Пришло лето. За три весенних месяца в городе случилось несколько громких событий – смерть от передозировки наркотиков группы учеников элитного лицея, гастроли некогда популярной британской рок-группы, – и все, что было связано со «списком восьми», как-то само собой забылось. Газеты об этом больше не писали, читатели не интересовались, и даже названия призов с высоты прошедших дней казались глупыми и несмешными. Уголовное дело по факту убийств Максимовых и Мишукова закрыли за смертью совершившего их преступника, преступника Игоря Самородова похоронили, точнее – закопали в орешнике за кладбищенской оградой, а разоблачившего его Романова наградили в торжественной обстановке почетной грамотой МВД.

Жизнь Романова вернулась в прежнюю колею – его снова стали приглашать на презентации с фуршетами, одно не крупное, но московское издательство заключило с ним договор на издание сборника стихов, губернатор области Егор Рева на встрече с творческой интеллигенцией назвал его «крупным культурным деятелем России, стран СНГ и Прибалтики». Словом, все у Романова складывалось хорошо, и только самолет с алмазами по-прежнему не давал покоя. Сначала он хотел сообщить о нем в милицию, потом подумал, что там, возможно, находятся не алмазы, а что-то другое, не столь ценное, и решил сначала все как следует выяснить, а уж потом сообщить куда надо. И только по ночам, когда оставался один на один со своими мыслями, где-то в глубине души просыпался червячок сомнения. Червячок недовольно копошился, нашептывал о том, что главной причиной нежелания сообщать милиции о самолете с алмазами является не боязнь ошибиться, а страх перед нищей старостью, к которой он – самый известный в городе поэт – приближался семимильными шагами.

«Ты скоро состаришься и станешь никому не нужным. Поэтому найди алмазы, пока их не нашел кто-то другой, потрогай, овладей ими хотя бы на короткое время, и огромное богатство, впоследствии благородно возвращенное тобой народу, вернется к тебе сторицей. Подумай. Другого шанса вырваться из нужды у тебя, старик, уже не будет».

Каким образом богатство вернется, червячок сомнения не уточнял, но в том, что оно вернется, не сомневался. Главное, твердил он, отыскать самолет.

В таких раздумьях прошли апрель, май, половина июня.

Чем дольше Романов думал о самолете с алмазами, тем больше утверждался в мысли, что ничего сложного в том, чтобы найти его, нет. Надо только дождаться, когда откроются дороги, поехать в деревню отца и пройтись уже однажды пройденным маршрутом.

В середине июня случилось событие, которое чуть было не поставило крест на его планах. Позвонила бывшая жена Элеонора и, захлебываясь слезами, сказала о том, что их сын Игорь ушел из дома. Не успел Романов испугаться, как Игорь сам явился к нему. Встал во весь рост у порога и, рубя фразу на отдельные слова, заявил, что уедет учиться в другой город, если он, отец, прикажет ему вернуться к матери.

Романов приказывать не стал. Он позвонил Элеоноре и, стараясь говорить как можно миролюбивее, сообщил о своем желании свозить Игоря на родину деда – в Зверёвку.

Элеонора сначала возразила, причем, как показалось Романову, больше из-за вредности, чем по какой-либо причине, потом, вовремя сообразив, что в данной ситуации это, возможно, единственный выход из создавшегося положения, уступила.

– Ладно, – сказала она. – Что с вами делать? Езжайте. Только смотрите у меня, ненадолго! А как вернетесь, сразу позвоните – буду ждать.

Дорога от города до деревни заняла чуть больше шести часов. Несколько раз они выходили из «Нексии» подурачиться на изумрудно-зеленых залитых солнцем полянках, ели клубнику, которую, весело торгуясь, покупали у старушек на обочине трассы, с аппетитом перекусывали в придорожных кафе и к обеду, находясь в отличном настроении, прибыли в Зверёвку.

С тех пор, как Василий Романов не был в родных местах, многое изменилось. Луг порос колючими сорняками и пах не полынью с примесью ромашки, как было раньше, а какими-то незнакомыми, невкусными травами. Правый берег реки, вдоль которой некоторое время петляла дорога, местами осыпался; лес, окружавший деревню полукольцом, стал еще ближе, еще выше и мрачнее.

– Ну, вот она, родина твоего дедушки Сергея, – кивнул Романов в сторону первой появившейся избы. – Здесь он и появился на свет.

– В этом доме?

– Нет, наша изба дальше, на другом конце деревни.

Увидев на завалинке старика, обутого, несмотря на жаркую июньскую погоду, в высокие, до колен, валенки, Романов остановил машину. Опустил боковое стекло и вежливо поздоровался.

Старик молча кивнул. Чуть подался вперед и, подслеповато сощурившись, принялся сосредоточенно разглядывать лицо обратившегося к нему водителя незнакомого автомобиля.

Не получив ответа, Романов повторил громче:

– Добрый день, говорю! Дороги у вас безобразные! Думал, не доеду!

– Добрый, добрый, – прошамкал старик. – А ты чего ж это, милок, никак заплутал? Куды едешь-то?

– В Зверёвку, дед.

– В Зверёвку? Так это Зверёвка и есть. Она самая.

– Я знаю.

Старик встал. Подошел к машине и, наклонившись, внимательно посмотрел Романову в лицо.

– Ты кто ж такой будешь? Что-то я тебя признать не могу.

Романов сказал, что он – Василий, сын Сергея Романова и внук Евдокии Никитишны.

– Этих-то еще помните?

Немного подумав, старик закивал с таким видом, будто приезжий только что сообщил пароль, обеспечивающий право беспрепятственного общения с деревенским людом.

«Впрочем, – подумал Романов, – так оно, наверное, и есть. Теперь я для него не совсем чужой. Хотя, конечно, и не свой тоже».

– А то как же! Как не помнить? Да она ж и померла-то, почитай, не так давно, года эдак три назад.

– Шесть лет прошло.

– Шесть лет, – старик открыл от удивленья рот. – Неужто-то так много?

Узнав, что прошло даже не шесть, а шесть с половиной лет, хмыкнул:

– Надо ж. Вот ить время летит, не уследишь. Да… А с отцом твоим, Сергеем, я даже дружил по малолетству. Он молодец, мать свою, теть Дусю, навещал. А вот тебя нет, что-то не припомню.

Романов смутился. С виноватым видом посмотрел на Игоря и сказал, что не раз приезжал сюда, но, конечно, не так часто, как хотелось бы.

– Все вы такие, – вздохнул старик. – Вам бы токо в кино ходить да на танцы, а тут какое кино, лес один… Мои вон тоже – коли раз в год приедут, так и ладно… А это тут кто сидит сопит? Никак сынок твой?

– Сынок, – гордо ответил Романов. – Игорь Васильевич.

Обнажив редкозубый рот, старик захихикал. Называть мальчишку по отчеству ему, человеку, которого, несмотря на почтенный возраст, чуть ли не вся деревня звала по имени, показалось смешным.

– Ну что, Игорь Васильич? Приехал поглядеть, где твой папашка босиком в портках бегал? Ну вот, гляди, тута он, значит, и бегал, озорничал.

– Поехали, пап, – тихо сказал Игорь.

– Да, тут я и бегал, – согласился Романов. – Ну что ж. Приятно было познакомиться. А вас, кстати, как звать?

– Николаем Петровичем. Соломатин я. Всю жисть, как есть, сызмальства на этом самом месте живу.

– Понятно. Ну ладно, Николай Петрович, мы, пожалуй, двинем дальше.

– Езжайте… Да! А вы чего сюда приехали-то? По делу али как?

Романов на секунду задумался. Говорить правду было нельзя, а лгать не хотелось. Он небрежно махнул рукой, как бы давая понять, что никаких серьезных дел у него нет, и сказал, что решил пройтись с сыном по тем местам, где когда-то в детстве гулял со знакомыми ребятишками.

– Ну, это можно, – понимающе закивал Соломатин. – Места у нас знатные, есть на что полюбоваться.

– До свиданья, Николай Петрович, – улыбнулся Романов.

– Пока! Езжайте с Богом.

«Нексия» тронулась и через несколько секунд скрылась в густых клубах пыли.

Большинство домов в деревне стояло с наглухо заколоченными ставнями. Но не это в первые минуты пребывания на родине удивило Романова: то, что Зверёвка вымирала, он знал еще от бабушки – Евдокии Никитишны, регулярно посылавшей в город письма с отчетами о состоянии своих дел. Его удивило другое. Бывая в удаленных от города селениях, он словно окунался в семидесятые годы, с их незамысловатой архитектурой. Но здесь… Редкие дома, в которых еще сохранилось присутствие людей, были покрыты металлической черепицей, окна сверкали в лучах полуденного солнца толстыми стеклопакетами, а у некоторых, видимо наиболее зажиточных зверёвцев, – что поразило его больше всего, – под крышами домов висели тарелки спутниковых антенн.

– И как тут только люди живут, – осмотрев пустынную улицу, вздохнул Игорь. – Не деревня – кладбище какое-то… Тоска.

– Это ты еще не видел, как тут люди раньше жили, когда электричества не было. Вот где была тоска так тоска, особенно вечером.

Игорь в ответ на слова отца только удрученно покачал головой. Судя по выражению равнодушно-скучного лица, он, видимо, считал, что образ жизни людей зависит исключительно от них самих, и если где-то живут так, а не иначе, – тоскливо, а не весело, – то только потому, что желают иначе, а не весело.

Подъехав к своей избе, Романов в очередной раз удивился – окна были раскрыты, по двору бегали куры, палисадник засажен высокими георгинами – любимыми бабушкиными цветами – и огорожен аккуратным деревянным штакетником. Телевизионной тарелки, правда, не было, как и металлочерепицы, но в остальном все, в том числе и наличие стеклопакетов, указывало на то, что здесь кто-то жил, и жил небедно.

