Возвращаясь от опорника, они вспомнили о воде, вволю напились, а теперь все зверски хотели есть. Благо пришло время обеда, и в отделении к этому времени осознали, где они были и что сегодня произошло, после чего они остались живы. Теперь же набросились на еду даже и недавно блевавшие от вида крови.

После обеда устроились кто где мог. Прибылой закрыл глаза, думал, что сразу заснёт хотя бы на полчаса, чтобы увидеть во сне Ольгу, девчонок, родителей, сказать им, что жив-здоров, первый бой принял с честью… Кто-то его толкнул в локоть, и он увидел перед собой рыжеватого мужика, того самого, который, по словам Козодоя, пялился на него. И теперь он застыл перед ним и представился:

– Я – Павел Куренёв со второго взвода. Слух прошёл, что ваше отделение ходило на штурм и один боец погиб. Говорят, какой-то молодой из пополнения?

– Было дело. Вместе с ним был.

– Вы всегда вместе. Поэтому и спрашиваю.

– Так ведь земляк… А у тебя что за интерес?

– Особого нет. Уж очень он на моего сына похож – вылитая копия.

– Действительно. – Прибылой пригляделся к собеседнику и сел. – И ты похож, ну, если отбросить разницу в возрасте, вполне есть сходство… Погиб он, что называется, в первом бою. Наломал дров, хотя и упрекнуть не в чем. Наоборот, геройство даже проявил. Только кому от этого легче? Ведь говорил же ротный о расчётливости, в смысле не хитрости, а холодной головы. Теперь поздно вздыхать… Откуда сам-то будешь?

– Из-под Вольска я.

– Земляк, одним словом. А мы с Алексеем из Заречья.

– Бывал там, правда, давно. В командировку посылали.

– А меня Семёном зовут. Фамилия – Прибылой.

Семён подал руку и попросил:

– Павел, ты уж извини, глаза слипаются, хоть немного посплю. Ещё будет время – поговорим.

Тот ушёл, а Семён подумал: «Вот как можно в человеке ошибиться! А то заподозрил его бог знает в чём, а получается, что поспешил, людей, может, и не насмешил, а самому стыдно стало. А то “цепляется”, “прилип”, а он, может, лишь одного сына и любит, может, ему и любить больше некого. Поговорили-то всего ничего, а сразу видно, что нормальный мужик». Подумав так, Семён почувствовал, что сознание куда-то уплывает на сторону, и откуда-то, будто из тумана, появилась Ольга… Встала – рукой можно дотянуться – и глазами зелёными смотрит, не моргая. Насмотрелась и спросила: «Ну, как ты там? Какие новости?» – «Нормально всё, служу, – не стал Семён вдаваться в подробности. – У вас-то порядок?» – «Всё без перемен. Виолка в школу ходит, Анютка растёт. – Показывает на дверь, тебя ждёт. Женя учится. Говорит, восьмой класс закончу – в автомеханический колледж пойду. По твоей специальности хочет потом работать…»

В этот момент кто-то толкнул его. Он очнулся, рядом стоял Сомов.

– Просыпайся, сейчас ротный придёт!

«Ротный – так ротный, – нехотя подумал Прибылой. – Не спать мы сюда приехали…»

Капитан Иван Нестеров был краток:

– Бойцы, – обратился он к не очень-то проснувшимся контрактникам, – завтра вам предстоит новая, более серьёзная и ответственная, задача. Наступление наших войск продолжается, мы будем на острие. Предстоят городские бои. Кто участвовал в них, будьте примером для новичков, чтобы они без нужды не пытались геройствовать. Вам сейчас раздадут рации, командиры разъяснят, как ими пользоваться, как менять частоту. К ним будут запасные батарейки. Командиры взводов и отделений завтра пойдут вместе с вами. Желаю удачи!

