После завтрака за Семёном пришла медсестра, сказала, что надо на перевязку.

– Сами сможете дойти? – спросила она.

– Наверное, смогу. Опыт есть. А чего так рано?

– Так нужно, а то бинты прирастут.

– Я помогу, – вызвался Артём. – Сейчас придём.

– Вот и хорошо. Жду вас.

Она ушла, а Семён спросил у Артёма:

– Извини, я уж на «ты». Сможешь помочь, поддержать в случае чего?

– А почему нет?

– Да уж сильно тебя упаковали – глаз не видно. Как вчера тебя увидел, грешным делом, «Монголом» назвал.

Артём сдержанно улыбнулся уголками губ:

– А что, наверное, и вправду похож? У меня половину лба осколком снесло. Лобные пазухи спасли, а то бы каюк. Зато пластину поставили – теперь, говорят, морщин на лбу не будет.

– А ты молодец – шутить изволишь, – хмыкнул Прибылой и ловко разобрал костыли.

– Что остаётся? А у тебя, гляжу, хорошо получается. Опытный?

– Есть такое. Третий раз этой ноге досталось. Теперь все недостатки навсегда убрали. Остался один, но большой.

– А ты не хуже меня шутник.

– Шутник поневоле. Шутить шучу, а душа плачет.

– Ладно, не тужи. Всё наладится. И не с такими болячками живут.

– Жить-то, может, и живут, но каково качество такой жизни? Впрочем, ты прав. Не будем о грустном.

Артём помог подняться, Семён примерил костыли, оказавшиеся впору, и довольно уверенно сделал первый шаг; Артём – за ним следом. У Семёна получилось, сразу вспомнились движения двухлетней давности. Потихоньку-потихоньку он дошёл да перевязочной, сказал:

– Спасибо, друг! Далее я сам.

– Подожду. Всё равно мне делать нечего. – Артём уселся на скамейку в коридоре.

– Тогда бди, – согласился Семён.

Когда он предстал на кушетке перед другой медсестрой – белокурой и румяной, то она спросила:

– Как, боец, будем перевязывать: с уколом или без?

– Знаю, что это у вас, медсестёр, обычная пугалка, но вы-то уж не пугайте, а то обратно уйду.

– Тогда с уколами. – И, взяв шприц, пояснила: – Лидокаин – действует мгновенно.

– Знакомое название.

Медсестра аккуратно и неторопливо разбинтовала культю – Семён это чувствовал, когда прохладный воздух обволок её; смотреть же на рану он даже не пытался, страшась увидеть её в натуральном виде.

– Ну что, – будто для себя говорила медсестра. – Заживление началось, культя сформирована правильно – я всем говорю, что наши хирурги молодцы. А это значит, будет менее болезненная адаптация с протезом. Слово пугающее, но здесь ничего не поделаешь – привыкать надо к этой теме.

– А сохранить ногу было нельзя? – всё-таки спросил Семён.

– Миленький, значит, нельзя… Весь коленный сустав был разбит в хлам. Спасибо надо сказать тем, кто вовремя наложил жгут на бедро, поэтому и потеря крови была относительно небольшой.

– Ребята помогли, многие сами пострадали.

– Да уж вижу. И бедру досталось, пришлось осколки вынимать и швы накладывать. А в той части, которую – уж прости – удалили, хирург насчитал семь разных осколков – всё на выброс. Но ты не унывай. Жена, дети имеются?

– Да, – со вздохом сказал Семён и в очередной раз вспомнил Олю, дочек. – Хорош я к ним явлюсь.

– Не гневи уж Бога. Скажи спасибо, что живым остался и навсегда отвоевался. А нога заживёт и к протезу привыкнешь. Так что всё хорошо будет. Не переживай.

Медсестра попалась словоохотливая, успокаивая его, она не забыла о деле: сняла повязку, нанесла заживляющую мазь, как она сказала, «мазилку» и, забинтовав, щёлкнула ножницами, обрезая кончики бинта.

– Дело сделано! – оповестила она. – Всё хорошо будет. У меня муж тоже на СВО. Каждый день молюсь за него. – И, выглянув в коридор, позвала Артёма: – Забирайте товарища!