Не зная, что и думать, Романов вышел из машины. Не успел сделать трех шагов по направлению к избе, как из нее, торопливо перебирая ножками, выбежал невысокий худой старичок в очках. Одет он был в белую застегнутую на все пуговицы фланелевую рубашку с длинными рукавами, синие плотные джинсы и черные блестящие калоши. Его гладко выбритое лицо выражало удивление и восторг.

– Василий Сергеевич! Здравствуйте, дорогой мой! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Ну, наконец-то! А я уж думал, умру, так вас и не увижу! Семь лет ждал! Не устали? А это кто с вами? Неужели Игорь? Боже мой, какая радость!

Старичок говорил и двигался так быстро, что у Романова на миг закружилась голова. Он дал обнять себя, потискать, после чего робко поинтересовался, с кем имеет дело.

– Как с кем? – опешил старичок. – Постойте-постойте, разве Евдокия Никитишна ничего не написала про меня?

Романов ответил: нет. Потом вспомнил, что перед самой смертью бабушки какие-то письма приходили на старый родительский адрес, но новые жильцы – люди неаккуратные и, по-видимому, сильно пьющие – теряли их раньше, чем успели сообщить о поступившей почте.

Сказал:

– Бабушка вроде писала папе, но тот тогда сильно болел, поэтому мог и не прочесть.

Старичок горестно закивал.

– Да-да-да, я слышал. Примите мои искрение соболезнования. Лишиться бабушки и отца. Какое горе… Ну да ладно, все мы когда-нибудь да покинем этот лучший из миров. Скажите, как вы доехали? Или это я уже спрашивал?

– Спасибо, – ответил Романов. – Хорошо доехали, все нормально.

– Вот и славненько. Дороги, конечно, у нас не ахти какие, но это еще ничего, в остальную пору они и того хуже… Да вы входите в избу-то, не стойте, чего стоять? Я вот сейчас стол накрою, обедом угощу. У меня все свое с огорода. Баньку истопить?

Романов вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь недовольно поморщился, и Романов сказал:

– Спасибо, нет. Если можно, как-нибудь в другой раз.

– Отчего ж нельзя? У меня все готово: и вода натаскана, и дрова в топке уложены, осталось только спичку поднести… Ну да идемте, идемте. А не то, не дай бог, люди увидят, как мы тут перетаптываемся, подумают, чего доброго, будто я вас к себе не впускаю.

Старичок выхватил из рук Романова рюкзак с палаткой. Взвалил на горб и потащил к дому.

В доме все было по-другому, не так, как раньше. В первой комнате, там, где стояла печь, служившая многим поколениям Романовых столовой и кухней, на стенах висели украшенные желтой фурнитурой шкафчики из темного дерева, напротив окна стоял стол из дубового массива, рядом – два стула, холодильник, электроплита. Во второй комнате – отреставрированная бабушкина кровать, встроенный шкаф, сундук, на котором стоял музыкальный проигрыватель Sony, круглый полированный стол и четыре изящных, совсем не деревенских стула.

– Входите, входите, – сказал старичок, бросая рюкзак на пол, – не стесняйтесь, хозяева здесь вы, не я… Да, забыл представиться, вы ж письмо Евдокии Никитишны с моими верительными грамотами не получили. Борис Аркадьевич. Пенсионер. Бывший врач-рентгенолог.

– Очень приятно, – пожал его руку Романов. – Василий Сергеевич. Поэт.

Борис Аркадьевич рассмеялся. Лицо его расплылось и на какую-то секунду озарилось озорной мальчишеской улыбкой.

– А я все про вас знаю. Вот смотрите! – Он протянул руку по направлению к стенду с фотографиями, висевшему в простенке между окнами. – Тут и вы есть, и ваш покойный батюшка Сергей Павлович, и Игорь, правда, совсем еще маленький, ну и конечно, сама Евдокия Никитишна, царство ей небесное.

Они подошли поближе. С черно-белой фотографии на них пристально, с затаенной обидой на то, что все, кого она так любила, забыли о ней при жизни и редко поминали по смерти, смотрела строгая старуха в черном платке.

– Святая женщина, – перекрестился Борис Аркадьевич. – Жизнью ей обязан.

В сенях раздался грохот. Потом слабый стон Игоря – и следом его громкое матерщинное ругательство.

Стараясь не глядеть на побагровевшего от гнева Романова, Борис Аркадьевич деликатно кашлянул в кулачок.

– М-да… Похоже, наш Игорек головой обо что-то стукнулся, не иначе.

– Он у меня сейчас задницей о ремень стукнется, похабник!

Дверь из сеней отворилась, и из нее, держась рукой за лоб, вывалился Игорь.

– Ничего, блин, не видно! Неужто трудно было фонарь повесить?

– Я тебе сейчас фонарь под глазом повешу! Ты где таких слов понабирался?!

Игорь застыл, не понимая, с чего это отец вдруг накинулся на него.

– Каких слов?

– Неприличных, Игорь! Очень неприличных! Ты, как я посмотрю, даже не представляешь, насколько!

– А чего я такого сказал?

– Чего сказал?! Да ты тут такое сказал, что у нас, взрослых людей, уши в трубочку свернулись!

Не давая Романову развить мысль, Борис Аркадьевич вежливо попросил его успокоиться:

– Ничего особенного не случилось… И вообще. Я, как бывший врач, считаю: выплеск негативных эмоций посредством мата является далеко не худшим средством психологической самореабилитации. По крайней мере, это намного лучше, чем вымещать раздражение на ближайшем объекте, которым чаще всего оказывается ни в чем не повинная супруга или дети.

– А по-моему, – возразил Романов-старший, – было бы лучше, если б он взял палку и отдубасил ею то, обо что ударился, вместо того чтоб материться, как пьяный сапожник.

– Ну-ну-ну… – Борис Аркадьевич умиротворяюще похлопал его по спине. – Давайте не будем акцентировать на этом внимание подростка. Игорь все прекрасно понял. Так ведь, Игорь? Надеюсь, ты все понял?

Игорь буркнул:

– Все.

– Ну вот и отлично. А теперь идите, мои дорогие, мойте руки, умывальник во дворе, полотенце там же, я пока стол накрою. Обед будет готов ровно через пятнадцать минут.

Не глядя друг на друга, Романовы молча вышли из избы.

К тому времени, когда руки были вымыты, а стол накрыт, напряжение, возникшее между отцом и сыном, исчезло. Они как ни в чем не бывало улыбались друг другу, шутили, а мельком вспомнив недавнее происшествие, смеялись так, будто не было ничего забавнее нечаянно произнесенного Игорем одного нехорошего слова.

– Какие же вы все-таки похожие, – переводя взгляд с одного Романова на другого, покачал головой Борис Аркадьевич. – Просто чудо какое-то.

– А у вас дети есть? – спросил Игорь.

Борис Аркадьевич отрицательно покачал головой: нет.

– Почему?

– Бог не дал.

– А жена ваша где?

– Умерла восемь лет назад… Она страдала диабетом. Коварная, знаете ли, болезнь.

– Извините.

– Ничего, все нормально. Я с этим уже справился.

Поймав на себе вопросительный взгляд мальчика, Борис Аркадьевич пояснил, что первые дни и месяцы после смерти супруги вел себя, мягко говоря, неадекватно – совершал разные глупости, впрочем, вполне безобидные, депрессировал…

– Что делал? – не понял Игорь.

– Пил. Причем, надо сказать, довольно-таки прилично.

Положив в тарелку ложку разварной картошки, на секунду задумался. Поднял на Романова-старшего глаза и, словно испрашивая разрешения завести разговор на интересующую тему, сказал, что пора наконец поведать о том, каким образом он оказался в их доме.

– А оказался я, Василий Сергеевич, в вашем доме в результате событий весьма драматичных для меня. Да… Вот послушайте.

Борис Аркадьевич уселся поудобнее и рассказал одну из историй, о которых часто писали в газетах и сообщали по телевизору. Ничего нового для себя Романов не открыл. Его удивило другое. Слушая Бориса Аркадьевича, он – такой же одинокий и пьющий – одинокопьющий – не мог отделаться от мысли, что все, о чем в рассказе шла речь, когда-нибудь может случиться с ним самим, если, конечно, его жизнь в ближайшее время кардинально не изменится, чему, как сам считал, предпосылок не было.

Лишившись супруги, Борис Аркадьевич запил. Начинал, как правило, утром, заканчивал к обеду, после чего спал до вечера и продолжал до глубокой ночи. Пока были деньги, покупал пиво, вино, водку; когда деньги кончились, а кончились они на удивление быстро, – дешевый портвейн. Его собутыльники менялись с калейдоскопической быстротой: вместо соседей по подъезду – соседи по дому, потом соседи по двору, потом какие-то совсем незнакомые люди. Последние, с кем он пил, были молодые хорошо одетые парни. Они приходили всегда вдвоем-втроем, выгоняли из квартиры всех гостей, после чего доставали из объемистого портфеля водку – вино вызывало у них брезгливость, – закуску, опять же по своему вкусу, садились вкруг и разговаривали по душам. Ругали правительство, бросившее стариков на произвол судьбы, американцев, которых сам Борис Аркадьевич терпеть не мог по причине агрессивной внешней политики, начальников, распродавших все то, что они, пенсионеры, накопили для потомков за годы честной трудовой жизни, и снова наливали, подливали, пили. Борис Аркадьевич души в них не чаял. И когда однажды один из них в ответ на его горькую жалобу о том, что он-де, врач высшей категории, нищ и бос, предложил коттедж с деньгами неподалеку от города взамен его убогой двушки, не раздумывая согласился. Подписал бумаги, которые ему дали подписать, выпил на радостях чуть больше обычного и сладко уснул… Очнулся в Зверёвке, в избе с развалившейся печью, без денег и иллюзий по поводу всего случившегося. Поняв, что его обманули, вернулся в город и обратился в милицию. Показал новые, пахнущие краской документы, единственное, что у него осталось от молодых парней, намекнул на знакомство в прокуратуре с важными людьми и попросил как можно быстрей разобраться с аферистами. Принявший его капитан документы изучил, его самого выслушал, а изучив и выслушав, сказал, что сделка, как явствует из представленных бумаг, выполнена в строгом соответствии с существующим законодательством, а значит, расторгнуть ее в одностороннем порядке не представляется возможным.

