Ольга Прибылая все недавние дни посвятила Маргарите, которой если и захочешь отказать в помощи, всё равно не получится. Да Ольге это и не в тягость. Вся её забота – проводить и встретить Виолку из школы, сходить в магазин, приготовить обед. Она даже дома перестала готовить, а Женька, не захотевший временно переехать к Маргарите Леонидовне, приходил обедать и ужинать. Собирался в школу он сам – в этом к нему от Ольги вопросов не имелось, немного беспокоилась за завтрак, напоминала, чтобы не забывал выключить плиту; устав слушать напоминания, он вообще перестал готовить любимой омлет и перешёл на бутерброды с колбасой и сыром. Их и готовить не надо и плиту включать необязательно, а чайник сам отключается. И всё-таки через несколько дней, когда Маргарита более или менее привыкла к костылям, Ольга на ночлег возвращалась к себе, где и спалось комфортней и Анечке, зачастую капризничавшей в чужой квартире, было привычней. Зато теперь готовила сыну любимый омлет с луком и завтракала вместе с ним и дочкой. Потом заходили за Виолкой и все вместе шли в школу. Причём Женька отставал, а когда Ольга просила его идти рядом, отговаривался:

– Ага, может, за ручку поведёшь?!

И она не стала пытаться излечить юношескую стеснительность, сказала без обиды, но дала понять, что упрямство в данном случае ни к чему. Он, кажется, ничего не понял, а если и понял, то по-своему – ещё больше отставал. Проводив детей в школу, Ольга, развернув прогулочную коляску, заходила в магазин, возвращалась к Маргарите, готовила обед, прибиралась в квартире. Как-то обратила внимание на пыльный кактус в углу спальни.

– Ой, умоляю тебя, не озадачивайся… – всколыхнулась хозяйка. – Я иногда устраиваю ему душ из спрея. А вообще-то кактусы – дети пустыни, они привыкли жить в пыли и жаре, очень долго могут обходиться без полива. А у нас кактус самый настоящий – друзья привезли Герману Михайловичу из Мексики.

Ольга о кактусе более не спрашивала, и хозяйка успокоилась, украдкой вытерла пот на лбу, даже вздохнула. Подумав, сказала:

– Ты уж не мучай себя. На два дома ведь стараешься. Я-то знаю, как это тяжело, тем более с такой крохой. Она у тебя хотя и спокойная девочка, но маленькая ведь: глаз да глаз нужен.

Приятно, конечно, слушать добрые слова всё понимающего человека, тем более что такая беда свалилась на неё. А от добрых слов хотелось и ответить большей добротой.

В один из дней, дожидаясь Виолку около школы, Ольга присматривала за Анюткой, а та увлечённо играла в песочнице на детской площадке недалеко от выхода из школы, где обычно играют в погожие дни детишки с продлёнки. Когда раздался телефонный звонок, подумала о Маргарите: опять о чём-нибудь решила напомнить.

Но звонила не она, а Антон Безруков. Никогда не звонил, а теперь вспомнил. Когда она ответила, он довольно уверенно, даже нахально, видимо, находясь под хмельком, спросил, представившись:

– Как дела, Оля? Семён звонит?

– Звонил с полигона, а теперь он, наверное, на передовой, некогда ему, да и нельзя.

– Будет звонить, передай ему привет от друга. Представляю, как ему сейчас тяжело. Знаю это не понаслышке, на собственной шкуре испытал. В общем, передавай привет.

Сказав «до свидания», Антон отключил телефон, а когда Ольга, встретив Виолку, возвращалась к Маргарите, он позвонил вновь:

– Оль, вот чего хотел сказать: может, пригласишь на чай… Посидели бы, поговорили?

Прибылова всё сразу поняла, жёстко и прямо спросила:

– Тебе что, жены мало?

Он воздохнул:

– В том-то и дело, что нет у меня жены.

– Жениться же собирался?!

– Ничего не вышло. Поругались мы и разбежались.

– Я-то чем могу помочь?

– Не о помощи прошу, а всего лишь посидеть, поговорить…

– Ты что, не понимаешь, что это невозможно?! И как потом будешь смотреть в глаза товарищу, когда он вернётся? Как я буду смотреть в глаза мужу? Не для того я выходила замуж за Семёна, чтобы быть сестрой «милосердия» для его знакомых. Так что более не звони мне. Ни по какому поводу!

Не дождавшись его ответа, да и был ли он, она отключила телефон, подумала: «Вот негодяй! Надо так опуститься! Хорошо ещё, что не при Маргарите позвонил, а то она замучила бы вопросами!»

Что ни говори, а гадкий разговор настроение Ольге испортил. Насколько помнила, она никогда в жизни не сталкивалась с подобным, не давала повода, ни когда жила с первым мужем, ни когда теперь, со вторым – его братом Семёном. Как-то даже и мысли такой не возникало у их товарищей, а здесь хлыщ выискался. Она слышала от знакомых женщин, что иные мужья и жёны погуливают друг от друга, но это когда с жиру бесятся, а тут что же получается: муж на фронте, рискует собой каждую секунду, надеется, что его ждут, любят, а вся любовь побоку? Даже размышления об этом были неприятны Ольге. Может, поэтому, когда она вернулась, встретив Виолку из школы, была не в настроении. Маргарита это заметила и спросила:

– Оля, у тебя всё в порядке?

