Случай на заправке не мог не расшевелить, не расцарапать душу. А ведь, казалось, ничего серьёзного не случилось: ну, может, опаздывал мужик, ляпнул, не подумавши, – вроде бы ничего особенного, но это только на первый погляд. А по сути, он – затаившийся враг, осмелившийся поглумиться, понимая, что ничего ему за подобное глумление не будет, да и не могло быть от инвалида. Лишь когда Семён замахнулся костылём, он понял, что перед ним серьёзный мужик, и поэтому поспешно сбежал, не стал до конца проявлять гнилую душу ждуна. Он убежал, а в памяти остался и теперь не выходил у Семёна из головы. «Сколько ещё у нас таких, затаившихся, ждущих, живущих по принципу: чья возьмёт, – брезгливо думал Семён. – Одни, обиженные, ждут из ненавести к власти, другие от страха, что их призовут по мобилизации, – вот они и бегают ото всех и шипят змеюками. И в основном это молодёжь или недавняя молодёжь, родившаяся и выросшая при новой власти, те, кто постарше, кто жил в СССР, те с понятием относятся ко всему, что происходит, и у них пока сохранилась совесть, чувство долга перед Родиной, и эти, бегающие замухрышки, так и будут всю жизнь бегать, а ведь известно, что всю жизнь не пробегаешь, обязательно где-нибудь споткнёшься и так приложишься, что самому тошно станет. Но они, взращённые соросовскими учебниками, ЕГЭ, ко всему относятся наплевательски, многое оставляют без внимания, зато падки на всякого рода выверты. Вот появились квадроберы, ходят, а вернее, ползают на четвереньках в звериных масках и с лисьими хвостами, а то соберутся гурьбой и ходят в парке в шкурах, в лошадиных масках – увидишь поближе, потом ночью будут сниться». Поведение подобных подражателей Семёну объяснять не надо. Он и сам не такой уж старый, чтобы не помнить все молодёжные поветрия, случавшиеся на его памяти и в Затеряеве, и позже, в университете, но никогда он не вёлся на них, всегда брезгливо относился к подобным «новшествам», и правильно делал, понимая их сущность, особенно теперь, когда стал отцом двух дочерей. Слава богу, его миновала чаша сия, но что-то надо делать, чтобы всё это не передавалось из поколения в поколение. А что он, Семён Прибылой, может сделать один? Ничего. Но, вспомнив, как в больнице говорил с Артёмом Медведевым о «Боевом братстве», вернувшись домой, нашёл в Интернете районную организацию, относящуюся к единой Всероссийской, а там и адрес, и телефон, и день сегодня оказался приёмным. И что более всего удивило: организация находится в трёхстах метрах от его дома. Ну, тут уж сам Бог велел позвонить.

Позвонил, рассказал, видимо, какому-то дежурному дядьке о себе, узнал, как можно вступить в организацию, и ему ответили:

– Приносите заявление, паспорт, удостоверение ветерана боевых действий, две фотографии. Вы где живёте?

– В Заречье.

– Ну, тогда вы наш. Удостоверение имеется?

– Пока не успел получить, только на днях вернулся из госпиталя, где меня признали не годным к прохождению дальнейшей службы. У меня к вам ещё один вопрос, – замялся Семён. – Не помешает вступлению в организацию факт моей службы в роте «Шторм V», куда попал из СИЗО?

– Не должно. Был же приказ Президента от второго, кажется, октября, в котором подследственные, заключившие контракт с Министерством обороны, приравнены ко всем прочим военнослужащим со всеми вытекающими правами. Так что приходите, как получите удостоверение. Вы у нас будете первым из этой категории.

Сказав «спасибо», Прибылой отключил телефон и подумал: «И здесь то же самое, и здесь “контракт” с подследственными. Нет, уважаемый дядечка, по договору отправились мы на СВО. Это бы надо знать, или так всё запутано в документах, что в них плутают даже те, кто их составляет, а уж кто пользуется – и подавно. Конечно, если когда-нибудь буду встречаться со школьниками, студентами, ничего не буду говорить об этом, а стану рассказывать им о фронте, о самоотверженности бойцов, об их героизме. Кто-то же должен это делать. Надо было об этом не забывать и ранее, тогда, быть может, никто не называл бы одноногого инвалида недобитком».