«Как это не представляется возможным? – изумился Борис Аркадьевич. – Да не может того быть! Ведь мы ж с вами не где-нибудь в Верхней Вольте, а в России – цивилизованной, можно сказать, стране!»

«Именно поэтому и нельзя», – ответил капитан милиции и указал на дверь.

Оказавшись на улице, Борис Аркадьевич решил добиваться справедливости собственными силами. Нашел обманувших его парней, в это время обхаживающих другого одинокопьющего алкоголика из Нахаловки, выследил и потребовал вернуть квартиру.

Его спросили: «Водку будешь?»

Он ответил:

«С вами – ни за что!»

«Ну, тогда терпи, мужик, без наркоза будет больно».

С этими словами его завели в ближайшую подворотню и избили так, что он на какое-то время начисто лишился памяти.

– В общем, – вздохнул Борис Аркадьевич, нащупывая указательным пальцем две ямочки на затылке, – если в первый раз меня привезли в Зверёвку пьяным, но живым, то во второй и, надеюсь, последний – трезвым, но дохлым.

– А почему последний? – спросил Игорь. – Вы что, смирились?

Жалко улыбнувшись, Борис Аркадьевич развел руками.

– Что я могу сделать? У них же все схвачено: и в милиции, и в судах. Сам посуди, разве можно заниматься таким бизнесом без поддержки милиционеров и судей? Да и говорить я тогда толком не мог, не то что передвигаться. Спасибо Евдокии Никитишне, – повернувшись всем телом в сторону стенда с фотографиями, он перекрестился, – спасла меня. Взяла к себе, выходила, в чувство привела. А тут как раз осень подоспела, куда идти? У нее и остался с условием не пить – в моей-то избе жить было нельзя. Вот… Потом она сама захворала, и теперь уж мне пришлось за ней ухаживать, а потом – царство ей небесное! – преставилась. Я проводил ее честь по чести, затем, как полагается, справил девять дней, сорок, затем пришла весна, и я решил остаться… Мне здесь хорошо, спокойно. А что еще надо человеку в шестьдесят с лишним-то лет?

– Ну и живите, раз вам хорошо, – ответил Романов. – Мы с Игорем не против.

– Спасибо. – Борис Аркадьевич опустил голову. Часто заморгав, махнул рукой – дескать, не обращайте на меня внимания – и принялся нервно теребить край скатерти.

Дожевав бутерброд с колбасой, Игорь встал из-за стола. Сложил в стопку грязные тарелки и, не зная, что делать дальше, спросил, куда нести.

– Оставь, – ответил отец. – Я сам унесу и вымою. Ты лучше сгоняй за водой к колодцу.

– К какому колодцу?

– У нас тут один остался, – засуетился Борис Аркадьевич. – Здесь, неподалеку, у бывшего сельсовета. – Он подошел к окну и пальцем показал то место, где он находился. – Найдешь?

Сказав: «Найду, не маленький», Игорь, гремя ведрами, вышел из избы.

– Хороший мальчик, – вздохнул старик. – Воспитанный. Думаете, донесет, не надорвется?

Романов-старший выразил надежду на то, что донесет.

– А не донесет, так, может, хоть тогда поймет, что надо и спортом иногда заниматься.

– Он что, не занимается?

– Нет. Мать говорит, у компьютера целыми днями сидит, играет.

– Это плохо.

Еще раз вздохнув, Борис Аркадьевич взял со стола оставленную Игорем стопку грязной посуды. Отнес на кухню, потом вернулся и, приняв из рук Романова расписанную бледно-розовыми цветами фарфоровую салатницу, спросил, надолго ли они приехали в Зверёвку.

И тут же добавил извиняющимся тоном:

– Я это спрашиваю только для того, чтобы знать, сколько продуктов заказать.

– Вы их заказываете?

– Ну да. По телефону… Степан Дмитриевич Пичужкин – сын Дмитрия Егорыча и Надежды Павловны – вы о нем еще услышите – большой человек в городе. Бизнесмен! Вот он-то, добрая душа, регулярно посылает нам свою автолавку. В ней есть все что хочешь, причем по весьма умеренным ценам, – икорка разная, рыбка красная, деликатесы мясные, – надо только заранее позвонить его менеджеру. А можно и хорошего коньячку заказать. Сам-то я, знаете ли, давно не употребляю, а вот для вас…

Романов замахал рукой.

– Нет-нет, спасибо. Мы ненадолго. Послезавтра, может быть, уедем.

Борис Аркадьевич обиженно и опять как-то по-детски нахмурил брови.

– Позвольте, почему так быстро?

– Да нам всего в одно место сходить. Точнее, в два – могилки родных еще надо бы навестить.

– Ну так давайте, я провожу на кладбище, покажу, где похоронена Евдокия Никитишна, а то вы чего доброго и не найдете… А куда еще собрались идти? Учтите: я совершенно свободен. Так что располагайте мной по вашему усмотрению, не стесняйтесь.

Романов задумался. Путь до потерпевшего авиакатастрофу самолета он помнил. Надо было все время идти вдоль реки и никуда до определенного места не сворачивать.

«Но так было раньше, тридцать лет назад. А сейчас? Вдруг река изменила русло или берег завалило буреломом? Поэтому лучше бы, конечно, не рисковать, выяснить все эти моменты заранее».

Романов внимательно посмотрел на Бориса Аркадьевича, раздумывая над тем, можно ли ему довериться в таком щекотливом деле, и сказал, что собирается показать сыну священную рощу мордвы.

Лицо Бориса Аркадьевича исказил испуг. Он закрыл ладошкой полуоткрывшийся рот и, с каждым словом повышая голос, принялся горячо отговаривать от этой безрассудной, по его мнению, затеи:

– Да разве ж можно одному идти в лес, да еще с ребенком? Не вздумайте! Это опасно! У нас тут совсем недавно рысь собаку бабы Веры задрала, а могла б, знаете ли, и саму бабу Веру задрать, окажись та рядом…

– Скажите, – перебил Романов, – там ничего не изменилось со времен моего детства? В смысле, дорога та же?

– Да какая там дорога! – всплеснул руками Борис Аркадьевич. – Нет там никаких дорог! Кому туда ходить? К тому же это неблизко и небезопасно. Давайте-ка лучше я вам покажу полянку, где водятся грибы. Это тут, неподалеку.

– Я Игорю обещал! – отрезал Романов. После чего взял из его рук салатницу и, всем своим видом показывая, что разговор на эту тему закончен, ушел в другую комнату.

* * *

Романовы проснулись, едва над Зверёвкой взошло солнце. Под укоризненными взглядами Бориса Аркадьевича быстро оделись, умылись, позавтракали и, взвалив на плечи рюкзаки, отправились в путь.

Лес только проснулся. В воздухе сновали стрекозы, из-под ног выскакивали кузнечики, по тропинке, виляя хвостиком, прыгала трясогузка. Допрыгнув до опушки леса, она взмыла в воздух и с высоты птичьего полета принялась изливать проснувшемуся миру птичью душу.

Романовы шагали вдоль правого берега реки.

– А мы правильно идем? – до и дело оглядываясь, спрашивал Игорь.

Романов поднимал голову с таким видом, будто хотел определить свое местоположение по солнцу, задумчиво смотрел по сторонам и говорил, что сбиться с пути невозможно, главное – вовремя свернуть вправо у раздвоенной сосны.

– А мы до нее еще не дошли?

– Как видишь, нет.

– А скоро дойдем?

– Думаю, да. Потерпи.

Игорь быстро устал. Привалившись рюкзаком к дереву, закрыл глаза и спросил, зачем им вообще ни свет ни заря понадобилось тащиться в эту священную рощу.

– Мы что, мордвины? – заныл он. – На фига она нам сдалась? Чего в ней ценного?

Романов-старший сухо ответил: алмазы. И пока Романов-младший моргал длинными ресницами, пытаясь понять, что стоит за словами отца, рассказал, как и при каких обстоятельствах узнал об их местонахождении.

– Ничего себе! – прошептал Игорь. Вскочил на ноги и, поправив лямку рюкзака на плече, потребовал вести его дальше.

– Хорошо, – согласился отец. – Но при условии, что ты перестанешь наконец ругаться.

– А чего я такого сказал? – удивился Игорь.

– На фига, ты сказал. А вчера…

Романов-старший напомнил сыну о том, что случилось с ним вчера перед обедом. И спросил: знает ли он, шаромыжник, что означает произнесенное им в сенях слово.

Стыдливо потупив глаза, Игорь еле слышно прошептал:

– Знаю. Нехорошая женщина оно означает, вот что.

Глядя на то, как бледное лицо сына на глазах становилось пунцово-красным, Романов подумал о том, что отучить ребенка материться одними запретами, видимо, уже не получится – опоздал. Теперь необходимо принимать какие-то другие, более осмысленные меры. Например, попробовать лишить эти слова флера пикантной таинственности.

– Значит, не знаешь. Ну что ж, тогда слушай… У славян слово в форме глагола «блядити» означало «ошибаться», «обманываться», «пустословить». А был в те времена другой глагол – «блудити», что сперва означало «блуждать», «заблуждаться», потом «блуд», «блудница», «блудилище» и тому подобное. Некоторое время эти глаголы сосуществовали отдельно друг от друга, затем слились в одно слово и укоротились до любимой тобой… Ну, это я повторять не буду, ты его и без меня знаешь.

