинтересовался он.

– Зачем мне работники? – рассмеялся Василь Петрович. – Ты сынов моих видел? – Он показал свои мозолистые ладони. – Вот этими да ихними руками все сделано.

– Давно здесь живете?

– Да уж почитай лет десять. Ссыльный я, – пояснил Василий Петрович.

– Понятно, – красноармеец затянулся крепким самосадом…

Хорошо отдохнуть раненым так и не удалось. Поздно вечером в село вошел небольшой отряд красноармейцев. Среди них больше половины тоже были раненые. Старший среди них, найдя командира первого отряда, сообщил, что они держались до последнего, но Благовещенск взят белыми с помощью японцев.

– Они идут по нашим следам, – торопливо сказал он, – Надо уходить. Я думаю, к утру белые будут здесь.

– Жаль, не удалось отдохнуть. Будем уходить. Слушайте меня, – обратился он к бойцам только что подошедшего отряда. – Коней не расседлывать. Три часа на отдых – и выступаем.

Найдя Ложкина, командир попросил его, чтобы жители села накормили всех бойцов и дали продуктов в дорогу.

– Хорошо, я распоряжусь. Только вы уйдете, а как придут опять старые порядки, то нас, всех членов комбеда, повесят на первой же березе.

– Да… – Командир немного задумался, потом решительно тряхнул головой. – Вам надо уходить с нами. Я думаю, что мы еще вернемся сюда. Собирай своих членов комбеда, через три часа выступаем.

Николка Дугин, услышав, что скоро власть меняется, сразу понял: ему теперь хорошо не покажется. Он заметался, ища Ложкина, и успокоился только тогда, когда тот сообщил ему, что они уходят вместе с отрядом.

– Иди собирай харчи в дорогу, скоро уходим.

– Я щас… я быстро, – испуганно проговорил Дугин и трусцой побежал к своему дому.

Елизавета кинулась в плач, заголосила, когда узнала, что муж собирается уходить с отрядом.

– И на кой черт тебе сдался этот комбед! Жили спокойно, от людей не прятались. А на кого же ты нас покидаешь?! – заливалась она.

– Цыть! Замолчи! Лучше харчей побольше собери в дорогу да белья теплого. Видно, надолго уходим, – мрачно сказал Дугин, тоже мысленно ругая себя за то, что связался с комбедом.

«И правда, на кой она мне сдалась, эта власть народная? Сидел бы спокойно сейчас дома, в тепле, а не бежал, как пес паршивый, от семьи. Какая мне разница, кто нами правит», – уныло думал Николка, собирая мешок в дорогу. Потом, плотно поев, опять под причитания Елизаветы, он оделся и вышел из дома.

Еще до рассвета отряд ушел из села. Наступила зловещая тишина, как перед бурей. Опять на ночь крепко запирали ворота, задвигая все засовы, словно это могло спасти от надвигавшихся перемен.

13

Только успел уйти из села красноармейский отряд, а с ними и все члены комбеда, как на следующий день в Семиозерки вошел большой конный отряд белогвардейцев и казаков. Победным строем войдя в село, офицер на черном как смоль коне сразу поинтересовался, где дом старосты. Кто-то указал ему. Подъехав к дому Дорохова, стали стучать в ворота. Вышел Пров Емельянович.

– Вы староста? – спросил офицер, поигрывая нагайкой.

– Да, до прихода красных я был старостой.

– Вас никто с этой должности не смещал. Так что будьте добры с сегодняшнего дня исполнять свои обязанности. А впрочем… – офицер на минуту задумался. – Соберите народ, я сам скажу об этом. Хватит, похозяйничала голытьба.

Ударили в железо, и народ стал собираться к месту схода. Когда собралось довольно много сельчан, офицер, взобравшись на пень, объявил, что большевики ушли навсегда и опять наступают старые порядки. По всем вопросам обращаться к старосте – он кивнул на Дорохова, стоящего рядом. Объявив это, офицер подошел к Прову Емельяновичу.

– А вам, господин староста, представить мне списки всех смутьянов и тех, кто кормил и поил здесь эту недобитую красную сволочь.

– Господин офицер, все члены комбеда, эти активисты большевистские, ушли с красными, а что касается тех дворов, где на постое стояли красные, так это, почитай, все село. У меня тоже пять человек квартировалось. Нас не спрашивали, хотим мы этого или нет. Так же, как и вы, пришли и остановились в селе.

– Господин староста, вы сами, случайно, не большевик? – офицер, помахивая нагайкой, вплотную подошел к Дорохову и пристально посмотрел ему в глаза.

Пров Емельянович, не моргнув, прямо взглянул на офицера.

– Не надо, господин офицер, меня пугать. Я уже двадцать лет старостой в этом селе. Недавно я был на съезде хлеборобов в Песчано-Озерском и строго выполнил постановление съезда – из нашего села ни один человек не был мобилизован в Красную армию. Так что не путайте меня с большевиками. Я всю жизнь служил верой и правдой царю и отечеству.

– Ну что ж, похвально, господин староста, а с остальным мы сами разберемся. Распустите народ.

Вернувшись после схода домой, Василь Петрович на расспросы домашних махнул рукой.

– А-а! Опять власть сменилась. Нам-то что с этого? Нас это не касается. Вон урожай еще не весь собрали, картошка не выкопана. Своих дел хватает, не до разговоров.

– Вот и правильно, – согласилась Марийка с мужем. – У нас своих забот полно.

Галина, укачивая на руках маленького сына, поинтересовалась:

– Мой отец был на сходе?

– А как же. Он опять назначен старостой.

Галина вздохнула:

– Уж лучше бы отец не лез в это дело. Что ему надо? Земля есть, дом, хозяйство, жил бы спокойно.

– А его и не спрашивали. Они просто вернули старую власть. Ладно, поживем – увидим.

Казалось, все в Семиозерках установилось, как прежде. Жители успокоились, перестали бояться и запираться на ночь на все запоры. Уже по вечерам опять собиралась молодежь на посиделки. Доходили слухи о бесчинствах и зверствах белогвардейцев и японцев, но в это мало кто верил, уж слишком спокойно было в последние дни.

Неожиданно по первому снегу в Семиозерки прибыл небольшой отряд белых в сопровождении еще невиданных японских солдат в красных шапках. Штаб разместился в доме старосты. К вечеру собрали сход. Дорохов зачитал нормы фуража и продуктов, которые необходимо сдать каждому двору, а также приказ командующего белой армией о мобилизации: всему мужскому населению до сорока лет быть готовыми к мобилизации в белую армию.

Макиенки вернулись со схода мрачные и молчаливые. Женщины с тревогой смотрели на них, но ничего не расспрашивали, ждали. Ужинали, не проронив ни слова. Марийка не выдержала:

– Василь, что случилось-то? Ну, рассказывай, не томи.

– Плохо дело, мать. Продукты, фураж – это мы им поставим, а вот сынов своих под пули я не пущу. Одно дело – воевать за Россию, это я понимаю, но идти с этими косоглазыми… да против своих же русских людей – никогда. Что делать будем?

– А что, надо идти воевать? – неуверенно спросила Марийка, с испугом посмотрев на сыновей.

– Да, мобилизуют всех молодых мужчин в свою армию.

– Батько, я за них воевать не пойду. – Никита упрямо наклонил голову.

– Это что, идти воевать вместе с япошками против этих солдат, что у нас на постое были? Никогда! – Матвей вскочил, яростно сверкнув глазами. – Я лучше сбегу.

– Погоди, не горячись, садись и слушай, что я думаю, твой батько. А я, сынки, так разумею, что вам надо на время уйти на заимку. Возьмите ружья, припасов побольше и живите там, покуда я не сообщу вам, что можно вернуться.

Марийка всплеснула руками:

– Ой, да что же это за лихо!

– Ничего, мать, так спокойней будет и им, и нам. – Василь Петрович кивнул на сыновей с невестками. – Все! Собирай, мать, провиант. Надо, чтобы к утру их здесь не было.

Быстро собрали мешки с продуктами, ружья, боеприпасы. Сыновья разошлись по своим половинам прощаться с женами. Василь Петрович с Марийкой сидели в горнице молча. Она с испугом посматривала на мужа.

Каждую зиму братья по первому снегу уходили на промысел. Но сейчас в это тревожное время их женам ой как не хотелось оставаться одним: это были сборы не просто на охоту, это был побег из родного дома под покровом ночи.

Таисия прижалась к Никите, вдыхая запах его тела, еле сдерживая слезы, словно прощалась навсегда.

– Никитушка, как же я без тебя буду? – Она вопросительно смотрела на его блестевшие в темноте глаза.

– Ничего, Тася, я думаю, это ненадолго. Мы скоро вернемся. Вот поохотимся и вернемся.

– Ой, Никитушка, чует мое сердце, что это надолго. Ты береги себя. – Она еще сильней прижалась к мужу.

– За меня не волнуйся, не впервой. Ты Настюшку береги. – Он перевел взгляд на колыбельку в углу комнаты, где, мирно посапывая, спала ничего не подозревавшая дочь. – Она сейчас так быстро растет. Вернусь и не узнаю. – Никита еще крепче обнял жену, сам чувствуя, что это прощание надолго, но говорить Таисии об этом не хотел, успокаивал ее, что скоро вернется.

Матвей стоял над колыбелькой недавно родившегося сына и тоже понимал, что расставание предстоит долгое.

– Матюша, что же с нами будет-то? – встревоженно спрашивала Галина у мужа, понимая, что уходит он не просто на промысел.

– Ничего, Галя, держись за стариков за моих да за своих. Пров Емельянович вас в обиду не даст. Ну, что ты так переживаешь? – Матвей в темноте почувствовал мокрое от слез лицо жены. – Плакать-то не надо. Я же не в первый раз ухожу. Обычное дело.

– Боюсь я за тебя, Матюша. Мы-то дома остаемся, а как вы там, в лесу, будете жить?

– Да как всегда на промысле. Не переживай. Сына смотри…

Никто в эту ночь так и не сомкнул глаз. Под утро Василь Петрович стукнул раз в одну стенку, потом в другую. Когда все собрались в горнице, он дал сыновьям последний наказ.

– Через село не ходите. Обойдете стороной – и тогда в лес, потому что у них наверняка посты выставлены. На заимке днем печь не топите, чтобы дым не привлекал внимания.

– Батько, а может, коня взять? – неожиданно спросил Матвей.

– Нет. С конем вас сразу заметят. Потихоньку на лыжах за плетнями идите, а как обойдете село, так и чешите сколько сможете. Чем быстрей уйдете, тем лучше.

Посидели перед дорогой, помолчали. Василь Петрович тоже оделся и вышел с сыновьями. Во дворе прислушался, все было тихо.

– Ну, с Богом. – Он открыл калитку и выпустил сыновей.

Когда Никита с Матвеем неслышно, по-охотничьему, скрылись в темноте, Василь Петрович еще долго стоял во дворе, прислушиваясь к каждому звуку. Но все было тихо. Когда, по его подсчету, сыновья должны были дойти до леса, он пошел в дом. Войдя в горницу, он увидел три пары женских глаз, напряженно смотрящих на него.