После этого разговора Семён успокоился, перед обедом на радостях потренировался с протезом. Не так уж он долго осваивал его, но стал замечать, вернее – чувствовать, что нога (он не любил называть культю культёй, будто напоминавшей его ущербность; а так нога и нога, и ясно же, о чём идёт речь) стала охотнее откликаться, когда он помещал её в уютное гнёздышко из поролона, и меньшей болью отзывалась, когда он пытался делать шаг-другой. Иногда он и несколько шагов позволял себе, конечно же, страхуясь костылями, бравшими часть нагрузки на себя и оберегавшие от неосторожного движения. А если Ольга пыталась подставить плечо, отказывался от её помощи да выговаривал: «Не будешь же ты всегда со мной рядом ходить! А хотя бы и пыталась, мне это ни к чему. Надо всё самому делать!» Он радовался, когда получались несколько шагов и удавалось правильно ставить неуклюжую пластмассовую стопу, обутую в полуботинок, даже пытался сделать шаг-другой без костылей, придерживаясь за стенку, и радовался, когда это удавалось.

Вот и сегодня, вдоволь «находившись», он обмылся по пояс, смывая пот, растёрся полотенцем, потом промыл ногу, смазал её заживляющей мазью и почувствовал на душе облегчение, словно сделал большое дело одного дня из многих дней, текущих один за другими. В поликлинику на гимнастику ему сегодня не надо было, и после обеда, когда Ольга покормила Анютку и пришедшего из школы Евгения, он прилёг на кровать, подбил под голову подушку, обнял подошедшую Ольгу, и они лежали молча, слыша, как легко дышит дочка, как прошёлся в кухню и из кухни Женя, и не было в этот момент большего счастья для Семёна, чем эта тишина, это необъяснимое до конца чувство единения, сопричастности и переживания за близких людей. «Вот всегда бы было так?» – помечтал Семён и почувствовал, как слипаются глаза, а голова, затуманенная набежавшим сном, поддалась этому неосязаемому туману, на волнах которого он поплыл легко и радостно.

Сперва ему снились дети – Виола и Анечка. Вот он с ними играет в парке, у него ещё нет костылей, и он ползает по траве на коленях вместе с Анюткой, потом играет с ней в песочнице, а Виола рядом прыгает через скакалочку. И всем от всего этого радость, особенно, когда появилась Оля и приняла их игру. Но недолго она длилась… Семёну вдруг приснился фронт, погибший Лёша Козодой. Он сел рядом на брезент, что-то говорит, а что именно, Семён не слышит. Только видит, как он раскрывает рот и показывает куда-то вверх. И тогда он понял, что Алексей указывает на небо, куда вознёсся после сорокового дня, и что ему там хорошо среди горних вершин. «А как у тебя дела? Ты где?» – «Ранение у меня, брат, ноги лишился. Теперь заново учусь ходить. А так всё хорошо». Он хотел рассказать Алексею, что разговаривал по телефону с его отцом, но вовремя спохватился, не стал огорчать Алексея: «Пусть думает, что дома его помнят и по-прежнему любят!» И горько сделалось на душе у Семёна, когда он вспомнил, как было на самом деле – неуважительно к памяти сына, погано, можно сказать. Но зачем ему об этом знать? Ему теперь хорошо в райских кущах, где он нашёл себе вечный покой.

Когда Козодой отдалился, неожиданно появился Павел Куренёв из второго взвода, тоже погибший. «Ты-то чего суетишься? – подумал Прибылой. – То переживал за Алексея, похожего на твоего сына, а то и сам не уберёгся. Да и немудрено, когда повсюду смерть рыскает. Говорил я с Алексеем. У него всё хорошо на Небесах, будем вспоминать его и поминать. Отважный ведь парень был, не в пример некоторым».