Рация для Прибылого не в новинку. Успел попользоваться два года назад под Временной. Теперь раздали точно такие же. Хотел всем сказать, чтобы подходили в нему, мол, объяснит, что непонятно, но, вспомнив своё давнее «геройство», когда вызвался заменить вилку сцепления на УАЗе, и что потом вышло, промолчал, не стал себя выпячивать, помня, что не тот контингент окружает. Здесь особенно не любят выскочек. На первый случай, может, и ничего не скажут, но где-то зарубку оставят. Когда таких меток наберётся несколько, то могут и на разговор вызвать, попросят объяснить то-то и то-то.

Он совсем не знал эту тему, а всё, что представлял о заключённых, с которыми теперь воюет плечом к плечу, всегда получал из телевизора. А там таких сюжетов насочиняют, такую разлюли малину развезут, что слезами изойдёшь, утрёшься и вновь расплачешься. И ещё всегда удивляла жестокость по версии киношников, царящая и в СИЗО, и на зоне. Будто там звери хищные собрались, готовые за пайку горло перегрызть. Да, кому-то хочется проявить превосходство среди таких же, как он, но это на кого попадёшь. У них в Затеряеве сосед жил. Васьком звали. Так он несколько ходок сделал, и все по хулиганке: то с мужиками подерётся, то с женой войну устроит – и все приключения заканчивались народным судом. «Зачем, – спрашивали его, – к пьяным мужикам-то лезешь? Валтузят они друг друга, ну и шут с ними. Устанут, пойдут пивка вместе выпьют!» – «Это хорошо, если один на один! А если кодлой на одного?! Непорядок. Как не вмешаться?» И он вмешивался, и успевал навалять кому-то, хотя самому почти никогда не попадало. Ловкий был и сильный. Но и на него нашли укорот. Подловили и наваляли всем скопом, железом били. Но ведь не на зоне. Там-то такого Васька быстро приструнили бы. Там свой порядок, против которого и не заикнёшься. Конечно, всякое и там бывает, но почему-то оттуда Васёк целым и невредимым трижды возвращался, а на воле не уберёгся.

Такие мысли приходили к Прибылому частенько. И вот, всматриваясь в последние недели к «сослуживцам», он не находил ничего особенного, чего-то такого, что могло отталкивать или вызывать неприязнь. Обычные мужики. Да, немногословные, угрюмые, каждый со своей думкой, зато никто не плачется, не лезет в душу. Да и чего в неё лезть? В изоляторе рассказал о себе, и хватит. Ну, может, ещё на зоне пришлось бы. Никому более ты неинтересен – у каждого своя рана. Особенная. Ведь мало отпетых разбойников среди них, в основном-то большинство таких, как Прибылой. Кто по глупости, кто по пьяному делу, а кто от безысходности, когда так человека довели или жизнь довела, что он себя не помнит. А натворит дел, потом за голову хватается, да поздно, приходится ответ держать. И попадает в такие обстоятельства, что не знает, как оттуда вырваться. И готов на всё, лишь бы оказаться на воле, наглотаться воздуха свободы, пусть и со смертельным риском для жизни. Пусть. В такие моменты человек почти не контролирует себя, повторяя эмоциональный порыв, из-за которого перед этим жизнь его обрушилась на какое-то время. И в этом порыве он до конца не понимает всю опасность, которой подвергает себя, – это он поймёт, быть может, позже, когда своими глазами увидит то, на что сам подписался. Но давать задний ход поздно и душу свою травить необязательно. Пользы это не принесёт, а настроение испортит. «И вообще, надо об этом поменьше думать, – решил Прибылой, убеждая себя, – а если уж и заморачиваться, так только тем, как пройти очередное испытание. А там как Бог решит!»

Он мог на эту тему рассуждать и думать о ней бесконечно, но бесконечного в жизни ничего не бывает. Всему есть край. И надо постараться сделать так, чтобы как можно позже дойти до этого края и до поры до времени не сорваться.

«Так что держись, мужик, – приказал он себе, – двум смертям не бывать, а одной не миновать!»