Добрался Семён до кровати, аккуратно опустился и, вспомнив об Ольге, спросил у Артёма:

– У кого бы разжиться «зарядкой»? У меня была, да кому-то, видно, отдал – и с концами.

– У меня имеется. Давно пора позвонить. Сам же говорил, что жена ждёт.

– Ждать-то ждёт, да только чем обрадую её?

– Чем есть, тем и порадуй!

– Не, сразу всю правду не скажу. Скажу, что лежу с ранением в ногу. К этому она привычная, а потом уж как-нибудь и всю правду открою. Так легче, думаю, и ей и мне. Не хочу сразу обухом по голове.

Артём отдал ему блок, а он, подключив телефон, закрыл глаза, представляя, как вот-вот услышит голос Оли, увидит в воображении её зелёные глаза. А пока увидел её саму, маленькую Анютку и улыбнулся слегка, представив, как она ждёт его у двери. «Ведь всего год с небольшим, а всё понимает…» – подумал Прибылой и улыбнулся от радостного волнения, что скоро увидит их и они будто где-то совсем рядом. Вспомнил он и Виолку, и родителей, и Маргариту – как без неё? Без неё теперь никак нельзя. Ведь она бабушка его дочери, а это многое значит. Почему-то вдруг подумал, что осталось так мало людей, с которыми он поддерживает связь, что никогда же так не было. Всегда собирались большие застолья в праздники, шумно отмечали дни рождения, а теперь куда-то это всё ушло, словно и не было никогда.

Много о чём он передумал в эти минуты, и почему-то оттягивал момент первого звонка, представлял, что скажет сам, что скажет она. И когда уж совсем извёл себя, то, убрав «зарядку», включил телефон и, мысленно перекрестясь, вызвал жену. Как же томительно и радостно звучат гудки вызова, какая же радость наполняет душу, когда он сейчас, в эту минуту и секунду, прикоснётся к голосу, по которому так соскучился.

– Алло… – услышал он робкий и испуганный голосок, показавшийся слабее обычного. – Семён, это ты?..

– Я, я, – улыбнулся он, словно она могла увидеть его улыбку.

– Смотрю, пришла эсэмэска: «Абонент в сети» – и вот твой голос! Ты где? Как у тебя дела? Ты на фронте?

Семён вздохнул:

– Не угадала, Оль… В госпитале я. Опять с ногой. Опять с левой.

– Что на этот раз?

– Мина рядом разорвалась.

– Сильное ранение?

– Не очень…

– Когда в госпиталь попал?

– Вчера. Вчера же и ранило.

– А чего же сразу не позвонил?

– Прости, не до этого было, хотя о тебе помнил и о всех вас.

– Как сейчас самочувствие?

– Нормальное. С перевязки пришёл, – бодро сказал Семён, умолчав о костылях. – Ладно, чего всё обо мне и обо мне. Как у вас дела?

– Да как у нас… Тебя ждём. В каком госпитале, где находишься?

– В Донецке, в одной из городских больниц.

– И долго будешь лежать?

– Оль, откуда же мне знать? Только поступил. Вот погоди, оклемаюсь, тогда что-то конкретное скажу. Как Анютка, растёт?

– Погоди… – Она дала трубку дочке. – Скажи что-нибудь папе.

Анечка что-то залепетала, а у него от её голоса мурашки по телу.

– Анютка, дорогая моя, скоро папа приедет, вот тогда мы с тобой вдоволь наговоримся и наиграемся.

– Мала она пока, – взяла Оля трубку у дочери. – Только и сможешь, что понянчить. А ещё она любит картинки смотреть – зверушек всяких. И у всех у них свои имена, и все она помнит.

Семён помолчал и спросил:

– Как мои родители поживают?

– У них всё вроде хорошо. Тебя ждут не дождутся. Особенно отец. Чуть ли не каждый день звонит. Спрашивает, не звонил ли ты.

– Сейчас позвоню им.

– Звони. Вера Алексеевна, наверное, дома, а Иван Семёнович работает.

– Маргарита всё в гипсе?

– Да. На днях должны снять.