Потом приснился лейтенант Илья Алексашин. Этого жалко было по-особенному, потому как ни за грош пострадал: выпил со старшиной и попался на глаза особисту. И сразу вместо тёплого местечка в штабе отправился в «Шторм V», не помог и авторитет его дедушки – полковника-отставника. Вот так, за стакан, отдал жизнь. Вроде и хвалить особенно не за что, но и ругать язык не поворачивается. Что ж, бывает. Кто-то, может, поучится на этом незавидном примере, кому жизнь дорога. «Хотя здесь не угадаешь!» – всё-таки Семён встал на сторону Алексашина: ну, какой он преступник, чтобы так наказывать его?

Приснился Семёну и угрюмый боец Григорий, бывший у него одно время напарником. Тоже погиб. Погиб и Иванов, который заикался. И много ещё кто. Всех и не упомнишь: ни по именам, ни по позывным, которыми у них почти и не пользовались. Зачем они? Только запомнишь чей-то позывной, а раз – и нету человека, учи следующий. По именам проще запоминать, привычнее.

Семён проснулся от прикосновения Ольги, вытиравшей ему слёзы, а он не знал, что ей сказать, как объяснить своё состояние, раз за разом буквально преследовавшее ещё с больницы. Уж, казалось, всех увидел, со всеми переговорил, а, бац, они вновь предстают живыми. И знаешь, что их нет давно, а всё равно с ними говоришь о чём-то: спрашиваешь, рассказываешь о себе. И будто полегчает после таких разговоров, но приходит новая встреча – и всё начинается сначала.

Семён поцеловал Ольге руки, саму её поцеловал и, прижав к себе, долго молчал, наблюдая, как Анечка просыпается, начинает ворочаться, и вот уж приподняла голову, выпрямилась, ухватившись за прутья кроватки, и смотрит серыми глазами, как у отца.

– Ну, не прелесть ли? – сказал и улыбнулся он дочурке. – Мама, иди памперсы меняй ей!

Управившись с дочкой, Ольга включила телевизор:

– Новости посмотрим. Сводки с фронта.

– Ой, умоляю тебя, – вздохнул Семён. – Я этих сводок насмотрелся вживую – до конца жизни хватит воспоминаний.

– А я без тебя всё время следила за ними. Думала, вдруг тебя увижу? Иван Семёнович видел тебя. Рассказывал, что ты с товарищами и командиром флаг над каким-то зданием поднимал.

– Над административным. Флаги заранее доставили. Капитан наш приехал и съёмочную группу привёз – знает, когда приезжать. Так-то его из блиндажа не вытащишь, а тут засветился, оказывается, на всю страну. Молодец!

– Тогда давай чаю попьём.

– Ещё немного поваляюсь, – расслабленно отговорился Семён и вновь закрыл глаза. А в голове – мысли вереницами. Нет им укороту, они кружат вокруг, цепляют нервы, обостряют чувства, они наполняют душу тревогой, а если вдруг появляется в них просветление, то оно ненадолго, оно мимолётное, и много, наверное, времени должно пройти, чтобы забыть всё то, что забыть пока не удаётся.

И главная мысль: как соединить мыслимое и немыслимое, и соединяемы ли эти понятия? Он вспоминал события последнего времени, особенно с начала СВО, и столько виделось жизненных изломов, столько неурядиц и разочарований, будто кто-то специально ломал привычный уклад, наполняя его событиями, которые и представить ранее было невозможно. Или для того война и начинается, чтобы всё перевернуть, перетасовать людей и превратить их в послушный пластилин, из которого можно лепить что угодно. А самое главное и страшное в этом послушании – это столкновение народов, считавшихся до определённого дня братскими, и беда одного из них в возвышении себя над другим, запрете говорить другому на родном языке, молиться своему Богу. Как могут они теперь считаться братскими, если не осталось взаимной веры и уважения? И нет теперь сил, какие могли бы их объединить, помочь раскрыть души навстречу друг другу. А если это когда-нибудь и случится, то всё равно саднящая зарубка останется навсегда, и не будет никому покоя, даже если война когда-нибудь закончится. И никто в этот момент не убедил бы Семёна Прибылого в обратном, а он мог об этом сказать кому угодно и когда угодно.

«Или я один такой? – спросил у себя Семён и сам же ответил: – Мы все такие!»