Все то время, пока отец говорил, Игорь, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его пунцово-красное лицо медленно розовело, пока наконец не стало нормально бледным, каким оно и должно быть у воспитанного человека во время приватного мужского разговора на тему блудолюбивых жен.

Он удивленно хмыкнул, дескать, надо же, и, опустив глаза, попенял отцу на то, что тот сам только что выругался, обозвав его шаромыжником.

Романов рассмеялся. Потрепав сына по голове, сказал, что он не ругался и не обзывался, а всего лишь назвал его слегка видоизмененным словосочетанием «шер ами», что по-французски означает «любезный друг».

– Да ты что! – удивился Игорь. – Правда?

– Правда. Шаромыжниками во время войны с Наполеоном наши крестьяне обзывали французов, которые клянчили у них подаяние. «Шер ами, – ныли они, – дайте покушать! Шер ами, пустите погреться!» А сами в это время шарили по курятникам и мыкали то, что плохо лежало, летало, кудахтало.

– Шаромыжники! – засмеялся Игорь. – Здорово. А значения каких слов еще знаешь?

– Разных. – Встряхнув на плече рюкзак, Романов двинулся дальше. – Хочешь, расскажу, откуда взялось слово «шантрапа».

– Хочу.

– От тех же французов… Когда война с Наполеоном закончилось, много пленных офицеров осталось в России.

– В концлагере?

– Нет, что ты. В те времена люди до этого еще, к счастью, не додумались. Да что там концлагерь! Даже пленом, в современном смысле этого слова, их положение назвать было нельзя. Те, у кого были деньги, бездельничали, вели светский образ жизни, а те, у кого в карманах было пусто, подрабатывали воспитателями, учителями, гувернерами. Единственное, что им запрещалось – менять без разрешения место жительства. Вот… А «шантрапа» – иначе «шантра пас» – означало «к пению не годен». Этим выражением руководители распространенных в то время крепостных театров – а ими, как правило, были безденежные французы – забраковывали непригодных к артистической деятельности крестьян.

– Значит ты, папа, шантрапа?

– Это почему? Потому, что я – сын крестьянина?

– Нет, потому что ты к пению негоден.

Романов хотел обидеться, сказать, что правильнее шантрапой назвать не его, поэта со своим голосом, а всю эту негодную к пению российскую попсу, начиная с безголосых вокалисток и заканчивая приблатненными «камерными» певцами, но передумал. Решил не тратить на обиду время, а перейти к новой теме – этимологии других французских слов: шваль и кретин.

За «кретином» – искаженным французским словом «крестьянин» – последовали разноязычные: «мымра» с «идиотом» и «подлецом», затем исконно русские: «дурак», «лох», «ублюдок», «наглец», «негодяй», «подонок», «чмо»… Не успел он рассказать о возникновении слова «сволочь», как перед ними открылась полянка, на краю которой у самого берега реки стояла сосна с раздвоенным стволом.

– Ну вот, – прошептал Романов. – Кажется, пришли.

– Куда? – не понял Игорь, испуганно озираясь по сторонам.

– К роще. Вон она, справа от нас. – Отец ткнул пальцем в сторону леса. – Ну что, отдохнем или сразу пойдем?

– А это не опасно?

– Да нет. Не думаю.

– Ну, тогда сразу. Только ты, папа, давай, иди, пожалуйста, первым.

Освободившись от рюкзаков, они медленно направились к роще. Метров через двести остановились на опушке перед некогда расчищенной, но вновь заросшей могилкой, обошли ее и только тогда увидели среди поваленных деревьев самолет с переломанными крыльями.

Большой, беспомощный, похожий на уткнувшегося носом в землю жирного гуся, он рядом с молодыми, проросшими сквозь разломы в фюзеляже березками выглядел уже не таким большим и куда более беспомощным, чем тридцать лет назад, когда Романов впервые его увидел.

– Ты только, пожалуйста, поосторожней тут, – предупредил сына. – А то он еще, чего доброго, рассыплется у нас под ногами.

Они влезли внутрь самолета. Романов сузил зрачки, пытаясь в полутьме разглядеть металлический ящик, который, как он помнил, лежал с открытой дверцей на боку у кабины пилотов, и, не найдя его, удивленно выдохнул:

– Вот те на. Их здесь нет!

– Кого нет?

– Алмазов в ящике.

Не отвечая на вопросы, которыми его тут же забросал Игорь, Романов вылез наружу. Вытер пот со лба и пустыми невидящими глазами посмотрел по сторонам. Несмотря на яркое полуденное солнце, роща в этот момент показалась ему неприветливой и темной; деревья, словно насмехаясь над ним – неудачливым искателем чужих сокровищ, шумно раскачивались на ветру, и в шорохе их листьев слышалось что-то чрезвычайно обидное.

Романов чувствовал себя так, будто его только что обманули. Еще утром он был готов к любым неожиданностям – к тому, что может заблудиться, что на месте священной рощи может оказаться непролазное болото, что самолет мог сгореть вместе с алмазами в лесном пожаре, бушевавшем в этих краях лет двадцать назад, но к тому, что кто-то может опередить его, готов не был. И что делать дальше, не знал.

– А они точно были здесь? – спросил Игорь. – Я имею в виду алмазы.

Не дождавшись ответа, похлопал отца по плечу.

– Да ладно тебе, пап, не расстраивайся. Ну, опоздали, ну и что теперь? Лучше подумай, как мы тут классно отрываемся. Лично мне нравится… Кстати! Обратно-то когда пойдем?

Закрыв глаза, Романов представил себе обратный путь до деревни и чуть не взвыл от ярости – настолько этот лес, эта речушка, это небо вызывали у него раздражение и злость.

«Нет, Игорь не прав, – подумал он. – Я не шантрапа. Я шаромыжник. Шер ами, же не манж па сис жур. Подайте на старость нищему поэту».

Отвернув голову в сторону, Романов сказал, что в деревню они пойдут завтра утром. Помолчал несколько секунд и, не выдержав, что есть силы топнул ногой.

– Ну, как же так? – крикнул он. – Это нечестно!

Романов еще раз топнул ногой. Сел на землю, обхватил голову руками и надолго затих.

Остаток дня Игорь провел в трудах – устанавливал палатку, собирал хворост для костра, ходил к реке за водой. Найдя на берегу ржавую консервную банку, принес показать отцу.

Романов-старший осмотрел ее, покорябал ногтем крышку и сказал задумчивым голосом о том, что алмазы, по всей видимости, были похищены не так уж и давно.

– С чего ты взял? – спросил Игорь.

Вместо ответа отец показал ему выбитые на крышке банки цифры. Спросил, знает ли он, что это.

– Конечно! – ответил Игорь. – Дата изготовления.

– Правильно. И о чем она говорит?

Игорь сказал: эта дата говорит о том, что кто-то был здесь девять лет назад и ел консервы.

– Молодец! – похвалил Романов. – Одна маленькая поправка – этот кто-то, возможно, был здесь не девять лет назад, а недавно.

– С чего ты взял?

– С того… Консервы относятся к продуктам долгого хранения и, значит, могли быть съедены не сразу, а через какое-то время после их изготовления.

Игорь равнодушно пожал плечами.

– Ну ладно… И что это нам дает?

Романов выкинул банку в кусты. Отряхнув ладони, буркнул:

– Ничего.

* * *

Дорога до Зверёвки заняла у Романовых намного больше времени, чем от Зверёвки до разбившегося самолета. Отсрочивая, насколько это было возможно, свое возвращение, они долго собирали грибы, большую часть которых Борис Аркадьевич потом выбросил в помойное ведро, искали, но так и не нашли берлогу, у которой много лет назад отец Игоря Самородова завалил медведя, и в деревню вернулись только в сумерках. Молча поужинали и легли спать.

Едва проснувшись, Романов набросился с расспросами на Бориса Аркадьевича. Его – за ночь отошедшего от переживаний по поводу пропавших алмазов – интересовало все, что было связано с тем местом, где находился самолет: есть ли там дороги и куда они ведут, можно ли объехать деревню так, чтобы этого никто не мог заметить, и часто ли сюда наведываются пришлые люди.

Борис Аркадьевич на все вопросы отвечал крайне неохотно – то ли стеснялся того, что мало знал, то ли действительно мало знал и огорчался тому, что не может ничем помочь.

Минут через десять, не найдя ответа на очередной вопрос, взмолился:

– Василий Сергеевич! Да не мучьте вы меня, ради Бога, спросите кого-нибудь другого!

– Кого?

– Да хотя бы того же деда Николая. Он местный, он весь день у дороги сидит, все видит, все знает! А я что… сам пришлый.

«И то правда, – подумал Романов. – Чего это я к нему, в самом деле, прицепился? Надо идти к Соломатину. Мимо него в деревню не проскочишь и обратно незамеченным не прошмыгнешь».

Ободренный этой мыслью, он встал из-за стола, поблагодарил Бориса Аркадьевича за вкусный завтрак и приказал Игорю собираться.

– Пойдем в гости к деду Николаю. Поговорим с ним.

Николай Петрович Соломатин сидел на своем обычном месте – под окном на завалинке вросшей в землю старой избы. Смотрел, как горячий ветер гонял по пустынной дороге облака густой пыли, и, ведя с собой начатую много лет назад нескончаемую беседу, беззвучно шевелил губами.

Казалось, его совсем не удивило появление Романовых. Он чинно поздоровался с каждым за руку и, строго кивнув на место рядом, велел садиться.

– Ну что? – спросил Романова-старшего после того, как тот, с сомнением потрогав пальцем предложенное ему место, сел на завалинку. – Показал Игорю Васильичу места, где в детстве озорничал?

– Да, – ответил тот. – Показал.

– И как? Понравилось?

– Говорит, понравилось.