– Все в порядке. Они уже должны быть в лесу.

– А вдруг еще не дошли? – беспокойно спросила Галя.

– Дошли. Я стоял слушал. Раз все тихо, значит, дошли. Снежок пошел, сейчас прикроет следы наших сынов. А где наша заимка, знает только Пантелей Кузьмич да ты, Таисия. Так что никто их там не найдет…

Наутро, как только рассвело, офицер с группой солдат, взяв с собой старосту, пошли по дворам забирать мужиков по мобилизации. Но здесь их ждал полный провал: вся молодежь за ночь исчезла из села. Кто попрятался по погребам, а кто ушел в лес. Мобилизовали только троих уже немолодых мужиков да Ивана Дорохова. Раздосадованный и злой, как бешеный пес, офицер рычал и ругался на Дорохова, а под конец, убедившись, что в селе никого нет, кого бы можно было мобилизовать, пригрозил:

– Ну, подождите, господин староста, мы-то всего лишь мобилизационная часть, а скоро к вам пришлют карательный отряд. Я доложу командованию о неподчинении законной власти.

– Ну, я-то своего сына не прятал, а за остальных я не в ответе, – оправдывался Дорохов.

– В ответе, староста, ты за все село в ответе.

Пока белые проводили мобилизацию, японцы в это время расхаживали по селу, громко смеясь и разговаривая по-своему, заходили в приглянувшиеся им дворы. Брали все, что хотели – от продуктов и фуража до одежды. Особенно хватали в каждом доме овчинные полушубки, тут же примеряя их на себя. Если кто из крестьян пытался возмущаться и сопротивляться этому грабежу, его тут же избивали прикладами, не взирая на то мужчина это или женщина. По всему селу стояли плач и вой. То тут, то там раздавались выстрелы – это японцы пристреливали собак, кидавшихся на них.

Во двор к Макиенкам вошли японский офицер и трое солдат. Василь Петрович уже приготовил мешок овса да муки чуть больше полмешка, но офицер, оглядев усадьбу, заявил на ломаном русском языке:

– Мало, хозяина, мало. – Кивнул солдатам, и те бесцеремонно распахнули двери амбара и вошли туда. Вынесли несколько мешков овса, три мешка муки. Потом один из них вывел из конюшни Черныша. Тот храпел, упирался и не хотел идти с незнакомым человеком.

– Погодь! – Василь Петрович подошел к ним, успокоил Черныша и вывел его. Подвел к подводе, запряг коня. Солдаты покидали мешки на телегу. Взяв вожжи, Василь Петрович вывел лошадь за ворота.

Идя следом за офицером, Василь Петрович молча возмущался, но вслух говорить ничего не хотел. Так молча и дошел до усадьбы Дорохова, где расположились японцы.

Пров Емельянович, оглядев груженую телегу, покачал головой:

– Что-то больно много ты им дал, сват.

– Это они сами нагрузили. – Василь Петрович кивнул на японских солдат. – Если так будут грабить, то скоро и есть нечего будет. Ладно, пусть подавятся. Куда разгружать-то?

Дорохов повернулся к японскому офицеру:

– Куда разгружать? Лошадь-то надо хозяину вернуть.

Офицер засмеялся, обнажив желтые зубы.

– Моя коня, хороша коня. – Он потрепал Черныша по загривку и повторил: – Моя коня.

Василь Петрович возмущенный такой бесцеремонностью, подошел и взял Черныша за узду, но офицер ударом оттолкнул его, да так, что Василь Петрович упал на спину. Медленно поднявшись, он пошел на офицера.

– Что же ты, сволочь, делаешь? Грабишь средь белого дня.

Офицер, все так же улыбаясь, вытащил из кобуры револьвер и навел его на Василия Петровича. Дорохов, подскочив к ним, закрыл собой свата и быстро заговорил с офицером:

– Не надо, господин офицер, не стреляйте. Он сейчас уйдет. – Повернулся к Василию Петровичу. – Уходи, сват, уходи, не связывайся с ним. Этот косоглазый убьет тебя, но коня не отдаст.

– Да как же так, сват… Я же этого коня своим потом и кровью заработал… – растерянно проговорил Василий Петрович.

– Прости, сват, но я ничего не могу поделать. Может быть, потом отдадут коня.

– Да как же, отдадут, – чуть не плача, проговорил Василь Петрович и, согнувшись, как побитая собака, тихо побрел домой.

Женщины, увидев его, идущего без коня, поняли, что что-то случилось.

– Василю, а Черныш где? – растерянно спросила его Марийка.

– Нет нашего Черныша, – горестно развел руками Василь Петрович. – Забрали японцы коня. А-а! – Он махнул рукой и так же, не распрямляя спины, пошел в дом.

После ухода японцев и белого отряда в Семиозерках наступила полная тишина. Никто не ходил по улицам, не лаяли собаки. Потрясенные жители тихо сидели по домам, ожидая новых бед.

14

Неслышно скользя полозьями лыж, Никита с Матвеем, пригибаясь за плетнями, околицами, незаметно обошли село. Уже перед самым лесом чуть не наткнулись на пост, выставленный белыми. Никита, идущий впереди, первым заметил чуть тлеющий костер и фигуру солдата, сидящего на каком-то бревне. Закутавшись в шинель, подняв воротник и натянув шапку глубоко на голову, дозорный мирно дремал, поклевывая носом. Никита поднял руку и показал в ту сторону, чтобы Матвей тоже заметил. Потом так же молча оба повернули, незаметно обошли часового и скрылись в темноте.

Только войдя в лес под кроны деревьев, покрытых первым пушистым снегом, они с облегчением вздохнули и остановились, прислушались. Стояла непривычная тишина, лишь поскрипывали деревья. Со стороны села не слышалось даже лая собак…

– Ну, кажется, пронесло. – Никита оглянулся и вздохнул свободно. – Вот и снежок опять пошел. Сейчас присыплет следы – и ищи-свищи нас.

Поправив лыжи и мешки за плечами, перекинув ружья, до этого висевшие на груди, за спину, братья размеренным шагом двинулись через лес. Шли молча, каждый думал о своем, но все равно все мысли сходились к одному – почему так получилось, что им, как каким-то ворам, приходится темной ночью, прячась от людей, уходить из своего дома от жен и детей…

Было совсем светло, когда они вышли к зимовью Барковых. Зайдя в избушку, печь растапливать не стали, а только, сняв ружья, вещмешки, посидели отдохнули немного. Перекусили всухомятку и засобирались дальше.

Придя на свою заимку, братья привычно обошли все вокруг. Изгородь была цела и поэтому никакой зверь не похозяйничал ни в доме, ни в амбаре, где было стойло для коня да хранились кое-какие охотничьи припасы. Все на месте.

– Слышь, Никита, может, печь растопим, что-то холодно в доме. – Матвей вопросительно посмотрел на брата.

– Нельзя, Матюша, слышал, что батько сказал: «Пока светло, печь не топите, чтобы дыма не видно было». Ничего, потерпим до вечера. Давай снасти готовить.

Достали силки, капканы. Обычно неугомонный Матвей сейчас все делал молча, сосредоточенно. Никита также молчал. Каждый думал о тех, кто остался дома, в селе, занятом белогвардейцами и японцами. Каждый год по первому снегу братья уходили на промысел и сейчас, если бы они ушли на день раньше, то ничего бы не знали ни о белых, ни о японцах.

– Никита, а мы долго здесь пробудем? – не выдержал молчания Матвей.

– Да, как всегда, дней семь – десять.

– А если там еще белые с япошками?

– Не знаю. Что загадывать-то, поживем – увидим. Давай печь растопим, уже стемнело.

Плотно завесили окно, чтобы со стороны не видно было света, зажгли свечу и затопили печь. Сухие поленья, потрескивая, ярко разгорались в топке, неся тепло и уют. Настроение сразу улучшилось. Поставив на печь медный чайник с водой, продолжили свои дела, ожидая, пока он закипит.

Попив чаю с сухарями, братья вышли во двор заимки. Постояли, послушали. В темном лесу стояла такая тишина, что появись человек хоть за версту, то можно было бы услышать звук шагов или скрип снега…

Первые дни промысла пролетели, как всегда, быстро. Иногда даже забывалось, что они здесь не просто охотятся, а еще и прячутся, как беглые. Стреляли из ружей не боясь, что их выстрелы кто-то может услышать: до их заимки никто чужой никогда не добирался.

Промысел выдался удачным. Каждый вечер братья занимались разделыванием добычи и очисткой шкурок. Найдя в амбаре старые санки, Никита подремонтировал их, проверил на прочность лямку, не сгнила ли. Погрузив на сани мерзлое мясо убитого изюбра, сверху наложили мешки со шкурами, все это крепко привязали к саням и, закинув за плечи лямку, Никита, встав на лыжи, первым потянул сани с охотничьими трофеями.

Из зимовья вышли с таким расчетом, чтобы в Семиозерки прийти на всякий случай незаметно, ночью. Перейдя сопку, спустились к зимовью Барковых, отдохнули немного и пошли дальше. К Семиозеркам подошли, когда уже было совсем темно. Не заходя в село, за околицами прошли к своему дому.

Оставив Матвея с санями у закрытых ворот, Никита через огороды пробрался к дому. Сильно удивился, что собака даже не тявкнула. Поднялся на крыльцо и потянул дверь. Она оказалась запертой. Стучать не стал, а, обойдя дом, подошел к окну. Оно было зашторено, в доме горела лампа. Никита осторожно постучал. Занавеска дернулась, и выглянула мать. Всплеснув руками, она побежала открывать дверь. Первой выскочила Таисия и кинулась к нему в объятия. За ней выбежали мать, отец и Галина.

– А Матюша где? – забеспокоилась мать.

– Да здесь он, за воротами ждет. Открывайте.

Василий Петрович открыл ворота и впустил Матвея, который сразу же попал в объятия Галины. Сам же, выглянув за ворота, не видел ли кто, тщательно запер их на засов. Войдя в дом, братья степенно, не спеша разделись, уселись на лавку. Мать тем временем спешно собирала на стол.

– Ну, как вы тут, рассказывайте. – Никита вопросительно посмотрел на отца.

– Плохо, сынки. Беснуются окаянные, что белые, что япошки – все одно. Черныша нашего забрали.

– А Карька-то цела хоть?

– Кобыла пока в стойле, но боюсь, и эту отберут. Придется вам, сыны, ее с собой забрать.

– А что, надо опять уходить? – спросил Матвей, растерянно глядя на жену.

– Надо, сынки, надо уходить. Не то заберут вас в ихнюю армию и тоже пошлют народ грабить. Лучше подальше от беды. Отдохните немного, сейчас мать на стол соберет, поешьте домашнего и уходите, пока темно.

– Понятно. – Никита сжал кулаки. – Вот и из дома уже бежать приходится. Дожились, ночью приходим и уходим, как воры какие-то.

Сели за стол. Пока сыны ели, Василь Петрович рассказал, что кроме них в ту ночь еще многие сбежали из села, скрываясь от мобилизации.

– Япошки грабят постоянно. Уже весь амбар опустошили.

