Для лейтенанта Ильи Алексашина несколько крайних дней, как целая жизнь. Здесь, на передовой, на одной из её горячих точек, он действительно разогрелся, научился переживать, страдать, перестал вздрагивать от выстрелов; он и ранее не вздрагивал, но то было либо на полигоне, либо выстрелы и разрывы звучали в отдалении от штаба его бригады, всегда находившейся в несколько километрах от передовой, и давно прошли те времена, когда легендарный Чапай возглавлял отряд конницы на белом коне. Тогда всё было по-другому. Теперь же командир находится на отдалении, и все нити управления к нему стекаются по каналам связи, и он, отслеживая всё, держал в уме эти виртуальные донесения, что-то помечает для памяти на бумаге, при этом более походил на логиста, рассылающего дальнобойщиков в рейсы. И если логист послал и практически забыл, то командир бригады ВДВ или морпехов, ставших в современных условиях мотострелками, связан с десятками служб и подразделений. Он, как дирижёр, должен уметь слышать свой виртуальный «оркестр», состоящий не из скрипок и труб, а из танков, арты, связистов, дроноводов, при этом не терять связь с авиацией, космосом. Иметь под рукой специалиста-электронщика и помнить и знать, кто из соседей справа по фронту, кто слева, какова связь с тылом, как относиться к прикомандированной роте «V», в основном состоящей из уголовников, и много ещё чего.

Алексашину, наблюдая за командиром своей бригады, невольно запоминалась его манера руководить и действовать. Если уж каждый рядовой мечтает стать генералом, что говорить о молодом лейтенанте, подготовленном по ускоренному курсу и выпущенном из училища ранее привычных сроков. Это всё было понятно и объяснимо. Хотя шла СВО, но, по сути, она являлась войной, когда весь Запад ополчился на страну, и не будь у нее ядерного щита, давно бы расправился. Это понимали все, но, видимо, не понимали те, кто на другой стороне точил зубы и надеялся победить великую страну, забывая, что её победить нельзя. Можно в лучшем случае добиться смертельной дружеской ничьи.

Всё это знал Алексашин, когда видел, как идут дела на фронте, в том числе и у их бригады: когда хуже, когда лучше. Попал он в неё после досрочного выпуска из училища, когда все знали, что почти весь выпуск отправят на фронт, в том числе и его. Дед, бывший военный, дослужившийся до полковника, ничего не обсуждая с внуком, перед кем-то замолвил словечко о нём, и ветерану пообещали, что отправят внука, как и всех, на фронт, но дали понять, что и там можно по-разному воевать. Это уж куда попадёшь, хотя в жизни почти не бывает ничего случайного. Лейтенант Алексашин попал на должность кадровика при штабе бригады. Кто прибыл, кто убыл, оформление отпусков, учёт штатной численности – всё это взвалили на него, дав в услужение сержанта-контрактника. Понятно, что такое назначение боевого духа не прибавляло, но и никто не мог его в чём-то упрекнуть.

Полгода он занимался канцелярской службой, до недавнего случая, когда пройдоха сержант-контрактник где-то раздобыл бутылку виски. Виски так себе – бурбон. Полгода службы на фронте обходились без спиртного, а тут подошёл день рождения сержанта, и он решил отметить событие, соблазнив лейтенанта призывом выпить «по граммульке». Выпили, конечно, всю бутылку и попались в неурочный час на глаза особисту. Тот сразу с докладом к комбригу. Наказание было незамедлительным и жёстким: сержанта разжаловали в рядовые и перевели на передовую, лейтенанта же – в «Шторм V», а на его место «подняли» из батальона толкового контрактника-добровольца с финансовым образованием.

Алексашин сперва озадачился назначением, но, побыв день-другой в новом для себя подразделении, быстро понял, что народец собрался в нём вполне понимающий, не трепло – воевать можно. Есть и вовсе не испорченные понятиями, такие, как Прибылой. Ведь человек в третий раз оказался на фронте. И пусть теперь очутился здесь не по своей воле, но не чувствуется в нём никакого злодейства – обычный мужик, к тому же образованный. Почему-то Алексашин более всего тянулся к нему, особенно, когда узнал, что у него две дочки. Сам Алексашин не был женат, детей не имел и считал жизнь в браке трудно объяснимым и особенным состоянием человека. Ему пока до этого далеко, хотя была у него девушка, обещавшая ждать с войны и с которой он изредка перезванивался. «Вот закончим воевать, поеду в отпуск в родной город и женюсь на Нине, – мечтал он, – и тогда всё изменится!» Мечты, мечты… Где ещё помечтать в коротком или долгом затишье? Мечтами воин и живёт и ради своей мечты готов на многое, лишь бы приблизить её, заветную.