Соломатин довольно хмыкнул. Сам он ничего необычного вокруг себя не замечал, но от приезжих часто слышал о красотах окружавшего его мира и с годами уверился в том, что лучше того места, где он живет, нет.

– Еще б не понравиться! Красотища-то какая! Нигде такого не сыскать.

Николай Петрович замолчал, ожидая от гостя вежливого подтверждения своим словам. Не дождавшись, громко крякнул: «Да уж» и, решив сменить тему разговора, спросил, что он собирается делать дальше:

– Домой поедешь али еще малость погостишь?

– Домой, – ответил Романов. – Не у кого нам тут больше гостить – никого не осталось.

– Ну и правильно. Дома оно все лучше… А ко мне чего пришел? Дело есть какое али так, мимо проходил?

– Да куда уж тут мимо идти… Поговорить с вами хотел.

– Ну так говори, чего хотел. Я слушаю.

Повернувшись к старику всем телом, Романов спросил, какими путями можно попасть в лес.

– То есть я хочу знать все про дороги в лесу: как найти их, куда они ведут и откуда?

Внимательно посмотрев на Романова, Соломатин спросил: «А на кой они тебе?» Усмехнулся, глядя, как тот мучается, не в силах ответить на столь простой вопрос, и, сжалившись, сказал, что войти в лес дело нехитрое, а вот выйти из него иной раз бывает весьма непросто.

– Ну а что касаемо дороги, так я те, милок, на это вот что скажу: дорога там одна – та, которую сам торишь. Другой нету.

– Что, совсем?

– А кому она нужна? Куда по ней ехать-то?

– Неужели некуда?

Соломатин развернулся всем телом влево, на север. Махнув рукой, сказал, что лес там, без единой живой души расстилается на тысячу верст. Развернувшись на восток, сказал: там еще дольше. Махнул рукой сначала вправо, на юг, потом назад, себе за спину, и, презрительно скривив губы, сказал, что об том ернишном лесе и говорить нечего, потому как это и не лес вовсе, а одно название.

– Меня этот лес тоже не интересует, – поддакнул Романов. – Меня интересует тот, который, как вы говорите, растянулся на тысячу верст. Можно туда попасть, минуя Зверёвку?

– Можно, – кивнул дед. – На этом… как его? Вертолете!

– А если без вертолета обойтись? На машине или, скажем, пешком?

Соломатин с серьезным видом покачал головой из стороны в сторону.

– Нету там дорог, – сказал он. – И здесь их тоже нету.

Тут Романов вспомнил мордву и спросил о ней.

– А что такое? – забеспокоился старик. – При чем тут мордва?

– Как при чем? Их-то деревня северней нашей будет!

– Вон ты о чем! – облегченно выдохнул Соломатин. – Ну, ты вспомнил! Ты б еще кержаков помянул. Моя бабка сказывала, жили они тут при царе где-то рядом, да, видать, не вынесли нашего соседства, дальше ушли.

– А мордва?

– И мордва. Как при Ельцине, будь он неладен, колхоз разорили, так они и разъехались кто куда. Кто в райцентр, кто в город, кто к своим подался в другие места… Никого не осталось. Да уж лет десять прошло с тех пор, не меньше.

Романов задумался. Если верить Николаю Петровичу, а не верить ему не было причин, ситуация складывалась следующим образом. Мордвины алмазы взять, скорее всего, не могли – знали б они, что за камни лежали в железном ящике самолета, взяли б их раньше, когда хоронили пилотов, да и судя по найденной консервной банке, алмазы исчезли позже того, как они покинули свою деревню. Прийти со стороны тоже никто не мог – дорог нет. И Самородов их не мог взять – зимой и ранней весной до них было не пробраться.

«Значит, – сделал он вывод, – алмазы подобрал либо тот, кто жил в Зверёвке, либо приезжал в гости к родственникам».

– Скажите, – он снова обратился к Соломатину. – Чужие люди тут часто бывают?

– Это кто ж?

– Ну, охотники там разные…

Не дав договорить, Соломатин бодро закивал.

– А то как же… Бывают, редко.

– Или грибники…

– И грибники редко.

– Туристы…

– А вот туристов не встречал. Не было такого.

– А родственники тех, кто здесь живет, в лес наведываются?

– Наведываются, – охотно согласился старик. – Чего им не наведываться? Тут им боле и делать нечего. Кина-то у нас, милок, сам видишь, нету, да и танцы разве что только апосля какой гулянки случаются. Оттанцевали мы свое. Да. А вот раньше, бывало, у-у-у…

Махнув рукой, Николай Петрович сказал, что это он сейчас целыми днями сиднем на завалинке сидит, а раньше ух был каким шустрым, быстрым…

– Наглым, – добавил долго молчавший Игорь.

– Как? – не понял старик.

– Я сказал: наглым вы были, то есть наглецом.

Николай Петрович перевел непонимающий взгляд с лица мальчика на лицо отца. Губы его затряслись, брови сошлись у переносицы, образуя взмахнувшую крыльями мохнатую галочку, а на покрасневших глазах выступили капельки слез.

– Это что ж такое? – прошептал он. – Это ж за что вы меня так?

Старик встал. Посмотрел по сторонам, словно забыл, где находился, и, сгорбившись, быстрым шагом направился к себе во двор.

– Постойте! – крикнул вдогонку Романов-старший. – Игорь не хотел обидеть вас! Он назвал вас так потому, что «наглый» в старорусском языке означало «внезапный», «запальчивый», «взрывной»!

– Я с ими как человек с человеками, по-людски, а они мне…

– Даже в Четьих минеях есть такое выражение: мчатся кони нагло!

– …в глаза, можно сказать, наплевали.

– Николай Петрович!

– …как есть наплевали. А за что? А ни за что. Просто…

Соломатин открыл входную дверь. Остановившись за порогом, посмотрел на Игоря так, словно хотел, чтобы тот навсегда запомнил его таким, как сейчас, – униженным и оскорбленным, – и скрылся в сенях.

Романов вернулся к Игорю. Потряс в бессильной ярости перед его носом кулаком и, ни слова не говоря, пошел прочь.

Неподалеку от бывшего сельсовета им встретился еще один старик. Низко опустив голову, он стоял посреди дороги на прямых ногах, опершись вытянутыми руками на воткнутую в землю длинную палку, и подобно огородному пугалу покачивался на ветру.

Услышав голоса проходящих мимо людей, посмотрел им вслед мутным взглядом. Поднял голову и хрипло рявкнул:

– А ну стоять!

Романовы остановились.

– Кто будете?

Романов-старший представился сам и представил сына. После чего вежливо поинтересовался, с кем имеет дело.

Вместо ответа старик потребовал уточнить: какой именно Романов?

– Вас тут, в Зверёвке, как собак нерезаных… Было… Александры, что ли, городской племянничек?

– Нет. Евдокии Никитишны внук.

– А, – закивал головой старик, – понятно. Серегин сын, значит.

– Да.

– Похож. Такой же сморчок… Ладно, – сказал заплетающимся языком. – Мне теть Дуся, покойница, вроде ничего плохого не сделала. Поэтому на первый раз отпущаю. Пошли на хрен!

Не успели Романовы сделать шаг, как за их спиной раздался новый возглас:

– А ну стоять, я сказал!

Романовы снова остановились.

– Вы это… Дайте тридцатку!

– Взаймы?

– Какой на хрен взаймы! – возмутился старик. – Я вам что, Степка-буржуй? Это он отдаст, не обнищает, а у меня на всех на вас никаких моих рублев не хватит. Просто так дайте!

Романов посмотрел на сына. Виновато пожал плечами – дескать, ну что с ним, старым, сделаешь – и вынул из кармана тоненькую пачку десятирублевых купюр. Протянул старику требуемую сумму и тут же, поняв, что взять он их сможет, только если оторвет от земли одну из трех точек опоры, что, вероятнее всего, приведет к падению, засунул в нагрудный карман засаленного пиджачка.

Ласково похлопав по тому месту, где теперь лежали его червонцы, спросил, не надо ли помочь дойти до дома.

Старик криво усмехнулся. Потом устало закрыл глаза и, уронив голову на вытянутые руки, пробормотал о том, что домой идти рано – с тридцатью-то рублями денег ему есть чем заняться и здесь.

Вежливо попрощавшись, Романов чуть ли не на цыпочках отошел от него. Махнул Игорю рукой и быстро, пока снова не поступила команда стоять, направился к своей избе.

Все утро Борис Аркадьевич занимался тем, что готовил гостям обед. Крутил на мясорубке фарш, жарил котлеты в специальном соусе, рецепт которого незадолго до этого вычитал в газете, резал лимоны с огурцами, чистил картошку. Ближе к полудню достал из сундука бутылку марочного армянского коньяка, добавил к ней большую старинную рюмку из навесного шкафа и поставил на стол. Посмотрев на часы, направился к электроплите варить картошку.

Романовы пришли ровно в двенадцать. Едва войдя в дом, Игорь первым делом проверил, что находится в тарелках. Заглянул в кастрюли, в пустой чугунок и, оставшись недовольным увиденным, спросил, когда обед.

– Скоро, – ответил Борис Аркадьевич, опуская в кипяток белые клубни картофеля. – Потерпите немного.

– Потерпим, – ответил Романов-старший. – Нам не впервой.

Хлопнув сына по протянутой к огурцу ладони, приказал вымыть руки, а перед этим сгонять за водой, чтобы было чем их вымыть. Пока Игорь собирал по комнате ведра, взял со стола бутылку коньяка и, восхищенно цокнув языком, аккуратно поставил на место.

Спросил, откуда такое роскошество.

– Автолавка приезжала?

Борис Аркадьевич закрыл чугунок крышкой от кастрюли. Вытер ладони фартуком и, оглядевшись по сторонам в поисках чистой тарелки, сказал, что эта бутылка лежит у него в сундуке столько лет, что он даже забыл о его существовании.