– А как же вы живете? – Никита удивленно посмотрел на домашних.

– А я кое-что припрятал от них. – Василь Петрович хитро посмотрел на сыновей. – В старый погреб снес остатки муки, овса, семенную пшеницу да еще кое-что из продуктов. Там и припрятал, а вход завалил дровами. Так что зиму проживем, не волнуйтесь за нас.

– А мы вам мяса привезли, изюбрятинки.

– Это хорошо. – Василь Петрович удовлетворенно посмотрел на сыновей. – Сами-то как там?

– Как обычно. Промышляем. На заимке все спокойно. Шкурки, батько, разберешь там, в санях.

– Ну, ладно. – Василь Петрович поднялся из-за стола. – Идите к себе, хоть на детей гляньте да отдохните немного, а под утро, затемно, надо уходить.

Как и в прошлый раз в ночь побега, сыновья ушли в свои половины, а Василь Петрович и Марийка так и не прилегли. Марийка собирала сыновей в дорогу: положила каждому смену белья, новые теплые портянки, приготовила кое-что из еды. Собрав весь хлеб в доме, уложила его в чистые полотняные мешки. Также положила крупы, масла, горшочек меду, шмат сала. Присела на лавку, задумалась.

Василь Петрович, достав банки с порохом, хотел, как всегда, отсыпать на промысел, но, подумав, отложил весь. Отложил сыновьям и весь запас дроби, пыжей. Решил, что ему дома это не понадобится, а сыновьям неизвестно сколько придется жить на заимке. Потом, посидев немного, пошел в конюшню запрягать Карьку.

Стараясь не шуметь, осторожно вывел кобылу и запряг в сани. Слазил в старый погреб, принес два мешка овса и уложил на дно саней. Постоял, подумал немного и принес еще один мешок: Черныша не вернуть, а хоть Карька голодная не будет. Сходил Василь Петрович в дом, вынес все припасы и аккуратно уложил в сани. Сверху навалил побольше сена. Постоял, прислушался. Ни скрипа, ни шороха не доносилось из села. Все тихо.

Войдя в дом, Василь Петрович стукнул в одну стенку, потом в другую. Вскоре в горницу вышли Никита с Таисией и Матвей с Галиной.

– Что, батько, пора? – позевывая, спросил Никита.

– Пора, сынки, пора. Пока темно, вам надо уходить.

– Да что же это такое, – запричитала Марийка. – Из родного дома бежать приходится.

– Не надо, мать, не причитай, не на войну же. Вот если бы мобилизовали их, тогда другое дело. Вон Ваньку Дорохова как забрали, так ни слуху ни духу. Может, и сгинул где. А наши сыны малость поохотятся, поживут на заимке да и вернутся. Я думаю, к весне прояснится, что к чему.

– Это что же, до весны они теперь не придут? – с испугом посмотрела на него Галина.

– Не знаю, там видно будет. А вам мой наказ таков, – обратился Василь Петрович к сыновьям. – Пока припасы есть, домой без нужды не приходите, а надо будет, так я сам приду за вами. Все, давайте прощаться, скоро светает.

Выйдя во двор, Василь Петрович не слышно, без скрипа открыл хорошо смазанные ворота. Вполголоса попрощались, и Никита, взяв Карьку под уздцы, вывел ее за ворота. Махнув всем, чтобы шли домой, он, усевшись на сено рядом с Матвеем, потихоньку дернул за вожжи. Карька послушно пошла шагом, потом перешла на рысь. Сделав большой крюк вокруг села, братья скрылись в темном зимнем лесу…

Прикрыв ворота, Василь Петрович, как и в прошлый раз, еще долго стоял и прислушивался к каждому шороху в ночи, но все было спокойно. Заперев ворота, вернулся в дом. Женщины выжидающе смотрели на него.

– Все тихо. Пошли спать, а то скоро светать будет.

Все молча разошлись по своим комнатам.

15

Через день в Семиозерки опять пришли белогвардейцы в сопровождении отряда японских солдат. Вызвав старосту, снова приказали собрать народ и зачитать приказ по фуражу.

– Да мы же только недавно сдали сколько требовалось, – попытался возразить Дорохов.

– Господин староста. – Офицер, щелкая нагайкой по голенищу сапога, отчеканил: – Сколько понадобится – столько и будете сдавать. А может быть, вы для красных оставляете? – Он пристально посмотрел на Дорохова.

Не отводя взгляда, Пров Емельянович усмехнулся.

– Я, господин офицер, красным никогда не помогал. В этом вы меня не упрекнете. Я беспокоюсь за жителей села. У них семьи, дети, тоже есть хотят.

– А у меня солдаты, которые воюют за вас же, господин староста. А насчет жителей вашего села, так у них в закромах припрятано столько, что еще не одну армию накормить можно.

– А японцы в прошлый раз награбили, – опять попытался воспротивиться Пров Емельянович.

– Господин староста, японцы – наши союзники, они помогают нам избавиться от большевиков, поэтому вы обязаны кормить и их армию. Все, хватит демагогию разводить, созывайте народ. К вечеру чтобы все было сдано, или я сам с солдатами пойду по дворам. Вы этого хотите, господин староста?

– Все понял. Разрешите идти, господин офицер?

– Идите и выполняйте.

Собрав народ, Дорохов объявил о дополнительной сдаче продуктов и фуража. Кто-то в толпе попытался возмущаться, но Пров Емельянович быстро охладил недовольных:

– Если сами не сдадите, то солдаты пойдут по домам. Так что лучше добром несите, не то хуже будет.

Вполголоса чертыхаясь, народ стал расходиться. Василь Петрович вернулся со схода мрачный, как грозовая туча. Марийка сразу поняла: что-то случилось, но не расспрашивала, ждала.

– Продукты требуют опять, фураж. Скоро самим есть нечего будет, а им все мало.

– Ой, лихо-то какое! – всплеснула руками Марийка. – Зима вся впереди, перемрем с голоду.

– Ничего, не помрем. – Василь Петрович поднялся с лавки. – Пойду вынесу кое-что из старого погреба, пока никто не видит.

Вскоре он погрузил на санки полмешка овса, немного муки да крупы разной. Перекинув лямку через плечо, потянул санки к дому старосты, где был приемный пункт. Увидев свата, тянущего санки, Дорохов поинтересовался:

– А что это ты на себе тащишь, Василий Петрович? Кобылу бережешь?

– Нету кобылы. – Василь Петрович отвел взгляд в сторону. Ему не хотелось объяснять Дорохову, куда он девал лошадь.

– Ну ладно, ладно, сват. Что слышно о сыновьях? Вернулись с промысла?

– Нет, не возвращались еще. Жду со дня на день.

– Ну и хорошо, что нет их, так спокойней. – Дорохов вздохнул, потом поинтересовался: – Как там Галина, как внучка? Не болеют?

– Слава богу все хорошо. Да ты бы зашел, сват, как-нибудь и проведал. Все-таки не чужие мы.

– Зайду, обязательно зайду. Вот провожу гостей. – Он кивнул в сторону солдат, потом тихо добавил: – Ты, сват, это самое… того… особенно не усердствуй с продуктами, семье оставь, а я тебя отмечу, что все сдал.

– Спасибо, Пров Емельянович. Ну, заходи.

Разгрузившись, Василь Петрович вернулся домой. Здесь его ждало полное разорение. Несколько японских солдат во главе с офицером хозяйничали в усадьбе. Вытащив из амбара шкурки, что привезли сыновья, офицер разглядывал их на свет, щелкал языком от удовольствия. Потом подозвал солдата и сложил все шкурки ему в мешок. Другие солдаты тем временем выволокли из сарайки за задние ноги визжавшего поросенка. Офицер, поморщившись, подошел к ним и, вытащив пистолет, выстрелил поросенку в голову. Взвизгнув, тот замолк и перестал дергаться. Солдаты загомонили и засмеялись. Увидев вошедшего Василия Петровича, офицер подошел к нему.

– Коня, хозяина, давай, коня.

– Нету коня. – Василь Петрович развел руками.

Увидав санки, офицер что-то сказал солдатам, и один из них, подойдя к Василию Петровичу, забрал у него лямку от саней. Когда солдаты погрузили убитого поросенка, офицер опять повернулся к Василию Петровичу.

– Кушать надо, солдат кушать надо.

– Нет ничего. – Василь Петрович покачал головой. – Все сдали, самим есть нечего.

Но офицер не поверил и пошел в дом. Войдя в горницу, он по-хозяйски все оглядел. Заглянул в печь, пошарил по чугункам, стоящим на плите. Не найдя ничего, шагнул на Матвееву половину. Галя, в это время кормящая грудью сына, испуганно закрылась от него шалью, но офицер бесцеремонно подошел к ней и, дернув за шаль, уставился немигающим взглядом хищника на ее грудь.

В это время следом за ним в комнату вошла Марийка. Перехватив взгляд офицера, она все поняла. Вспомнила Марийка, как когда-то издевался над ней другой офицер, панский сынок. Подскочила она к невестке, оттолкнула офицера и встала между ними. Офицер засмеялся, обнажив редкие желтые зубы.

– Ты старая, уходи, мне не надо старую. – И снова потянулся к Галине.

Та, выдернув сосок изо рта сына, быстро спрятала грудь и отбежала в угол комнаты, прижимая к себе ребенка. Марийка опять встала между ними и раскинула руки, как птица крылья, закрывая птенцов.

– Уходи, ирод, не пущу!

Но офицер опять засмеялся и, протянув руку, схватил Марийку за волосы, потащил к двери. Она закричала, и тогда офицер толкнул ее так, что она упала на пол, ударившись головой о порог. На какое-то мгновение она потеряла сознание. И тогда закричала Галина. Закричала отчаянно, во весь голос… Василь Петрович, услышав крик невестки, забежал в дом и сразу все понял.

– Беги, дочка, беги отсюда! – закричал он, а сам, подскочив к офицеру, схватил его за шиворот и, оттащив от Галины, стал душить, не заметив, что следом за ним в дом ворвались японские солдаты.

Увидев, что происходит, один солдат, размахнувшись, со всей силы ударил прикладом Василия Петровича по голове. Тот, тихо охнув, обмяк и опустился на пол. В это время Марийка, очнувшись и заметив лежащего мужа, приподнялась и пошла на офицера со словами: «Убью, ирод!» Но не успела она сделать и двух шагов, как тот же солдат, что ударил Василия Петровича, со всего размаху нанес удар Марийке в затылок тяжелым прикладом винтовки. Молча, без звука, она упала ничком и больше не шевелилась.

Галя, прижав к себе сына, с криком: «Убили!» выбежала в горницу, оттуда на крыльцо и, схватив за руку Таисию с Настей, потащила их к воротам.

– Уходи! – кричала она. – Тайка, уходи с Настей! Они родителей убили!

Прижав к себе детей, женщины выскочили за ворота и побежали в село. Кто-то из соседей затащил их к себе во двор, завел в дом. Отдышавшись, Галина и Таисия сидели, притихшие, и испуганно поглядывали в окно. Но все было тихо. Сосед, выйдя за ворота, вскоре вернулся и сказал, что японцы, нагрузив полные санки, ушли из усадьбы Макиенко. Галина с Таисией вместе с соседом сразу же пошли к себе домой.