– Всё нормально – лишь голова что-то разболелась… – ответила она и подумала: «Вот из-за всяких недоумков приходится врать, изворачиваться. Грех на душу брать, но и языком болтать нельзя. Сочувствие вряд ли найдёшь, а повод для разговора дашь. И пусть Маргарита прямо ничего не скажет, но запомнит этот случай, а при известной фантазии многократно преувеличит его».

Видя её поникшее настроение, Маргарита вздохнула:

– Оля, я вижу, как ты замоталась со мной. Спасибо тебе за помощь. Продукты я решила заказывать по доставке, готовить помаленьку и сама смогу, особенно заморачиваться с этим не буду: мясо сварю – бульон будет, а с мелочью и подавно разберусь. А много ли нам с внучкой надо? Только попрошу провожать и встречать её из школы. Она и сама могла бы уходить и приходить, но ведь ребёнок: кто пальчиком поманит, конфеткой угостит, за тем и пойдёт, а в городе полно понаехавших – от них чего хочешь можно ждать, сколько разных случаев на слуху.

– Как скажете. Всегда рада помочь, – отозвалась Ольга.

– Давайте вместе пообедаем, чего же спешить.

– За Женьку переживаю. Он, наверное, радуется, когда меня нет дома, чтобы похозяйничать в квартире. Вчера пришла, а в комнатах табаком пахнет. Допытываться не стала, но, если ещё подобное повторится, спуску не дам.

– Они в таком возрасте только и ждут возможности «отличиться». У меня Ксения уж на что девочка, а лет с шестнадцати курить стала. Нет, при мне не осмеливалась – знала, что губы оторву, а как из школы придёт, то от одежды табаком разит. А чего с парня спрашивать? У них такой период, когда они не знают, чем отличиться, легко попадают под дурное влияние, подчиняясь стадному инстинкту. Подрастёт – поумнеет. Все через это проходят. Не он первый, не он и последний.

Ольга не стала спорить, лишь отозвалась: «Все, если на всех скопом смотреть, а если к каждому конкретно приглядеться, то есть и такие, которых и насильно не заставишь совершать глупости».

Отобедав и глядя на раскапризничавшуюся дочку, Ольга торопливо перемыла посуду, сказала, расставаясь:

– Тогда мы пойдём?

– В час добрый, мои дорогие. До завтра.

Одев Анютку, Оля в тамбуре взяла коляску, на улице усадила в неё дочку, из-за поднявшегося ветра надела ей капюшон; ехать вроде и недалеко, а нахватается малышка холодного воздуха – потом кашель замучает. Немного удалившись от дома, вдруг вспомнила звонки Безрукова и переполошилась, представив, что придётся с ним опять о чём-то говорить, если он спьяну вдруг вновь позвонит. Не желая более расстраиваться, нагнетать в душе обиду, да и было бы из-за кого, Ольга заблокировала его номер и сразу успокоилась, почувствовала, как с души ушла забота.

Дома она уложила дочку спать, потом пришёл из школы сын – табаком от него на сей раз вроде не пахло – накормила его, а когда, пообедав, тот ушёл в свою комнату, она заглянула в свою и прилегла на неубранный диван, прислушалась к тихому дыханию спящей Анечки, и даже показалось, что сама задремала. Но пролежала недолго, вдруг будто кто-то шепнул на ухо «вставай», и она действительно приподнялась, уселась на диване, увидела на журнальном столике карандаши, исчёрканные дочкой листы бумаги и вдруг подумала о том, что необходимо немедленно сесть и написать письмо Семёну. Подумала и подивилась: «А куда, по какому адресу пошлю, если адрес он не сообщил… Возможно, что-то можно узнать через военкомат или сделать запрос в специальную воинскую часть, занимающуюся вопросами подразделений “Шторм V”, номер которой есть в Интернете. Но что это даст? Наверняка, пока ответят на запрос, пройдёт уйма времени, и ещё неизвестно, как отнесутся к вопросу, возможно ли посылать письма данной категории служащих, хотя бойцы категории “V” имеют в этом равные права со всеми военнослужащими. – Подумала-подумала и, чтобы не заморачиваться, всё равно решила написать: – Вот напишу и отложу в сторону, и оно будет ждать его возвращения. Пойдёт время, ещё напишу. И так письмо за письмом. Вернётся Семён, а его ждёт пачка писем!»

Взяв авторучку, попросив чистый лист у сына, она писала долго, старательно, а начала словами: «Здравствуй, дорогой и любимый Семён! Не знаю, где застанет тебя это письмо, но, где бы ни застало, оно сохранит мою любовь и нежность, и веру в то, что придёт время, и мы обязательно встретимся: обнимемся, расцелуемся и будем долго-долго стоять и молчать, чувствуя, как вновь соединяются наши сердца…» Она писала подробно, тщательно подбирая слова: о дочках, о Женьке, о родителях, о Маргарите. Сообщала только хорошее, отчего сердце радуется, забыв всё горестное и несуразное. Зачем об этом сообщать? Ему и без наших заморочек хватает забот, и дай бог терпения всё преодолеть, дождаться окончания войны и вернуться живым и невредимым.

Когда отложила авторучку, то неожиданно расплакалась и плакала тихо, стараясь не разбудить дочку, пригляделась, а она не спит, смотрит на мать и улыбается.

– Проснулась, моя дорогая! Иди ко мне.

Она взяла малышку на руки, посадила на колени и, положив её маленькую руку с растопыренными пальчиками на письмо, обвела контур ладони авторучкой. А внизу письма поставила дату: 7.11.2024.