Но в эти дни лейтенанту Алексашину не мечталось. Познакомившись с командиром роты и пока не составив о нём никакого мнения, он более приглядывался к бойцам своего взвода, которые как-то обходились до его появления под командованием сержанта Сомова, а теперь он, Алексашин, призван подчинить и этого сержанта и всех остальных во взводе, но ему этого и не хотелось, и он в этом не видел особенного смысла – подчинять. Он стремился понять, особенно Сомова, научиться тому, чего не давали в училище, а если и давали, то более в теории: мол, должно быть вот так и так, и никак иначе. На практике получалось непредсказуемо, многое, если не всё, происходило спонтанно, рождалось вроде бы из ничего, но это так только казалось. Из ничего не может родиться что-то. Всему должен быть побудительный поступок, а логичный он или нет – от этого зависела его оценка: либо положительная, либо отрицательная. Среднего, как правило, не виделось в этом сравнении. Вся жизнь человека – поступок. Но складывается он из общей суммы действий, событий, вольно или невольно влияющих на него. Имеется ли место случаю в этой череде? Безусловно. Именно случай сможет перечеркнуть правильность жизни или обострить её неправильность, иногда доводя до катастрофы. Что это так, Алексашин убедился, присматриваясь к подчинённым бойцам, жизнь которых оказалась подвергнутой испытаниям именно из-за случая, повлиявшего на то, как они оказались в особом подразделении.

За эти дни Сомов примелькался, и Алексашин начал понимать его сущность, тем более что он был добровольцем, а значит, сам напросился в это подразделение. Что им двигало при этом? Желание проявить себя, добиться какой-либо награды, заработать денег для семьи? Или что-то другое, о чём, спроси его, он и сам не смог бы ответить. Или что-то такое глубинное, что иногда движет человеком, заставляет его забывать об опасности, когда все его представления, вместе взятые, не затмевают любви к матери, детям, Родине? Так это или нет, но лейтенант Алексашин вдруг понял, что здесь, на передовой, никто не может предугадать, что с ним будет в следующую минуту. И главное, никто не думает об этом, а исполняет уготованные судьбой обязанности, которым надо соответствовать.

От мыслей, от чувств Алексашин даже разогрелся в эту сырую и ветреную ночь. Ему хотелось проверить всё ли ладно у бойцов, хорошо ли они устроились, хотя и не спросишь об этом, когда они лежат вповалку, приткнувшись один к другому. Тем, кто устроился в полуразрушенном доме, как виделось, повезло больше. Хотя не было отопления, но сохранились одеяла, подушки, какая-то одежда, пусть и пыльная, и, укутавшись кто во что, бойцы, как и в блиндаже, собравшись в кучу, будто согревая друг друга собственным теплом, спали, если можно это назвать сном. Лишь один бодрствовал на ступеньке крыльца. Алексашин подошёл, пригляделся – Прибылой.

– Не спится? – спросил лейтенант.

– Вроде того. Дублирую часовых.

– Что, и в такую погоду диверсанты могут появиться?

– В любую могут. Для них чем она хуже, тем лучше. Сижу вот семью вспоминаю, родителей. Любил я с отцом в молодости вот так же на ступеньках сидеть. Что-нибудь по дому сделаем, а потом присядем, отец начнёт рассказывать из своей жизни, об армии, а мне всё интересно, заслушаюсь и ужинать идти не хочется, хотя мама зовёт, иногда тряпкой замахнётся, но ругнётся не всерьёз: «Вот собрались-то два говоруна…»

Алексашин присел рядом, помолчал, потом спросил:

– Откуда родом?

– Из Сарматовской области, райцентр Затеряево.

– Частный дом?

– Да. И шесть соток. К земле-то я не особенно привычный. У нас этим мама занимается, а уж что-то построить или сделать – это мы с отцом. Всё своими руками. Никогда никого не нанимали.

– А я из Подмосковья. Город Коломна. Это там, где Москва-река сливается с Окой. Вода в Оке намного чище, вот мы, когда были пацанами, только и пропадали на ней, особенно летом. Дед у меня военный, всю жизнь мотался по гарнизонам. А как вышел в отставку, то перебрался в Коломну. А отец мой погиб во Вторую чеченскую кампанию. Так что меня дед воспитывал по-мужски строго, на своём примере; бабушка, конечно, тоже была, но бабушка есть бабушка.

Семён промолчал, не зная, как продолжить разговор. Хотел спросить о его матери. Но не осмелился, остерегаясь ненароком зацепить больную тему. Лишь мелькнула мысль о великой череде людских судеб. И в каждой своя боль, своя привязанность и любовь, и порою не знаешь, чего в жизни больше. Наверное, всё-таки любви. Она помогает людям оставаться ими, а если по-другому, то и людей бы не было. Растворились бы они, исчезли среди зверей.

Неожиданно их разговор прервал бархатистый шелест, и взрыв накрыл пятиэтажки, силуэты которых в отдалении высвечивались в огне горящего неподалёку здания, а взрывная волна добралась до них; не успели ощутить этот врыв, как раздался ещё.

– Должно быть, ФАБы применили, – предположил Прибылой и порадовался, почувствовав, как содрогнулась земля.

Не успели они обсудить эту новость, как огненные стрелы засветились в небе и вновь ударили по пятиэтажкам, теперь «Градами».

– Страшное всё-таки это дело – война! – вздохнул Алексашин. – Страшнее ничего нет. Правильно, что реактивные применили, а то на тысячекилометровый фронт ФАБов не напасёшься. Сколько их ещё нужно, если учесть, что чуть ли не на каждом километре идут бои. Представить, конечно, можно, но сложно. Взять хотя бы нашу бригаду: десятки наименований БК, обмундирования, продовольствия, ГСМ поступают каждый день. Голова кругом идёт подчас. И на всё надо вести бумажный оборот, знать, где что находится.

Прибылой выслушал, а потом вздохнул:

– Здесь уж у каждого своя забота. Ладно, хорошо поговорили, пойдём хотя бы немного вздремнём перед завтрашним делом.