Войдя в дом, они увидали, что Василь Петрович сидит на полу и пытается привести в чувство жену. Марийка лежала посреди комнаты навзничь и не шевелилась. Вокруг ее головы темнела большая лужа крови. Василь Петрович поднял голову и невидящими, полными слез глазами посмотрел на вошедших.

– Жива? – Таисия наклонилась над свекровью.

Василь Петрович отрицательно покачал головой и, упав на грудь жены, зарыдал…

Хоронили Марийку всем селом. Все знали и любили ее за приветливый и спокойный характер. Многие еще помнили, как она когда-то, покинув родные украинские земли, поехала с детьми за мужем в ссылку, не побоялась ни дальней дороги, ни неизвестности.

Одели Марийку в белую холщовую сорочку с вышитым украинским орнаментом, которую она надевала только по праздникам и становилась похожа в ней на ту певунью Марийку Кавун, в которую когда-то влюбился пришедший с царской службы Василь Макиенко. Лежала она в гробу, помолодевшая и спокойная, как будто заснула на какое-то время. Женщины тихо пели над ней украинские песни, Василь смотрел на нее такую, а сам старел на глазах, согнув спину, седел, как будто на голову ему сыпался пепел от горя, выпавшего на его долю…

После похорон Василь Петрович молча засобирался. Достал свои старые лыжи, на которые он уже давно не вставал, намазал их, проверил крепления, потом достал ружье, зарядил его.

– Батя, вы куда это собрались? – спросила Таисия с испугом у свекра, видя его приготовления.

– К сынам пойду. Кто же им скажет о смерти матери.

– Может быть, мне с вами пойти? – Таисия вопросительно посмотрела на Василия Петровича. – Не разучилась еще на лыжах бегать.

– Не надо, оставайся дома. Я скоро вернусь.

На следующий день, рано утром, с рассветом Василь Петрович, встав на лыжи, ушел.

16

Подходя к заимке, братья еще издали увидали, что из трубы курится дымок. Никита придержал лошадь и показал Матвею.

– Смотри, в доме кто-то есть.

– Что делать-то будем? – Матвей вопросительно посмотрел на брата.

– Что делать? – Никита на минуту задумался и тут же принял решение. – Ты постой здесь с лошадью, а я потихоньку обойду дом со стороны леса, там окна нет, подкрадусь незаметно и посмотрю, кто это у нас хозяйничает.

– А вдруг японцы или белые?

– Вот я и узнаю, а ты, Матюша, держи лошадь наготове и ружье. В случай чего разворачивай Карьку и жди меня. Они без лошадей, следов не видно, а пешком не догонят, убежим.

Бесшумно, по-охотничьему, Никита обошел заимку и пролез под изгородь. Усмехнулся, вспомнив, что и из дома они с братом уходили тоже незаметно, крадучись, как чужие. Подкравшись к окошку, он осторожно заглянул внутрь.

В доме сидели какие-то люди. Кто это – он не разглядел, но то, что не солдаты, он сразу заметил, потому что одеты все были в крестьянскую одежду. Поэтому, не таясь, как хозяин, толкнув дверь, он вошел в дом. Люди, находившиеся в избе, вскочили от неожиданности и потянулись за ружьями, но Никита уже направил на них свою бердану.

– Кто такие?! Что за люди?! – грозно спросил он, стараясь в полутьме разглядеть, что же за гости у них на заимке. Раньше сюда в такую даль никто не забирался.

– А ты кто такой? – осмелев, поинтересовался один из них, бородатый мужик, очевидно, старший. – Подняв свечу, он осветил Никиту. – Ты, случайно, не Василя Макиенко сын?

– Он самый. – Никита присмотрелся к бородачу и узнал своего односельчанина Федоса Ищенко.

Из полумрака избы выдвинулись еще двое.

– Никита, ты, что ли? – радостно спросил один из них.

– Ну конечно, я! – Он опустил ружье, узнав своих семиозерских парней Ивана Ковальчука и Андрея Кашина. – А вы что здесь делаете?

– Да наверное то же, что и ты – от мобилизации прячемся. Что-то не хочется господам офицерам да япошкам прислуживать. Да вот дядю Федоса встретили, он…

– Погоди, не мели зря, – прервал его Федос. – Ты один здесь? – спросил он Никиту.

– Нет, с братом. Сейчас позову.

Никита вышел во двор и, открыв ворота, позвал Матвея. Разгрузив припасы в амбар, распрягли коня, поставили в стойло, задав ему овса, и только после этого братья вошли в избу.

– Зачем печь затопили, светло уже? Дым-то ведь кто-нибудь заметит.

– А здесь, кроме нас, никого нет. – Федос внимательно посмотрел на братьев.

– А я слышал, что где-то партизаны шастают, – отпарировал Матвей.

– Может, и шастают. – Федос усмехнулся. – А вы-то сами за кого будете?

– А ни за кого. – Никита недоуменно посмотрел на Федоса, на парней. – Мы просто промышляем здесь, это наша заимка. Вот шкурки домой отвезли и снова вернулись.

– Понятно. Что там в селе слышно? – Федос, сделав большую самокрутку, глубоко затянулся в ожидании новостей.

– Ничего хорошего. Белые грабят, япошки грабят. Вон у нас коня забрали. Ну а кобыла пусть с нами здесь схоронится.

– Как там мои? – Федос тяжело вздохнул и затянулся так, что самокрутка затрещала, как полено в печке, и вспыхнула. Помахав ею, он потушил огонь и снова спросил: – Про моих не слыхали ничего, как там они?

– Нет, дядя Федос, ничего не знаем. Мы и сами-то дома побыли всего ничего. Поздно ночью пришли, а к утру ушли. А вы что, в лесу живете? – поинтересовался Никита. – Где-то заимка есть?

– Наша заимка – вся тайга. – Федос усмехнулся, внимательно посмотрел на братьев и, как бы вскользь, заметил: – Партизаны мы.

– Партизаны? – удивился Матвей. – И много вас?

– Пока мало да и оружия маловато, все больше охотничьи берданы.

– И как же вы думаете воевать против такой армии?

– Пока в открытый бой не идем. Силы накапливаем, боеприпасы…

– Да не накапливать надо, а забирать у них, – горячо возразил Матвей. – Вон мы с Никитой видели, как они службу несут. Спят на посту. Их, как курят, перерезать можно, а оружие забрать.

– Слушайте, хлопцы, переходили бы вы к нам. Я вижу, ребята вы смелые да и охотники бывалые. Наверное, стреляете метко?

– Да уж не промахнемся, – усмехнулся Матвей.

– А что, хлопцы, давайте к нам, в партизаны. Быстрей прогоним эту нечисть и домой вернемся.

Никита, молча слушавший этот разговор, встал и как отрезал:

– Все, хватит нас уговаривать. Мы не солдаты и не партизаны, поэтому и ушли в лес от мобилизации. Ты, дядя Федос, старый солдат, еще в германскую воевал, тебе, может, и привычно людей убивать, а мы простые крестьяне, землю пашем, хлеб растим, вот зимой охотой промышляем, только на зверей, а не на людей.

– А ты думаешь, это люди? – возразил ему Федос. – Они хуже зверей. Ты посмотри, что они творят. Сам же говорил, что коня у вас забрали, грабят постоянно…

– Ладно, дядя Федос, хватит этих разговоров, – прервал его Никита. – Есть хотите? – неожиданно спросил он.

– Да не отказались бы, – обескураженно посмотрел на него Федос, видя, что ему не уговорить этих парней идти с ними.

– Матвей, ставь большой котел на печь, сейчас каши наварим со смальцем да чаю попьем с медком.

Вскоре от плиты аппетитно запахло, и Иван с Андреем, глотая слюнки, нетерпеливо поглядывая в сторону печи, ждали приглашения хозяев. Нарезав большими ломтями хлеба, испеченного матерью, Никита пригласил всех к столу. Федос ел степенно, по-крестьянски, не спеша. Парни, проголодавшись, уминали за обе щеки пшенную кашу, густо заправленную жареным салом.

– Где же вы там живете? – спросил Никита Андрея. – На заимке у кого или как?

– В шалашах.

– Холодно ведь. – Никита вспомнил, как он с отцом пошел на первую охоту и спал в шалаше, всю ночь кутаясь в одеяло.

– Конечно, холодно, к утру особенно. – Андрей окинул взглядом избу, в которой они находились. – У вас, как дома, хорошо, тепло и поесть по-человечески можно.

– А много вас там? – вмешался в разговор Матвей. – А то переходили бы сюда и жили с нами, что в лесу мерзнуть-то…

– Хватит этих разговоров, – прервал Федос. – А твоё предложение насчет вашей заимки я доложу командиру. Он наш, семиозерский, Ложкин Семен Иванович. Так что, хлопцы, говорите, белые в селе?

– Да, небольшой отряд постоянно стоит, эти-то расквартированы, а вот японцы заходили с белыми, награбили много. Амбары подчистили у всех. Батько говорит, скоро самим есть нечего будет.

– Это плохо. – Федос тяжело вздохнул. – Мы-то в село шли за продуктами, да наткнулись на вашу заимку, вот и остановились погреться и отдохнуть немного. Как же быть-то?

– В село не ходите, особенно днем. – Никита посмотрел на Матвея, подумал о чем-то, потом решительно тряхнул головой. – Продуктов мы вам дадим немного, а потом подходите как-нибудь, сходим в село вместе. Мы-то с братом здесь все тропы знаем.

– Вот спасибо! – обрадовался Федос. – Выручите нас.

Переночевав на заимке, рано утром партизаны, нагрузив свои котомки продуктами, что братья выделили им из привезенных запасов, ушли к своим. Проводив их, Матвей вернулся в избу и сразу к брату.

– Слышь, Никита, может, и нам в партизаны податься?

Никита задумался.

– Не знаю, Матюша. С кем воевать-то? Ну, с японцами – это понятно, никто их сюда не звал, а с белыми как? Там много и наших, мобилизованных. Вон Ванька Дорохов у них, как с ним воевать будешь? Он же тебе не чужой, родня все-таки. Погоди, брат, разберемся. Давай пока снасти готовить. Завтра пойдем силки, капканы ставить, да мяса надо заготовить побольше…

На следующий день, с утра, настреляв рябчиков на приманку, братья ушли ставить капканы. На обратном пути в ельнике за сопкой вышли на лося. Красивый и сильный зверь стоял, гордо подняв свою большую голову.

– Жалко убивать, – прошептал Матвей.

– Надо, Матюша, мы же половину своих запасов партизанам отдали.

Два выстрела прозвучали одновременно. Лось, дернувшись, сделал два-три шага и замертво завалился на бок.

– Ну, вот мы и с мясом, – удовлетворенно проговорил Никита, осматривая здорового быка. – Да, такого замучаешься тащить на себе, надо идти за лошадью. Ты, Матюша, побудь здесь, пригляди, чтобы зверье на запах не сбежалось, а я быстро смотаюсь за Карькой.