– Лишь сегодня, когда составлял список заказа – представляете? – вдруг – бац! – вспомнил, что когда-то давным-давно покупал бутылочку в подарок Степану Дмитриевичу.

– Так что ж не подарили?

– Что не подарил? Я подарил, да он не взял – отказался.

– Почему?

– Говорит: не пью.

– Вот как! Впрочем, не он один такой, я тоже, бывает, иногда воздерживаюсь.

Не успел Борис Аркадьевич огорчится тому, что его подарок в очередной раз был отвергнут, как Романов заявил о том, что воздерживается лишь утром и днем, а вот вечерком иной раз может себе позволить несколько рюмок качественного спиртного под хорошую закуску в компании приятного собутыльника.

Не зная, что сказать, Борис Аркадьевич в ответ развел руками. Виновато улыбнулся, как бы заранее расписываясь в неспособности стать для гостя приятным собутыльником, и полез в настенный шкаф за тарелками.

Разговор за столом, продлившийся чуть ли не до самого вечера, начался с рассказа Игоря о своих первых впечатлениях после двух дней, проведенных на родине деда. Что-то ему здесь понравилось, что-то не очень. Понравилась природа: лес, речка, не понравилась вымершая деревня и еще не вымершие дедушки, оказавшиеся не только обидчивыми, как Николай Петрович Соломатин, у которого они были сегодня утром, но и грубыми, как тот, что повстречался им неподалеку от бывшего сельсовета.

Занятый своими мыслями Борис Аркадьевич не сразу сообразил, о каком дедушке идет речь. И только узнав о том, что Романовы после общения с ним лишились тридцати рублей, догадался, кого именно имел в виду Игорь.

– Дед Михей! Нет, ну что ты с ним будешь делать, а! Дураку без малого семьдесят, а ведет себя как малолетняя шпана, ей-богу! Очень неприятно.

Он положил себе в тарелку ложку огуречного салата. Задержал взгляд на пустой рюмке и сказал, что, с другой стороны, деда Михея можно понять:

– Бобыль он горемычный. Как, впрочем, и я. Но мне-то что, у меня никого нет. А вот у него – две дочери. И обе бросили его. Одна, та, что постарше, ушла в секту и с тех пор, говорят, ни с кем из родни знаться не хочет. Другая, помладше, эмигрировала с семьей в Австралию. А дед Михей, между прочим, этой, самой младшенькой, все свои деньги отдал, ничего себе не оставил.

У Романова, как это обычно с ним бывает после подобных рассказов, испортилось настроение. Он посмотрел на Игоря с таким видом, будто тот тоже собирался эмигрировать на край земли, и, велев вытереть испачканные губы, сказал, что ничего удивительного в этом нет:

– С детьми так. Ты в них душу вкладываешь, себя не жалеешь, а они как на ноги встанут, так о родителях забывают, будто никогда их и не было.

И добавил: единственное, на что можно реально рассчитывать, заводя детей, это на то, что когда-нибудь они помогут тебе, старому хрычу, доковылять до ворот ближайшей богадельни.

– И ни на что больше!

Лицо Игоря, как и после разговора о нехороших женщинах, снова стало пунцово-красным. Он опустил глаза, потом голову, потом и вовсе уткнулся лицом в тарелку.

Борис Аркадьевич похлопал его по плечу, дескать, не расстраивайся.

– Все родители хотят от детей одного – взаимной любви, причем не только тогда, когда требуется их помощь, но и тогда, когда эта помощь требуется им самим… Надеюсь, Игорь, ты понимаешь, о чем я говорю?

Игорь неуверенно кивнул.

– Ну вот, – продолжал Борис Аркадьевич. – А многие, в том числе дочери деда Михея, этого, к сожалению, не понимают. Или не хотят понимать. Поэтому-то его и заносит иногда… Так что давайте не будем на него обижаться. Ему и так плохо.

– Он злой, – тихо сказал Игорь.

– Конечно, злой. Не каждый при такой жизни способен оставаться добреньким.

– А еще он пьяница и чмо.

– Как ты сказал? Чмо?

– Да. Но только это не мои слова – папины…

Романов запротестовал. Сказал, что это и не его слова, а Владимира Даля.

– Что вы говорите? – удивился Борис Аркадьевич. – Неужели слово «чмо», то есть «человек, морально опустившийся», придумал Владимир Иванович? Не знал.

– Нет. Слово «чмо» произошло от глаголов «чмарить», «чмырить», обозначающие: чахнуть, прозябать, пребывать в нужде.

Борис Аркадьевич ненадолго задумался. Почесав переносицу, сказал:

– Все правильно. Дед Михей действительно и пьяница, и пребывает в нужде. Согласен.

– А я не согласен! – воскликнул Романов. – Нельзя допускать того, чтобы старых родителей чмарили и чмырили! Надо написать в Австралию этой младшенькой и сообщить о том, какая она стерва!

Романов взял со стола бутылку. Снял с горлышки пробку и принялся горячо говорить о том, что стервой, а это, по Далю, дохлая, палая скотина, назвал ее потому, что та бросила своего отца, тем самым уподобившись стервятнику.

– Вы меня извините, Борис Аркадьевич, за эти, может быть, слишком заумные слова, но я… Я просто не могу! Хочу выпить!

Романов налил себе полную рюмку. Залпом осушил ее и сел на место.

За столом воцарилось молчание. Борис Аркадьевич подождал, не добавит ли Романов еще что-нибудь, и осторожно, стараясь не расплескать, снова наполнил рюмку.

Романов снова выпил. Закусил лимоном и, шумно всосав носом воздух, сказал, что до сих пор не может себе простить отсутствия на бабушкиных похоронах.

– И чего я тогда не приехал? Сейчас уж и не вспомню… Но, видимо, что-то помешало, раз не приехал.

Не зная отчего, ему вдруг захотелось поведать Борису Аркадьевичу о ночи, проведенной им в подвале дома Максимовых. Отправив Игоря погулять, он, то и дело сбиваясь, принялся торопливо рассказывать о статьях в «Губернских ведомостях» и «Вечерней газете», о том, что последовало за ними и чем все это закончилось. Подробно описал мысли приговоренного к казни человека, заметив при этом, что до последней секунды отказывался верить, что умрет, и в конце рассказа пожаловался на то, что до сих пор не может найти ответы на мучившие его вопросы:

– Почему меня помиловали? За что? Какой казнью казнили других, если все, за исключением попавшей под поезд Нины, умерли, как уверяют врачи, в результате естественных причин? Или Самородов солгал мне, говоря о том, что они казнены, тогда как на самом деле тоже помилованы? Но тогда почему они все-таки умерли один за другим?

Внимательно слушая Романова, Борис Аркадьевич не успевал подливать коньяк. В очередной раз наполнив до краев рюмку, спросил: знает ли он, Василий Сергеевич, причину, по которой Самородов взял на душу страшный грех человекоубийства.

Романов посмотрел в сторону открытого окна – не подслушивает ли кто – и, наклонив голову, громко прошептал:

– Алмазы!

Борис Аркадьевич вздрогнул.

– Какие алмазы?

– Природные! В общем, дело было так… Во время войны самолет, перевозивший алмазы с Красновишерского прииска, разбился в священной роще мордвы. А через тридцать лет мы, городские пацаны, случайно нашли его. Что он там перевозил, мы тогда не знали, да нас, если говорить честно, это особо не интересовало… Впрочем, не об этом речь. Речь о том, что первым узнал об алмазах Игорь Самородов. Узнал и, решив единолично завладеть ими, каким-то загадочным образом убил всех, кто был с ним в тот день в лесу. Всех, кроме меня и Нины! Нину он, скорее всего, бросил под поезд. Спросите: почему? Не знаю.

Романов взял рюмку со стола. Повертев в ладони, выдохнул: «Вот такие дела» – и выпил.

Борис Аркадьевич снова подлил. Спросил, не за этим ли он ходил позавчера в лес.

– Тсс-с-с! – Романов поднес указательный палец к губам. – Да! Но. Алмазов там я не нашел.

– Неужели?

– Не верите? Я не лгу. Кто-то там побывал раньше нас с Игорем. Честное слово!

– И кто именно? Уже выяснили?

Романов с удивлением посмотрел на Бориса Аркадьевича.

– Откуда?

– Ну, мало ли.

– Нет, не успел. Но обязательно выясню, если вы мне, конечно, поможете.

Теперь уже Борис Аркадьевич с удивлением и испугом уставился на Романова.

– Помочь вам. Чем?

– Скажите для начала: кто из деревенских разбогател в последнее время?

– Кто из деревенских разбогател? Не знаю. Да вроде никто.

– Ну как это никто? А этот ваш Степан Дмитриевич – крутой бизнесмен? Разве он не богатый?

– Богатый. Только Степан Дмитриевич, насколько я разбираюсь в людях, относится к той породе бизнесменов, которые способны делать деньги буквально из воздуха. Талант у него такой. Вот послушайте-ка…

Борис Аркадьевич на секунду задумался и рассказал историю, случившуюся на его глазах лет шесть назад.

– Вздумали наши мужики свет в деревню провести. Обратились к тем, кто этим делом занимается, а те им и говорят: прорубите, мол, сначала просеку в лесу – а это несколько километров! – тогда, может, и протянем. Ну, мужики, понятное дело, отказались, а Степан Дмитриевич – нет. Нашел каких-то людей. Те пригнали технику, рабочих, прорубили все, что надо было прорубить, да еще отвалили ему кучу денег.

– За что?

– За лес. Степан Дмитриевич, оказывается, продал им то, что они сами срубили и вывезли. Вот как!

– Молодец.

– Так что алмазы, Василий Сергеевич, в его случае определенно ни при чем.