– Ладно, – счастливо выдохнул Прибылой. – Сейчас всем позвоню, «обрадую» в кавычках.

– Да перестань. Сам же знаешь, родители всегда ребёнку своему рады. В каком бы он состоянии ни был.

– А с тобой не расстаюсь. Вечерком ещё поболтаем. Целую крепко-крепко!

Он отключил телефон и почувствовал, как голова плывёт от радости. Да что там «радости» – от счастья! Огромного-огромного! Оно продолжилось, когда позвонил маме, переполошив её известием о госпитале, но она более или менее успокоилась, когда он слукавил, сказав, что ранение несерьёзное, мол, ему не привыкать. Поговорив с мамой, он позвонил отцу. С ним было легче говорить, хотя и он закручинился, когда узнал, что сын на госпитальной койке.

– Пап, но это же временное явление, – принялся успокаивать Семён отца.

– Не знаю, уж какое оно – временное или невременное, но недавно ты звонил – голос-то повеселее был. Может, к тебе приехать? Где находишься?

– В Донецке.

– Что, дальше не повезли?! Врагов отогнали мало-мало – можно и не гонять далеко раненых?

– Всё верно, пап.

– Матери звонил?

– Да. И ей, и Оле. Так что теперь наговоримся. А там, глядишь, и домой отпустят.

– Очень хочется увидеться с тобой, но ты не спеши с этим делом. Успеем ещё, наговоримся. Главное, чтобы рану залечить, а всё остальное приложится.

Уже после обеда, когда, кто мог, уткнулись в подушки, а у кого не хватало сил заснуть из-за болей, таких, как Прибылой, у которого после перевязки разнылась нога, и чтобы не мозолить самому себе глаза, он вышел в коридор и позвонил Маргарите, вспомнив, что сейчас должна быть дома старшая дочь.

– Ну, наконец-то о нас подумал! – укорила она, как только услышала Прибылого. – Мы с Виолкой ждём не дождёмся, а он там, понимаете, неизвестно чем занимается. Ольга сказала, что ты звонил, что опять в госпитале. Не можешь ты без них. Ладно, не обижайся, это я так ворчу. Рада, что слышу тебя. Вот Виолка трубку отнимает. На… – отдала она трубку внучке, а та сразу слезами прыснула:

– Папочка, дорогой, ну, когда же мы увидим тебя? Приезжай скорее. Не нужен тебе госпиталь, тебя бабушка вылечит. Ты знаешь, как я соскучилась по тебе. Даже не знаешь.

– Ну, хватит реветь. Ты уже большая барышня, а нюни распускаешь.

Она вздохнула:

– Мне так хочется увидеть тебя, прижаться и не отпускать.

– Скоро обязательно увидимся! Обещаю! Вот только немного подлечусь. Не могу же я больным к тебе приехать.

– Я буду ждать… Вот бабушка ещё хочет поговорить с тобой…

– Видишь, как мы любим тебя… А у меня сегодня гипс сняли. Потихоньку хожу по квартире с костыликом и вспоминаю тебя, когда ты приезжал после госпиталей.

«Сейчас бы ты меня увидела – совсем бы по-другому заговорила!» – подумал он. Вслух же сказал:

– Я рад. Теперь дело на окончательную поправку пойдёт. Главное – аккуратно ходите. И коврики с полов уберите, чтобы случайно не запнуться.

– Да, а чего же не спрошу-то? Какое у тебя ранение?

– Осколок мины словил выше колена. Ерунда. На мне всё заживает, как на дворовой собачке.

Они ещё немного поговорили и расстались до созвона. Семён вернулся, улёгся на кровать и подумал о себе, укоряя: «Слабак я всё-таки. Не хватило духа сказать всё как есть. Вилять начал, что-то придумывать, а правда всё равно когда-никогда, да раскроется…» Полежав ещё немного, он всё-таки «заступился» за себя: «Когда-нибудь, конечно, раскроется, но не сейчас. Помаленьку-полегоньку подготовлю, а потом уж им будет поздно ругать меня, а мне оправдываться».

Может, поэтому звонить Ольге он не стал, как обещал. Устал от разговоров.