До заимки было недалеко, и Никита вскоре вернулся с лошадью, запряженной в сани. Погрузив лося, братья, довольные добычей, весело переговариваясь, направились в обратный путь.

Вернувшись на заимку, сразу же принялись разделывать лося. Работа была им знакомая, и вскоре, сняв шкуру и порубив тушу на части, подвесили их в амбаре. Пока возились с мясом, потом очищали и промывали шкуру, короткий зимний день догорел. Никита вышел во двор. Набросав коню свежего сена, заготовленного этим летом, да подсыпав немного овса, он прошел, проверил запоры на воротах, обошел заимку со всех сторон и только после этого вошел в избу.

После ужина обоим взгрустнулось. Спать не ложились, а сидели в темноте перед печкой, глядя на тлеющие угольки. Обычно разговорчивый, Матвей молчал, думая о жене, о недавно родившемся сыне. Никита тоже думал о своих. Как они там? Время-то неспокойное.

17

Наутро братья не спеша собрались и, встав на лыжи, ушли проверять капканы. Почти на всех приманка нетронута, лишь в одном капкане была накрепко схвачена рыжая лисица. Увидев людей, она заметалась, злобно затявкала, чувствуя свой конец…

На обратном пути вспугнули рябчиков. Вскинув ружье, Матвей подстрелил одного.

– Зачем он тебе? – спросил Никита. – У нас ведь в амбаре несколько штук висит замороженных.

– Знаешь, брат, я думаю, нам надо поставить силки с другой стороны сопки. Батько когда-то промышлял там.

– Ну, давай завтра с утра и сходим, – согласился Никита. – Мы с тобой еще в ту сторону не ходили.

Приготовив с вечера капканы, силки, братья наутро ушли за сопку, обойдя ее с другой стороны. Когда возвращались на заимку, еще издали заметили, что у них в доме кто-то есть. Осторожно подойдя к дому, увидели, что у входа стоят лыжи отца.

– Батько здесь! – облегченно и радостно произнес Матвей.

Не таясь, в открытую, они вошли в ворота, и сразу же на крыльцо вышел Василь Петрович. Видно было, что ждал он их с нетерпением.

– Батько! Что-то случилось? – встревоженно спросил Никита, подходя к нему.

– Случилось, сынки, ой, случилось! – Василь Петрович, не выдержав, подошел к старшему сыну и, обняв его, заплакал, уткнувшись в Никитино плечо.

Никита с Матвеем растерялись. Такого жалкого отца они никогда не видели. Молча смотрели на него, понимая, что произошло что-то страшное. Василь Петрович поднял заплаканное лицо, обнял сынов и еще сильнее зарыдал.

– Нету, сынки, вашей мамы. Похоронили мы вчера ее.

– Как похоронили? Батько, что ты такое говоришь?! Мы же уходили три дня назад, она здоровая была, не болела.

– Убили ее, сынки, японцы убили.

– Как убили? За что?

– За Галю она, Матюша, заступилась. К ней японский офицер пристал, а она заступилась, они и убили ее. – Василь Петрович опять, не выдержав, зарыдал, вспомнив все, что произошло.

– Батько, а Галя как? – Матвей вопросительно и в то же время со страхом посмотрел на отца.

– Галя с Таисией и с детьми убежали к соседям, там и спрятались, а меня японский солдат оглушил прикладом по голове, сзади, сволочь, подкрался. Когда я очнулся, в доме никого не было, только я да мама, уже неживая.

Помрачнели лица у сыновей, сжались кулаки.

– Батько, зачем ты нас отправил сюда…

Долго в тот вечер братья с отцом спать не ложились, сидели в темноте, не зажигая огня. Убитый горем Василий Петрович тихо пересказывал сыновьям, как все случилось, вспоминал, какая хорошая была у них мать, какая красивая и веселая была в молодости. Вспомнил Василий Петрович, как он тогда заступился за нее и как потом жил на каторге, мечтая о встрече. Он все говорил, говорил, иногда голос его срывался, он замолкал ненадолго, успокаиваясь, а сыновья молча ждали, понимая, что отцу надо выговориться, а кому, как не сынам, высказать все и успокоиться. Так оно и вышло.

Наутро Василий Петрович засобирался в обратный путь.

– Надо идти, сынки. Там женщины с детишками одни да хозяйство… – Он неожиданно замолк, потом махнул рукой огорченно. – А-а, какое там хозяйство, все пограбили и белые, и японцы.

– Так, может быть, нам домой вернуться? – спросил Никита.

– Нет, сынки, дома вам нельзя появляться, мобилизуют сразу же в ихнюю армию и пошлют народ грабить. Слыхал я, партизаны где-то в наших лесах есть. Не встречали?

– Встречали, батько. Приходили они к нам. Знаешь, батько, мы им продуктов дали, голодно им в лесу. – Никита выжидательно посмотрел на отца, что тот им на это скажет.

– Вот оно что! – Василь Петрович помолчал немного, посмотрел на сыновей, вздохнул. – Не хотел я, сынки, чтобы вы шли воевать, но, видно, не уйдешь от этого в такое смутное время. Если не прогнать с нашей земли японцев да белых панов, то тяжело нам придется. Хватит вам отсиживаться на заимке, идите, ищите партизан и гоните панов подальше, а как вернетесь, хозяевами будете на своей земле. За своих жен, детишек не беспокойтесь, я присмотрю. Домой зря не приходите, в крайнем случае и только ночью…

18

После ухода отца братья два дня промышляли, заготовляли мясо, подстрелив двух косуль и большого изюбра. Разделав туши и заморозив, подвесили их в амбаре. По вечерам долго сидели, разговаривали. Наказ отца помнили, но где искать этих партизан, они не знали.

– Зря мы тогда не спросили их, где они находятся, – с сожалением говорил Матвей.

– Ага, так они тебе и сказали, – охлаждал его Никита.

– Тогда самим надо идти искать их стоянку.

– А где искать-то? Тайга большая. Сколько промышляем, а их следов не видели.

– Все равно надо самим найти партизан. Что сидеть на заимке-то. Прав отец, пока не прогоним этих косоглазых да белых панов, так и будем сидеть здесь и прятаться.

– Погоди, Матюша, не горячись. Что бестолку блуждать по лесу? Вот завтра, с утра, пойдем проверять силки да зайдем подальше за сопочку, где-то в ту сторону они ушли. Я еще тогда подумал, как бы они на наши капканы не наткнулись.

– А Карька как же? С собой возьмем?

– Нет, Карька пока здесь побудет. Мы не совсем уходим. Если не найдем партизан, что зря ее мучить? А найдем, вернемся за лошадью да припасами.

Наутро, встав пораньше, братья плотно поели и, встав на лыжи, ушли. Стороной обошли места, где у них были поставлены силки да капканы, и зашли за сопку. Дальше пошли по распадку, решив, что наверху, на семи ветрах, партизаны вряд ли сделали бы себе стоянку. Никита вспомнил, как Андрей Кашин рассказывал, что живут они в шалашах, значит, где-то в низине, прячась от зимних студеных ветров.

В распадке, где зимний лес замер в морозной тишине, братья шли осторожно, не переговариваясь и напряженно прислушиваясь к каждому лесному шороху, но, кроме легкого поскрипывания снега под лыжами, ничего не было слышно. Казалось, лес замер в зимнем сне, укрывшись теплым белым одеялом.

Окрик: «Стой! Кто такие?!» прозвучал в этой застывшей от стужи тишине неожиданно, как выстрел. Братья резко остановились, успев с охотничьей сноровкой перехватить ружья, щелкнув при этом курками.

– А ну, не балуй с ружьями! – грозно крикнул тот же голос. – Отвечай, кто такие?

– Семиозерские мы! – Никита повернулся на голос. – Макиенки, Никита и Матвей.

– Так это наши! – раздался чей-то другой, радостный, голос.

С деревьев посыпался снег, и следом на землю свалились две фигуры, покрытые инеем. Никита с Матвеем сразу узнали Ивана Ковальчука, что приходил к ним на заимку, а другой был незнакомый мужчина – постарше, с заиндевелой бородой. У Ивана в руках была старая берданка, а мужчина держал наперевес новенькую японскую винтовку. Незнакомец грозно смотрел на них.

– Куда путь держите? – строго спросил бородач.

– Вас ищем. – Матвей, улыбаясь, опустил ружье и шагнул к ним навстречу.

– Стоять! Не подходи! – опять сурово приказал мужчина, наставив на них винтовку.

– Ты это, опусти винтовку-то, я ведь и выстрелить могу. – Никита повел дулом ружья, показывая, что в любую минуту может пальнуть.

– Дядько Степан, да это же наши, – заволновался Иван. – Это же братья Макиенки, они нам продукты дали, когда мы с дядей Федосом ходили. – Он шагнул навстречу. – Здорово, Никита, здорово, Матвей. Что-то далеко вы забрались от своей заимки.

– Так я же говорю, вас ищем. – Матвей закинул ружье за спину, показывая этим, что не собирается воевать со своими.

Никита, все же не выпуская ружья и держа палец на спусковом крючке, подошел поближе.

– Мы партизан ищем. Решили воевать вместе.

– Понятно, тогда к нам, значит. – Мужчина закинул винтовку на плечо и подал руку. – Степан Михеев, из Березовки я. Зовите просто дядей Степаном. А что ж решили в партизаны-то пойти? Ну и сидели бы себе на своей заимке, ждали, пока мы япошек да белых господ прогоним.

– Нельзя нам ждать. Японцы мать убили, батько чуть жив остался.

– А откуда вы знаете?

– Батько приходил, рассказал все.

– Ну что ж, тогда милости прошу до нашего шалашу. Слышь, Ванька, проведи парней, а я останусь в дозоре, только сам возвращайся.

Идти оказалось недалеко. Сразу за поворотом, в распадке под деревьями, стояли несколько больших шалашей. Партизаны с интересом смотрели на вновь прибывших.

– Ванька, кого это ты привел? – поинтересовался кто-то.

– Да наши это.

– А-а, ну веди их к командиру.

Командиром отряда оказался Семен Ложкин, семиозерский председатель комитета бедноты. Узнав, кого привел в отряд Иван Ковальчук, он обрадовался:

– Ну и правильно, что надумали к нам прийти. Нам нужны молодые бойцы. Как там, в селе? Давно были?

– Да нет, недавно, а вот батько приходил два дня назад. Плохие новости. Зверствуют и белые, и японцы. – И Никита пересказал Ложкину все, что гововрил отец, рассказал о гибели матери, о грабежах, устраиваемых японцами и белыми.

Ложкин слушал внимательно, не перебивая. Когда Никита закончил говорить, он только спросил:

– Много их в селе?

– Японцев небольшой отряд, человек тридцать, а белых не меньше ста будет.

– Дядя Семен, – вмешался Матвей. – Можно ночью подойти незаметно и разгромить их.

– Нет, рано еще. Мало нас и оружие-то – все больше охотничьи берданы, винтовок мало, да и то больше японские, без патронов. Пулемет надо бы хоть один.

– А чем же вы здесь занимались? – удивился Матвей. – Так и на заимке можно отсидеться, хоть в тепле-то.