– Хорошо, – согласился Романов. – А кто живет рядом с колодцем? У него там, я вчера посмотрел, и тарелка спутниковая висит, и «Нива-Шевроле» стоит рядом с тракторишкой…

Не дав ему закончить, Борис Аркадьевич сказал, что этот дом принадлежит родителям Степана Дмитриевича – Дмитрию Егоровичу и Надежде Павловне Пичужкиным.

– Опять, получается, не угадал? – усмехнулся Романов. – Ладно, пойдем другим путем.

Он попросил у Бориса Аркадьевича принести листок бумаги и ручку. Выпил еще полрюмки коньяка и, разложив на столе принесенные хозяином писчие принадлежности, спросил, сколько в деревне жилых изб.

– Шесть, – ответил Борис Аркадьевич.

– Кто в них живет? Можете назвать?

– Конечно.

– Кто?

Борис Аркадьевич подумал и назвал Пичужкиных.

– Пичужкины, – записал Романов. – Это, считаем, раз.

– Рядом с ними по соседству живет Александра Николаевна Романова – баба Саня.

– Александра Николаевна Романова – два. Дальше.

– Баба Вера – младшая сестра Степана Дмитриева Пичужкина.

– Баба Вера – три.

– Николай Петрович и Мария Ефимовна Соломатины.

– Четыре.

– Ну, про деда Михея вы уже знаете.

– Пять.

– И я.

– И вы, Борис Аркадьевич, бывший врач-рентгенолог. Шесть. Ясно.

Романов пересчитал список живущих в Зверёвке людей. Ткнул ручкой в верхнюю строку и попросил как можно подробнее рассказать о Пичужкиных.

Ничего интересного ни о Пичужкиных, ни о ком другом Борис Аркадьевич рассказать не мог. Никто из деревенских, по его словам, в роскоши не купался, за границей не бывал, в казино денег не просаживал. Весной все дружно копали огороды, сажали морковь, капусту, картошку, лук. Кто-то, кто мог, помогал живущим в городе родственникам, кто-то, как, например, дед Михей, сам нуждался в том, чтобы ему помогали.

– Словом, ничего необычного, Василий Сергеевич, у нас нет.

– Ну хорошо, – согласился Романов. – Нет так нет. Я понял. А из ваших городских родственников кто-нибудь разбогател?

Вместо ответа Борис Аркадьевич пожал плечами. Поднялся с места и сухо сказал о том, что ни одного мерседеса или джипа, за исключением джипа Степана Дмитриевича, он за те семь лет, что прожил в Зверёвке, не видел. После чего сложил в стопку грязные тарелки и вышел из комнаты.

Романов подождал его несколько минут. Не дождавшись, встал из-за стола, постоял, размышляя над тем, что будет, если сделает шаг, и осторожно прошелся по половице. Дойдя до кровати, опустился на нее, лег и сразу уснул.

* * *

Романов проспал весь вечер и почти всю ночь. В четыре часа утра, когда на дворе было еще темно, его разбудил Борис Аркадьевич. Наклонившись над кроватью, тронул за плечо и громко прошептал в ухо о том, что, кажется, знает, как Самородов убил своих товарищей.

Романов вскочил с кровати.

– Как? Что? – спросил он, испуганно озираясь по сторонам. – Кто здесь?

– Это я, Борис Аркадьевич! Я!

– А, это вы? Сколько времени?

– При чем здесь время? Я сказал, что догадался, каким образом он это сделал! Вы понимаете, о чем я говорю? Очнитесь же вы, наконец!

Романов согласно закивал.

– Да, да, я сейчас. Говорите, я весь внимание.

– Ну, так что я хотел сказать… Когда сегодня вы рассказывали вашу историю, меня ни на минуту не оставляло ощущение дежавю. Мне казалось, будто все это я уже слышал. Я имею в виду эпизод с вашей казнью. И тут я вспомнил: так, как вас, уже убивали!

– Кто?

– Якобинцы! Или робеспьеровцы, не помню, кто именно. Ну, короче…

Борис Аркадьевич перевел дыхание и принялся рассказывать о том, как во время Великой французской революции революционеры проводили испытания над арестованными аристократами. Их приговаривали, как и в случае с людьми из «списка восьми», к перерезыванию вен, после чего оставляли на ночь в тюрьме, а утром следующего дня совершали обряд казни.

– Вам, кстати, Василий Сергеевич, перед тем как казнить, глаза закрывали?

– Да, – ответил Романов. – Черной повязкой. А что?

– Как вы думаете, зачем?

– Не знаю… Ну, я слышал, что взгляд умирающего насильственной смертью человека может повредить здоровью палачей, но так ли это, утверждать не берусь.

– Интересная версия… Да. Но вам, как мне кажется, закрыли глаза по другой причине.

– Какой?

– Я думаю: это было сделано для того, чтобы вы не видели, чем палач собирался резать вам вены.

– Что вы имеете в виду?

Борис Аркадьевич сказал, что по запястьям аристократов, после того как им завязывали глаза, проводили не ножом или кинжалом, а… Тут он сделал многозначительную паузу и торжествующим голосом добавил:

– Обыкновенной туго натянутой нитью!

Романов привстал с кровати.

– Зачем?

– Затем, что в большинстве случаев этого было достаточно для того, чтобы приговоренный к смерти человек умер.

– Почему умер? От чего?

– А от чего умерли ваши детские товарищи?

Романов стал перечислять: Третьяков от инсульта, Степа Ребко от кардиогенного шока…

Борис Аркадьевич решительно перебил его. Сказал, что все это так и в то же время не так.

– Ваши детские товарищи, Василий Сергеевич, умерли в результате сильного стресса, наступившего в момент начала казни. Или, грубо говоря, от страха!

Романов надолго задумался. С одной стороны, он допускал, что Борис Аркадьевич может быть прав, тем более что он какой-никакой, а врач. Но, с другой стороны, мысль о том, что человек настолько хрупок, что может умереть от банального стресса, не укладывалась в голове.

– Да нет. Не может быть, – сказал он.

– А вот опыты якобинцев говорят об обратном. Может! И вот еще что… Вы, наверно, не знаете, но далеко не все повешенные умирают от асфиксии или нанесенных веревкой травм. Некоторые, и этому есть многочисленные подтверждения, умирают раньше, чем петля стянет им горло… Знаете от чего?

– От страха?

– Именно! Вы как-нибудь поговорите с Дмитрием Егоровичем – отцом Степана Дмитриевича. И он, старый охотник, вам скажет, что в природе происходит то же самое. Он, по его словам, не раз был свидетелем того, как во время охоты у зайчика останавливалось сердце, стоило собаке схватить его… Понимаете, о чем я?

Романов понимал. Больше того, в эту минуту он догадался, по какой причине бандиты устраивали представления с масками. Если Борис Аркадьевич прав, то представления с масками они устраивали не только ради того, чтобы скрыть свои лица на случай провала, а для того, чтобы испугать – страшно испугать, до обострения хронических болезней тех, у кого они собирались отнять жизни.

– Вот ведь как у них все ловко получилось! – радостно потер руки Борис Аркадьевич. – Убийства есть, а уголовного расследования нет! Дескать, во всем виновата небесная кара, которую наслали на головы грешников неравнодушные журналисты.

Романов и тут согласился с ним.

«Самородов-собака, похоже, специально выдерживал нас, приговоренных, в сортире, как выдерживают шашлык в маринаде, дожидаясь, когда мы дойдем до кондиции и сойдем с ума от мысли от предстоящей казни».

– Выходит, десять часов подряд мы занимались тем, что сами себя вгоняли в гроб. Так, что ли?

– Именно! – воскликнул Борис Аркадьевич. – Кстати! Вы, помнится, хотели знать, почему вас помиловали?

– Да.

– Поэтому-то вас и помиловали.

Не понимая, что означают эти слова, Романов нахмурил брови.

– Почему поэтому?

– Потому что вы не верили в то, что умрете, а значит, не так активно вгоняли себя в гроб.

Увидев, что до Романова все еще не дошел смысл сказанного, Борис Аркадьевич добавил, что Самородов на самом деле его не миловал. Он просто не смог его убить. Точнее, недоубил.

– Ведь вы, Василий Сергеевич, говорили, что с вами тогда случился инсульт?

– Да.

– Вот! Значит, какое-то время вы находились в бессознательном состоянии – не могли двигаться, говорить, смотреть на свет. То есть выглядели примерно так, как выглядели те, кто умерли до вас, что, видимо, и сбило убийц с толку. Они ж, в конце концов, не врачи, верно?

– Погодите-погодите! То есть вы хотите сказать, что на каждом из нас стресс сказался по-разному? Кого-то он убил на месте, а кого-то, как меня, только оглушил?

– Совершенно верно! Поскольку состоянье здоровья у вас было разным, то и реакция организма была тоже разной. Один, обремененный сердечно-сосудистыми заболеваниями, умер мгновенно, другой через некоторое время, третий, здоровый, как вы, благополучно выкарабкался. А Нину, видимо, ничто не взяло, и ее бросили под поезд.

Романов вынул из кармана коробочку с лекарством. Показав ее Борису Аркадьевичу, сказал, что принял одну таблетку как раз в то время, когда находился в плену у убийц.

Борис Аркадьевич поморщился, как бы говоря, что причина, скорее всего, кроется в другом, однако спорить не стал.

– Может, и это тоже в какой-то мере сказалось. Но все же главное заключалось в том, что вы, как сами вчера выразились, не верили, что умрете, и, значит, не слишком сильно подверглись давлению стресса.

– А звук? – вспомнил Романов. – Что за звук преследовал меня в тот день?

– Какой звук?

– Пугающий! Тревожный такой. Стонущий, стенающий, страшный! Он каждый раз начинался где-то в одном месте, в углу, потом проплывал мимо меня и заканчивался в другом… Ну, или не заканчивался, а продолжался… В общем, не знаю, как объяснить.