– А мы не отсиживаемся, паря, это ты зря так говоришь. Делаем вылазки, нападаем на небольшие отряды, обозы. Оружие нам надо да людей бы побольше. В селе-то остались еще мужики?

– Мало. В основном старые да малые, но батько говорил, что многие прячутся от мобилизации.

– Это хорошо. – Ложкин обрадовался. – Надо как-то выяснить, кто еще хоронится от мобилизации в белую армию, да к нам бы этих людей. Может, батьку вашего попросить, чтобы потихоньку разузнал среди односельчан? – Он вопросительно посмотрел на братьев.

– С батькой-то можно поговорить, он узнает. Вот только… – Никита замялся немного, не зная, как объяснить, что это опасно.

– Что еще?

– Надо как-то, чтобы жены наши не знали. Вон тесть-то его… – Никита кивнул на Матвея. – Дорохов Пров Емельянович, он же опять поставлен старостой на селе.

– Кем поставлен? – не понял Ложкин.

– Белыми. Сейчас они власть в округе.

– Ну, это временно, вот изгоним японцев да белых, и опять будет наша власть.

– А как не прогоним? – Никита посмотрел Ложкину прямо в глаза. – Что тогда? Так и будем вечно по лесам скитаться?

– Прогоним! – Семен уверенно рубанул рукой, как шашкой. – Прогоним, и навсегда прогоним. Нам бы только людей побольше да оружия. Ты думаеш, мы одни в лесу? Нет, паря, собирается большая сила. Это наш отряд пока маленький, а в других районах есть отряды и побольше. Скоро целая партизанская армия будет. Все равно прогоним этих японцев, а тогда и белые не так сильны будут. Это у них сила, пока их японцы да американцы поддерживают, а народ-то с нами. Вот вы же помогли нам с провиантом, спасибо за это, а то мы на одной дичи сидели, да и то без соли.

– С продуктами мы можем еще помочь. Батько сказал, что все попрятал и японцам больше ни крошки не даст, ни зернышка, а от сдачи продуктов и фуража белой армии его Пров Емельянович потихоньку освободил, отмечает, как будто батько все сдал, свои ведь.

– Да, – вздохнул Ложкин. – Вот жизнь настала, из одной семью, а по разные стороны стоим. Вон Ванька Дорохов за белых воюет, а ты, Матвей, за нашу власть пошел, а ведь вы родня. С японцами-то проще – бить и гнать их надо с нашей земли, а как со своими-то быть? Землю-то пашем все одинаково, что простой крестьянин, что староста, хлеб-то один растим. Все перемешалось. Ну, ладно, – подытожил Семен. – Вам надо возвращаться к себе на заимку и как-то сходить в село, поговорить с отцом, может, еще с кем удастся. Надо людей к нам побольше, а оружие сами добудем.

– Дядя Семен, а можно на японцев напасть, когда они уйдут из села, – неожиданно загорелся Матвей. – Они же не стоят постоем, а передвигаются из одного села в другое, правда, в сопровождении белых.

– Вот как пойдете в село, все и узнаете: когда уйдут, куда пойдут, сколько японцев, сколько белых их сопровождает. И быстренько мне доложите. Эх, коня бы – быстрей бы связь была.

– А у нас есть лошадь, наша Карька. Черныша-то японцы забрали, а Карьку нам батько отдал. Если что узнаем, то я мигом домчусь, сообщу.

– Ну и хорошо, – обрадовался Ложкин. – Теперь мы с кавалерией. Обоз бы отбить, вот были бы и лошади, и провиант, и оружие, – размечтался Семен.

– Погоди, дядя Семен, все будет. Если они ушли из нашего села, мы узнаем куда и там отобьем.

– Горячий ты парень, Матвей. Смотри осторожней. Главное в партизанском деле – смелость и осторожность. Все, хлопцы, идите назад и будьте у себя на заимке. Если что узнаете, сразу сюда. – Прощаясь, Семен все-таки не выдержал и спросил тихо: – Как там мои? Узнайте.

– Хорошо, дядя Семен, про всех узнаем.

Уже перед уходом из лагеря братья столкнулись лицом к лицу с Николкой Дугиным.

– Этот что, тоже партизанит? – удивленно спросил Никита у Ивана Ковальчука, провожавшего их до кордона.

– Да больше отсиживается, – усмехнулся Иван. – Еще ни в одной вылазке не участвовал, а домой ему нельзя, он же член комбеда, расстреляют его сразу, а здесь он за кашевара у нас. Хоть какая-то польза от него.

19

Вернувшись на заимку, братья на следующий день, ближе к вечеру, запрягли Карьку и поехали домой. Так же как и в прошлый раз, обойдя село околицами, ночью подошли к своему дому. В окнах не было ни огонька, все спали. Незаметно пробравшись к дому, Никита осторожно постучал по оконному стеклу. Василь Петрович выглянул сразу же, будто ждал этого. Увидев сына, он тут же пошел открывать дверь.

– Что-то случилось? – Василь Петрович тревожно посмотрел на Никиту. – Где Матвей?

– Все в порядке, батько. Здесь он.

Карька, почуяв хозяина, зафыркала за воротами, нетерпеливо перебирая ногами.

– Так вы с лошадью. – И Василь Петрович кинулся открывать ворота.

Пока заводили Карьку, распрягали, из дома выскочили Тайка с Галей и кинулись к своим мужьям.

– Да погодите вы, дайте хоть лошадь завести, – сдерживая себя, ворчали братья, хотя самим не терпелось поскорей обнять своих жен, глянуть на детей, но при отце они старались вести себя степенно, как подобает семейным.

Вошли в дом, остановились, посмотрев в ту сторону, где всегда суетилась мать возле печи. Перехватив их взгляды, Василь Петрович грустно вздохнул.

– Вот, сынки, и нет нашей мамки. Пусто мне без нее. – Он весь сник и опустил руки.

Никита подошел к отцу, неловко обнял его.

– Ничего, батько, мы отомстим за мать, за все отомстим. Мы же нашли партизан.

Пока Тайка с Галей готовили на стол, Никита с Матвеем рассказали отцу о встрече с партизанами, об их просьбе найти еще людей из тех, кто прячется от мобилизации в белую армию, и хоть о какой-нибудь помощи в снабжении продовольствием. Слушая их, Василь Петрович все время кивал головой, соглашаясь с тем, что говорили ему сыновья.

– Ну что ж, продуктами мы вам поможем, – подытожил он разговор. – Людей тоже найдем, я уже примерно знаю, кто прячется в селе. Вот завтра и сходим. Сейчас бояться некого. В селе нет ни белых, ни японцев. Разграбили все и ушли.

– А куда ушли, не знаешь?

– Нет. – Василь Петрович покачал головой. – Это может знать только твой тесть, Матюша. Вот завтра все и узнаем.

Наутро Василь Петрович, сказав сыновьям, чтобы зря не высовывались из дома, пошел по селу, по тем дворам, в которых, как он предполагал, должны были прятаться мужчины призывного возраста. Он никого не агитировал идти воевать за советскую власть, да и не умел этого делать. Василь Петрович просто говорил, что надо побыстрей освободить землю от иноземцев да белых панов, иначе не будет им спокойной жизни, а будут их постоянно грабить и убивать. Он никого не уговаривал, а, сказав это, шел дальше, намекнув перед уходом, что его сыновья сейчас дома и могут провести к партизанам.

Слушали его молча, как бы соглашаясь с ним, но особого желания идти в партизаны никто не высказывал. Василь Петрович понимал, что никто не хочет воевать ни за белых, ни за красных. Да и он сам совсем недавно был такого же мнения, потому-то и прятал до поры до времени сынов на заимке.

Обойдя нужные дворы, Василь Петрович зашел к Барковым. Рассказал все о сыновьях, о партизанах.

– Надо помочь нашим, Пантелей Кузьмич. Давай соберем продуктов да боеприпасов побольше, пороху, картечи.

– Тяжко им будет одними берданками воевать-то, – вздохнул Барков.

– Ничего, я как был на царской службе, так, почитай, вся армия была вооружена берданами. Это хорошие ружья, не подведут. Не жалей, Пантелей Кузьмич, боеприпасов, все отдай, все равно белые отберут. Ведь издали же приказ о сдаче всякого оружия, так лучше своим отдать.

– Хорошо, Василь Петрович, не беспокойся, соберу все, что есть, приготовлю. Патроны все заряжу картечью. Когда твои ребята уходят?

– Да, думаю, если белые не нагрянут, то через денек-другой.

– Ну и хорошо. Скажи своим, что вечерком я подойду.

От Баркова Василь Петрович пошел домой, где его с нетерпением ждали.

– Ну что, батько? Какие новости?

– Переговорил кое с кем. Будем ждать. Да, к вечеру обещался Пантелей Кузьмич зайти.

День прошел в ожидании и сборах, но до вечера так никто и не появился. Барков пришел с женой, которая сразу же ушла к внучке. В горнице остались одни мужчины – Василь Петрович с сыновьями и Пантелей Кузьмич. Сидели за большим самоваром и пили чай. Ждали. Никита и Матвей еще раз рассказали все, что они знали о партизанах.

– А что, может, и нам тряхнуть стариной? – Барков вопросительно посмотрел на Василия Петровича.

– Оно-то можно, не посрамим, да вот только мне кажется, что здесь мы нужнее будем.

– Это почему же? С горшками, что ли, воевать?

– Да нет, Пантелей Кузьмич, кто-то должен знать обстановку в селе да и вообще в округе.

Барков удивленно покрутил головой.

– Верно рассуждаешь, Василий Петрович. Здесь мы, наверное, больше пользы принесем, вот только не идет народ что-то.

– Ничего, подождем до завтра. Пусть люди подумают и сами решат, за кого им идти.

Посидев еще немного, Барков засобирался домой.

– Когда пойдете обратно? – поинтересовался он у Никиты и Матвея.

– Завтра подождем еще, а послезавтра, рано утром, уйдем.

– Ну, хорошо, я завтра, к вечеру, подойду. Принесу кое-что из продуктов да берданку свою с патронами, все равно белые отберут.

Весь следующий день Никита с Матвеем помогали отцу по хозяйству, играли со своими детьми. Не хотелось расставаться с женами, но и в селе оставаться было опасно. В любой момент могли нагрянуть белые.

Под вечер пришел их ровесник Мишка Козлов.

– Надумал я с вами пойти. Надоело в погребе отсиживаться. Вот только третий день как выбрался на свет, а то все больше по ночам.

– Ну и правильно решил, – обрадовался Матвей. – Собирайся, завтра рано утром уходим. Перед рассветом подходи к нам, да харча побольше бери и оружие какое есть.

Утром, еще затемно, пришел Мишка, и не один, а привел с собой Степана Заброду, мужика степенного лет сорока, отца троих детей, но также попадавшего под мобилизацию в белую армию.

– Решил я, Василь Петрович, с вашими хлопцами пойти. Хватит хорониться, надо побыстрей изгонять панов да иноземцев. Весна скоро, сеяться надо, а мы все прячемся.

Нагрузив сани мешками с продуктами и припасами, тронулись в путь. Впереди Никита в санях, следом за ним шли на лыжах Матвей, Мишка и Степан.

– Далеко идти-то? – поинтересовался у Матвея Заброда.

– Далеко. – Матвей многозначительно улыбнулся. Они с Никитой заранее договорились, что через заимку не поведут, а в окружную, обойдя зимовье стороной.

К концу короткого зимнего дня прибыли на партизанскую стоянку. Ложкин обрадовался, увидев, что Макиенки привели с собой еще двух человек, а узнав Степана Заброду, обрадовался еще больше.

– Ну, здорово, Степан. Хорошо, что ты пришел к нам, а то я все с молодежью воюю. Уж больно они горячие, все в бой рвутся, а сил маловато пока.

Разгрузив сани, братья засобирались к себе на заимку.

– Расскажите хоть, как там обстановка, в селе, – попросил их Ложкин. – А то и заночуйте у нас.

– Нет, мы пойдем на заимку, а обстановку вам лучше расскажет дядя Степан. Если что, крикните нас. Ванька Ковальчук да Андрюха Кашин знают, где нас найти.

В тот же день как ушли Никита с Матвеем, к Макиенкам пришел Дорохов. Поздоровавшись со всеми, он прошел на Матвееву половину, поговорил с дочкой, поиграл с внуком. Василь Петрович видел, что неспроста пришел Пров Емельянович, но ждал, когда тот сам начнет разговор. Выйдя в горницу, Дорохов потоптался немного и стал одеваться. Василь Петрович накинул кожух, чтобы проводить гостя. Уже во дворе, наедине со сватом, Дорохов осторожно спросил:

– Слышал я, Василь Петрович, ты сынов в партизаны отправил?

– На заимке они, промышляют. Вон мяса привезли, шкуры. – Василь Петрович не стал полностью открываться Дорохову, не зная, как тот отнесется к этому.

– Это хорошо, что на заимке. Только ты, сват, не бойся меня. Я своих не выдам. – Он вздохнул. – А вот Ванька мой у белых. Как ушел, и с тех пор ни слуху ни духу. Что же они будут делать, если встретятся с Матвеем?

– Не знаю, сват. Не приведи господь такое.

Дорохов постоял еще немного, помолчал и перед уходом сказал:

– Если что надо будет, заходи, подмогну.

– Спасибо, сват, но нам, слава богу, ничего не надо…

– Да не вам, – раздраженно перебил его Дорохов. – Сынам твоим, если что надо будет… Понял, сват?

– Понял. Спасибо, Пров Емельянович. Прости, что плохо подумал о тебе.

– Я русский крестьянин, сват. Такой же, как ты, и прислуживать кому-либо, тем более иноземцам косоглазым, не собираюсь. Ты думаешь, если я староста, так мне наплевать на то, как грабят крестьян? Нет, сват, мне вдвойне тяжелей видеть все это. Раньше люди шли ко мне за советом, за помощью, а сейчас что я им скажу, что могу посоветовать, чем помочь? Смутное время настало.

20

Зима прошла более или менее спокойно. Отряд Семена Ложкина за это время пополнился: еще троих семиозерских привели Никита с Матвеем и двух березовских, также прятавшихся от мобилизации, встретили в тайге. Партизаны делали небольшие вылазки, нападая на отдельные немногочисленные отряды белых и японцев. В отряде появились винтовки – русские трехлинейки и японские. Мечтою Ложкина был пулемет.

Белые и тем более японцы далеко в тайгу не забирались, поэтому партизаны жили спокойно. Раненых лечили на заимке, а свой лагерь не переносили на новое место. Из распадка удобно было незаметно выходить к железной дороге и так же незаметно уходить от преследования.

К концу зимы исполнилась мечта Семена Ложкина. Однажды, выйдя с группой партизан к железной дороге, они заложили связку гранат под рельс, привязав к чеке тонкую крепкую веревку, и, прикрыв ее снегом, залегли за невысоким кустарником, тянущимся вдоль железнодорожного полотна.

Большие составы старались не трогать. В них могло оказаться много врагов, поэтому, пролежав в засаде почти всю ночь, пропустили под утро такой состав с солдатами. Огорченные, уже хотели возвращаться назад, но заметили, что следом за первым идет еще один состав, небольшой, состоящий всего из маленького паровозика, одного вагона и двух платформ груженных сеном и какими-то мешками.

– Ложись! – скомандовал Ложкин и сам спрятался за кусты, напряженно поглядывая на первый состав: если он не успеет скрыться за поворотом, то бесполезно подрывать второй состав, с такой силой им не справиться.

Небольшой паровозик, пыхтя густыми клубами дыма, уже приближался к месту, где были заложены гранаты. Все затаились в напряженном ожидании. Первый состав уже начал поворот за сопку. Семен поднял руку «Приготовиться!» Партизан, державший веревку, весь напрягся, ожидая команды. Как только скрылся за сопкой последний вагон, второй паровоз подошел к заминированному месту.

– Давай! – Семен махнул рукой, как шашкой.

Партизан дернул за веревку, и через какое-то мгновение под паровозом сверкнуло пламя и громыхнул взрыв сразу пяти гранат. Паровоз по инерции еще немного прошел вперед и завалился на бок. За ним, сползая с насыпи и переворачиваясь, пошел вагон с солдатами. Платформы, наползая друг на друга, также сошли с рельсов. Одна платформа с разгона ткнулась в вагон и слетела с высокой насыпи вниз, а другая развернулась поперек рельсов. Все это билось, рушилось, гремело железом. Потом внезапно на какое-то мгновение наступила тишина.

– Вперед! К составу! – крикнул Ложкин и первый бросился к насыпи, партизаны за ним.

В морозном воздухе сухо затрещали винтовочные выстрелы. Солдаты, выбираясь из перевернутого вагона и завидев бегущих к ним партизан, пытались отстреливаться, но прицельные выстрелы из охотничьих берданок постепенно заглушили выстрелы из винтовок. Бой длился недолго.

– Собрать все оружие и боеприпасы! – скомандовал Ложкин. – Осмотреть все!

Партизаны кинулись собирать с убитых солдат оружие, патроны и гранаты. Матвей с Кашиным первыми подскочили к вагону лежащему на боку и заглянули в полуоткрытую дверь. Оттуда грянул пистолетный выстрел. «Наверное, офицер», – подумал Матвей.

– Подойди к окну и пошуми, а я засеку, где он, – тихо сказал он Андрею и кивком указал на небольшое вагонное окно.

Как только Андрей просунул дуло ружья в окошко, оттуда сразу же раздался выстрел, но Матвей успел заметить и сам навскидку выстрелил в то место. В вагоне кто-то глухо вскрикнул, послышался звук падающего тела. Подождав немного, Матвей заскочил в дверь и увидел лежащего офицера. Тот был мертв, заряд картечи попал ему прямо в лицо. Забрав у мертвого наган, он снял с него кабуру и, осмотрев вагон, увидел пулемет «максим», стоящий сбоку от двери. Возле пулемета лежал убитый солдат, так и не успев ни разу выстрелить.

– Андрюха! – закричал Матвей. – Дуй сюда!

Когда Кашин заскочил в вагон, Матвей гордо показал ему на пулемет.

– Ну, как трофей?

– Ух ты! Вот это да!

Вытащив пулемет наружу, они разом закричали:

– Дядя Семен! Пулемет!

Ложкин, увидав пулемет, обрадовался, как ребенок любимой игрушке. Осмотрел его со всех сторон, потрогал руками.

– Вот это да! Вот теперь мы им дадим прикурить! И патроны есть?

– Да, там несколько коробок с лентами.

– Ну, молодцы, хлопцы! Андрюха, дуй за Никитой с лошадью! Будем грузиться и тикать.

Но Никита, ждавший с Карькой в лесочке, уже сам подходил к ним. В это время партизан, обследовав платформы, обнаружил, что кроме сена там еще есть мешки с мукой.

– Хорошие трофеи. – Ложкин довольно потирал руки. – Ну-ка, хлопцы, грузим все в сани.

Быстро погрузили все трофеи и двинулись в обратный путь, не забыв поджечь сено, чтобы не досталось врагам. Последними шли несколько человек, заметая сосновыми лапами следы. Ложкин шагал рядом с санями, удовлетворенно поглядывая на трофеи.

– Дядя Семен, а у меня вам подарок есть. – Матвей вытащил из-за пазухи наган. – Держите, это вам. Вы же командир. Вот кабура еще и патроны к нему. – Он подал все это Семену.

– Ну, Матвей, спасибо за такой подарок. Я тебя за это научу как с пулеметом обращаться. Поставим его на сани, и будет у нас пулеметная тачанка, а ты будешь пулеметчик. Вот придем на базу, я проверю его и тебя научу стрелять. Теперь мы сила! Пулемет есть, винтовки есть, только людей маловато.

– Будут люди, дядя Семен. В селе есть мужики. Батько просто не сумел уговорить их идти с нами, вот только двоих и привели. Ничего, в следующий раз еще приведем кого-нибудь.

21

Весна подкралась незаметно. Еще было холодно, временами шел снег, и порывы ветра задували так, что сыроватый воздух проникал под одежду, не давая согреться ни днем ни ночью. Но постепенно небо очистилось от зимней дымки, и иногда солнце пригревало так, что не хотелось заходить ни в шалаши, ни в землянки. В лесу под деревьями снег лежал еще нетронутый теплыми лучами весны, но на опушках уже появились первые проталины. Засуетилось пернатое население леса. Дятел застучал по деревьям сначала нерешительно, потихоньку, в несколько ударов, но постепенно его барабанная дробь стала громче и продолжительней. Белки зацокали на соснах. Их сероголубые тени замелькали меж вечнозеленых веток.

С приходом весны многие партизаны сначала загрустили, а потом начали роптать, что скоро надо землю пахать да хлеб сеять. Ложкин как мог присекал эти разговоры, хотя и сам постоянно мучился вопросом – кто же за него будет работать на земле, ведь дома остались только жена и дочки. Если зимой они сами управлялись с хозяйством, то по весне без мужика им не обойтись.

Неожиданно в первых числах апреля через связных Ложкин получил приказ Военревштаба: ввиду наступления весенних полевых работ основные силы партизан временно распустить по домам, а на партизанских стоянках оставить только небольшие диверсионные отряды, чтобы ни белые, ни интервенты не догадались об этом. Никита с Матвеем в это время были в отряде. Позвав их, Ложкин рассказал о решении Военревштаба, приказал взять лошадь и к ночи быть в Семиозерках, разведать обстановку, и если все спокойно, то один из братьев может остаться дома, а другой должен вернуться в отряд и доложить обо всем.

Быстро собравшись, Никита с Матвеем вернулись на заимку, собрали свои пожитки, шкурки, добытые еще в середине зимы, и где-то под утро уже подходили к своему селу. Не зная, есть ли в Семиозерках на постое белые или японцы, они, как всегда, обойдя околицами, осторожно подошли к своему дому. Перемахнув через плетень, Никита потихоньку, чуть слышно постучал в окно и тут же увидел отца, смотревшего на него, как будто тот ждал этого сигнала. Увидев сына, Василь Петрович кинулся открывать дверь, на ходу стукнув в перегородку Таисии, а затем и Галине. Пока открывали ворота, впуская Матвея с Карькой, из дома выбежали Тайка с Галей и кинулись к своим мужьям.

– Батько, как обстановка? – Никита кивнул в сторону села. – Белые или япошки есть?

– Нету, сынку, никого нет. Грабить уже нечего, все растащили, вот и не идут к нам.

– Это хорошо, а мы с приятными новостями к вам…

– Ну, пошли в дом, там все и расскажете, – с крестьянской неторопливостью остановил его отец. – Собирайте на стол! – кивнул он невесткам.

Только когда расселись за столом, Василь Петрович вопросительно посмотрел на сыновей.

– Рассказывайте, что за новости привезли?

– По домам всех распустили! – выпалил Матвей.

– Совсем, что ли? – обрадовалась Галина.

– Погодь, – остановил ее Василь Петрович. – Перемирие, что ли, объявили?

– Да нет. – Никита остановил брата. – Погоди, Матюша, я расскажу. Во-первых, всех не распускают, никакого перемирия нет и пока не предвидится, а часть партизан распускают по домам на время, чтобы вспахать землю да хлеб посеять. Так что Матвей пусть остается, а мне надо сообщить в отряд, что в селе никого нет и людям можно спокойно возвращаться по домам.

– Никит, так ты что, опять уходишь? – Тайка растерянно посмотрела на мужа.

– Успокойся. – Никита обнял жену за плечи. – Я скоро вернусь. Нас ведь и послали-то в село разведать обстановку. Надо же людям сказать, чтобы не боялись возвращаться, а вы не теряйте время, готовьте все к пахоте.

Тайка не спорила, она понимала, что Никита старший брат и он принимает решение, кому оставаться, а кому возвращаться в отряд. Вот только она совсем не побыла с ним. Тайка сильней прижалась к мужу, чувствуя, что и ему не хочется оставлять ее.

– Никитушка, а когда в отряд-то? – Она с надеждой посмотрела на него.

– Сегодня, Тайка. К вечеру я должен вернуться. – Никита вздохнул. – Надо, Тайка, люди ждут.

После отъезда Никиты на усадьбе Макиенков стали готовиться к посевной. Проверили плуг, борону, сеялку. Семена были спрятаны в тайных схронах так, что японцы не нашли их.

Вскоре Никита вернулся, а с ним и многие односельчане. Притихшее село засуетилось в весенних заботах. Повеселели бабы, обрадованные возвращением мужей, повеселели и мужики, довольные, что наконец-то займутся своими домашними делами. Всем порядком надоело воевать, надоела бивачная жизнь. Давно уже хотелось домашнего тепла, уюта, да и дел дома накопилось столько, что не сразу все переделаешь, а тут и пахота, и сев на носу.

Земля на полях, освобожденных еще в начале апреля от снега, уже прогревалась под теплыми лучами весеннего солнышка, ожидая прихода землепашцев. Наконец-то наступил день, когда Василь Петрович сказал сыновьям: «Все! Завтра пашем!»

В поле вышли почти всей семьей. Галя, к тому времени уже ходившая на шестом месяце, осталась дома с Настей. Как и раньше, Тайка вела Карьку, а Никита нажимал на чапыги, с радостным чувством глядя, как большие комья земли отваливаются от лемеха. Тайка, оглядываясь, видела его сияющие глаза. Они забыли, что война еще не закончилась, пройдет всего несколько дней – и Никите опять придется брать в руки винтовку вместо плуга, уходить в лес.

Василь Петрович, перед тем как начать сев, долго перебирал зерно, глядя, как оно золотым ручейком пересыпается меж пальцев в лукошко. Каждый год он весной начинал сев с таким трепетным чувством, с каким приступают к самому ответственному делу всей жизни.

Боронил Матвей. Для этого попросили вторую лошадь у Барковых. До обеда работали без передыху. Василь Петрович молча посмеивался: «Дорвались сыны до работы». Обед Галя принесла в поле. Пообедав, Василь Петрович прилег на разостланный овчинный кожух и устало прикрыл глаза. «Загнали сыны батьку», – довольно подумал он.

Неожиданно сквозь дрему он услышал далекое гусиное гоготанье. Приоткрыв глаза, Василь Петрович увидел стаю гусей, плавно летящих по небосводу ровным строем. Приподнявшись, он долго смотрел им вслед, пока птицы не скрылись за верхней кромкой леса.

«Ну, вот и еще один год прошел. Здравствуй, новый год. Что ты принесешь нам?» – думал Василь Петрович, привыкший считать наступление нового года не зимой, как все, с января, а с наступлением весны. В это время земля оживает и просыпается после долгой зимы, скинув белое холодное одеяло. Вместе с ней просыпаются травы, деревья, птицы, звери: все начинает шуршать, щебетать, журчать под благодатным весенним солнцем. Начинается новая жизнь, а значит, и новый год.

22

В августе 1919 года Семен Ложкин, взяв с собой Никиту Макиенко, поехал на съезд представителей партизанских отрядов, созванный в Албазиновке. Вернувшись, он собрал отряд и рассказал, что ближайшей задачей им поставлено проведение диверсий на Амурской железной дороге, чтобы помешать передвижению белогвардейских войск и интервентов, а также захват оружия, боеприпасов и техники. Эта операция была названа «Капитальный ремонт Амурки». Каждому партизанскому отряду давался определенный участок железной дороги, где он должен был осуществлять диверсии.

Партизаны с нетерпением стали готовиться к проведению диверсионных операций, но Ложкин почему-то тянул время. «Не спешите, успеется», – успокаивал он рвущихся в бой людей. Всем было непонятно, почему командир медлит. И только сам Ложкин да Никита знали, что начало операции было определено директивой партизанского командования в ночь на 30 августа. Наконец-то наступил день, когда Семен Ложкин, собрав отряд, поставил задачу выступать на диверсионную операцию. Разбил отряд на мелкие группы по четыре-пять человек, поставив перед каждой группой свои задачи. Одним предстояло взорвать несколько небольших мостов, другим – разобрать рельсы, а также повалить телеграфные столбы, идущие вдоль железной дороги.

Никита с Матвеем попали в группу, которой предстояло взорвать мост через небольшую речушку. С началом темноты, загрузив вещмешки взрывчаткой и гранатами, партизаны двинулись в путь. Старшим группы Ложкин назначил Никиту. Шли молча, осторожно ступая, чтобы не хрустнула веточка да оружие не бряцало. Как знатоки всех охотничьих троп Никита с Матвеем шли впереди, вглядываясь в ночной лес и находя только им одним известные приметы и ориентиры.

К полуночи подошли к мосту. В темноте тихо журчала вода в речке, навевая покой и умиротворение. Около полупотухшего костра на бревне сидел часовой, поставив винтовку между колен, и в такт журчанию воды мерно покачивал головой. Другой солдат спал у костра, подтянув ноги и свернувшись калачиком. Его винтовка стояла рядом, прислоненная к дереву. Никита жестом показал, что он на себя берет сидящего человека, а спящего пусть уберет Андрей Кашин. Примкнув штыки к винтовкам, стали осторожно приближаться к костру со спины сидящего солдата. Молча, без размаха Никита резко воткнул штык в спину часовому. Издав какой-то хрип, часовой повалился на землю. В это же время Андрей со всего размаху пригвоздил спящего часового к земле. Слегка дернувшись, тот затих. Махнув рукой, Никита направился к мосту, партизаны за ним. Заложив взрывчатку и связку гранат вместо запала, протянули веревку и залегли за прибрежными кустами.

– А что, братцы, может, подождем какого-нибудь состава да грохнем. – Андрей сверкнул в темноте глазами от такой идеи.

– Нет, ждать нельзя, – рассудил Никита. – Может смена караула прийти. Давай дергай, – обратился он к Матвею, держащему конец веревки.

– Смотри, братуха, ты командир, тебе видней.

Матвей слегка потянул за веревку, натянув ее, потом резко дернул. Через какое-то мгновение раздался мощный взрыв. Вскоре где-то недалеко прозвучали винтовочные выстрелы.

– Все, хлопцы, тикать надо. Сейчас беляки примчатся сюда.

Заметая следы, партизаны быстро ушли в лес.

К утру на партизанскую стоянку вернулись все диверсионные группы.

Почти вся операция прошла нормально. Только одна группа не выполнила задания. Подойдя к своему объекту, она напоролась на смену караула, тоже приближающихся к мосту. Завязалась перестрелка. Белых оказалось больше, да и двое из четырех партизан сразу же были ранены. Пришлось отойти. Расстроенные партизаны вернулись в отряд.

– Ничего, – успокоил их Ложкин. – Этот мост от нас не уйдет. Сегодняшняя ночь – только начало.

В ночь на 30 августа всеми партизанскими отрядами на протяжении полутора тысяч километров были взорваны и сожжены десятки мостов и других путевых сооружений, во многих местах были разобраны рельсы и повалены телеграфные столбы. «Капитальный ремонт Амурки» начался успешно. Была прервана перевозка войск и воинских грузов. Белые и интервенты пытались тут же ремонтировать железную дорогу, чтобы восстановить движение. Для ускорения ремонтных работ кроме солдат пригоняли и мирных жителей близлежащих сел и деревень. Поэтому партизаны выжидали и, как только ремонтные команды заканчивали работу и отходили, тут же, несмотря на усиленные караулы, разрушали мосты и железнодорожное полотно, пускали под откос ремонтные поезда.

Много рейдов сделали партизаны Семена Ложкина в тыл врага. Не всегда возвращались только с радостными вестями об удачно проделанной операции. Были и печальные дни, когда партизаны хоронили своих товарищей. Но на место погибших приходили крестьяне из близлежащих сел, возмущенные бесчинствами и грабежами белых карателей и интервентов. Как только собрали урожай, сразу же нагрянули отряды белых и японцев. Опустошив амбары и выпоров тех, кто оказал сопротивление этому грабежу, они шли в другие села, грабя мирное население и оставляя людей без средств к существованию. Крестьяне похитрей, конечно, основную часть урожая припрятали, ожидая прихода грабителей. Так сделал и Василь Петрович, помня, как забирали у них прошлый урожай. Когда на усадьбу Макиенко пришли за данью, то Василь Петрович показал остатки зерна в амбаре, сказав, что некому сейчас работать в поле, на усадьбе он один сейчас мужик с бабами и ребятишками, а сыновья сгинули давно, и не знает он о них ничего.

Постепенно объединяясь, мелкие партизанские отряды превращались в сильную армию с единым руководством. В ходе мелких стычек и крупных боев интервенты и белогвардейцы несли большие потери. Села и целые районы освобождались от белой власти. Опасаясь за свои коммуникации, находящиеся все время под угрозой партизан, командование интервентов начало стягивать войска в крупные города, ближе к железной дороге, все больше убеждаясь в безнадежности своих попыток подавить народное сопротивление.

В феврале 1920 года, после восстания в Благовещенске и установления там советской власти, японское командование заявило о нейтралитете и начале эвакуации своих войск.