Всем своим видом показывая, что объяснять ничего не надо, Борис Аркадьевич радостно закивал. Включил свет, подбежал к музыкальному проигрывателю и, сунув в него какой-то диск, велел Романову сесть на стул между двумя аудиколонками.

Романов сделал так, как было велено. Сел на стул и, положив ногу на ногу, приготовился слушать.

– А теперь внимание! – сказал Борис Аркадьевич, прибавляя громкость.

В ту же секунду комната наполнилась кашлем и звуками скрипок. Потом к ним добавилось уханье бас-гитары и голос Юрия Шевчука.

– Я знаю, что это за песня, – сказал Романов. – «Белая ночь». Про Ленинград.

– Не отвлекайтесь!

Романов согласно кивнул, дескать, сделаю это с удовольствием. Однако на исходе пятой минуты прослушивания не выдержал и собрался спросить, к чему все это, как вдруг из-за его спины, оттуда, где находилась первая колонка, вместе с музыкой донеслись голоса загулявшей компании. Бесплотной толпой ночных духов голоса проплыли мимо него и, одарив напоследок пьяным женским смехом, исчезли во второй колонке.

– Ну что, – спросил Борис Аркадьевич, выключив проигрыватель. – Так звучал ваш голос?

Только теперь Романов догадался, для чего в подвале дома Максимовых, между постирочной и комнатой, в которой состоялся шутовской суд, стоял музыкальный центр, и ему стало даже как-то неудобно перед Борисом Аркадьевичем за то, что не додумался до этого сам.

– Да, – ответил он. – Примерно так. Звук, конечно, был другой, но принцип, похоже, тот же самый… Запугать хотели.

– Еще вопросы есть?

Романов отрицательно покачал головой: нет.

– Ну, тогда пойду спать, – зевнул Борис Аркадьевич. – А то я еще ни минутки не спал – все над вашей загадкой голову ломал… Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Романов.

Повернув голову, он посмотрел на свое отражение в окне, за которым невыспавшейся рожей горького пропойцы проступало хмурое утро, лег в постель и закрыл глаза.

* * *

Романову было стыдно перед Борисом Аркадьевичем за вчерашнюю пьянку. Стараясь не встречаться с ним взглядом, он, как только позавтракал, встал из-за стола и потащил Игоря на улицу.

На улице было безоблачно и тихо. В воздухе жужжали мухи, а под ними на земле проносились бесшумные тени ласточек-касаток.

Романовы перешли пыльную дорогу. Не зная, что делать дальше, остановились в тени какого-то деревянного строения – то ли недостроенного амбара, то ли полуразрушенного сарая – и прислонились к стене. Игорь вытащил из кармана карамельку. Засмеялся и, панибратски похлопав отца по плечу, сказал, что не ожидал от него такого.

– Чего? – нахмурился тот.

– Того! Хвастался, что днем никогда не пьешь, а сам, еще трех не было, надрался в хлам.

Романову не понравилось то, как с ним разговаривал сын. Сузив глаза, он злобно посмотрел на него и в двух-трех предложениях высказал все, что думал о его уме, способностях, талантах. Ткнул пальцем в побагровевшее лицо Игоря и добавил, что не соплячье дело полуграмотного малолетки судить о поступках взрослых людей.

– Понял меня? И вообще! Прежде чем кому-то делать замечания, научись правильно разговаривать! Что такое хлам, знаешь?

Опустив голову, Игорь промолчал.

– Не знаешь! – язвительно засмеялся Романов-старший. – А хлам, между прочим, это старые негодные вещи. Запомнил? Старые негодные вещи! И все! Никакого другого смысла! А ты что?

– Что я? – огрызнулся Игорь.

Хотел Романов ответить, но не успел – из-за угла то ли амбара, то ли сарая, в тени которого они стояли, вышел дед Михей. Пьяный, с взлохмаченной бородой, он, не замечая ничего вокруг, размахивал на ходу пустой бутылкой без этикетки и грязно ругался.

Увидев Романовых, остановился от удивления, потом картинно присел и, ухмыльнувшись, широко развел руками.

– Оп-паньки, кто к нам пожаловали! Романовы – жопы срановы. Привет!

– Я бы вас попросил, – понизив голос, сказал Романов, – не выражаться при детях.

Словно признавая свою промашку, дед Михей коснулся губ кончиками палец.

– Понял! Все, молчу. Самогонку будете?

Романов-младший – первый, к кому обратился старик, – ответил: нет.

– А ты? – протянул бутылку Романову-старшему.

– Я остатки не пью, – хмуро ответил тот.

– Зря. Вкуснящая вещь. Почище вашей амброзии.

Высоко подняв бутылку, он запрокинул голову и одним глотком выпил все, что в ней было. А поскольку было в ней совсем немного, старик даже не поморщился. Словно хвастая своей лихостью, он подмигнул Игорю и икнул.

– Выходит, вы подонок? – глядя на него ясными глазами, спросил Игорь.

– Чего? – не поверил своим ушам дед Михей.

– Подонок. То есть человек, который допивает остатки алкоголя – подонки, по-старому.

Игорь повернулся к отцу и вопросительно посмотрел на него, как бы спрашивая, все ли он в этот раз правильно сказал.

Михей с ревом: «Чего?!» бросился на него с бутылкой наперевес.

Романов схватил его за руки. Оттащил от сына и вырвал бутылку.

– А ну пусти меня! – закричал старик. – Убью! Ну, погоди у меня, Васятка! Дойдет и до тебя черед! Дай я ему только…

Сделав безуспешную попытку добраться до Игоря, он плюнул в него и следом принялся выкрикивать скабрезности сначала в его адрес – щенка с поганым языком, потом его матери, видимо, тоже большой поганки, бабки, прабабки – тети Дуси – и всех его близких родственников.

На дороге показались две полные старухи, одна из которых была в очках. Мелкими быстрыми шагами они подошли к ссорящимся мужчинам и, качая головами, громко заохали.

– А вы чего приперлись? – накинулся на них дед Михей. – А ну пошли прочь, потаскухи, пока вам тут тоже не перепало!

– Ах ты, бесстыдник! – застыдила одна – высокая дородная женщина в белом платке.

– Срамник! – другая.

– Думай, чего говоришь-то!

– Совсем ум пропил!

– Чтоб тебе, анчутка, лопнуть на этом месте!

– Тьфу на тебя!

– Это на тебя тьфу, карга старая! – ответил дед Михей. – Сама ты… – тут он употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», – очкастая, и мужики твои – Димка со Степкой – тоже не лучше!

Не найдя слов от возмущения, вторая старуха в бешенстве затрясла руками.

– Ах ты, стервец… ах ты…

– Что «ты»? Что «ты»? А ты знаешь, как этот заморыш обидел меня? – внезапно заплакал дед Михей. – Знаешь? Подонок, говорит, ты! Алкоголь пьешь! А ведь я ничего, окромя самогонки, в жизни своей не пробовал! Каково мне на старости лет этакое-то слышать?

– И правильно говорит! Кто ты еще после этого? Самый что ни на есть подонок!

Перестав плакать, дед Михей предпринял новую попытку вырваться из романовских объятий.

– Это я подонок?! Это я?! А вы-то, буржуи, кто будете? Да я вас… – тут он снова употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», только на этот раз во множественном числе, – в навоз зарою! Вы меня, тварюги, еще долго поминать будете!

– Ох, испугал! – махнула рукой старуха в очках. – Видали мы таких!

– Пусти меня! – заорал на Романова дед Михей.

Стараясь говорить рассудительно, весомо, Романов ответил, что отпустит его только после того, как тот успокоится и перестанет ругаться.

– Ты еще поучи меня! – прикрикнул старик. – Или думаешь, ты тут самый умный? Ну?

– Что «ну»?

– Ну, покажи, что ты тут самый умный! Найди камешки!

Романов опешил.

– Какие камешки? – пробормотал он.

– А за какими ты в лес ходил! Что, нет их, да? Облапошили тебя, умник, ничего не оставили? Так тебе и надо! А ну, пусти, говорю!

Романов отпустил.

Получив свободу, дед Михей с угрожающим видом двинулся на старух. Те взвизгнули и, подняв подолы юбок, бросились врассыпную.

– А ну, итит вашу мать, кыш отсюдова! – Вложив пальцы в рот, он свистнул им вслед и тут же захохотал, топая ногами. – Кыш! Кыш! Кыш!

Проводив веселым взглядом убегающих старух, повернулся к Игорю. Пьяно усмехнулся и, сощурив один глаз, погрозил указательным пальцем. Потом осмотрел Романова-старшего с головы до ног и, мрачно нахмурившись, спросил, как это он, интересно знать, собирается жить дальше.

Романов недоуменно пожал плечами. Сказал, что еще не думал над этим вопросом.

– То есть мириться ты, паря, вижу, не хочешь? – уточнил дед Михей.

– Нет, почему же? Хочу.

– Да? Ну, тогда гони тридцатку! Выпьем мировую, потом пойдем, подеремся на кулачках до первой крови и расстанемся, как водится, добрыми товарищами… Ну что, идет?

Романов задумался. Против первого пункта мирового соглашения он в принципе не возражал: тридцать рублей – не та сумма, из-за которой стоило портить отношения с местным населением, но вот второй пункт – выпить самогонки с полоумным стариком, и особенно третий – подраться на кулачках до крови, его категорически не устраивали.

– Я, в общем-то, конечно, не против… – издалека начал он.

– Ну так, давай, не тяни!

– Но сначала мне бы хотелось поговорить с вами о камешках.

– О каких камешках? – хитро сощурив пьяные глаза, спросил старик.

– Вы знаете, о каких.

Прикрыв веки, дед Михей задумчиво покачал головой из стороны в сторону.

– Не, паря, так дело не пойдет. Я с врагами мирные разговоры не веду и о секретах не болтаю. Я их только товарищам могу шепнуть, да и то на ухо. А врагам – нет! Ни за что!

Романов хотел что-то сказать, но дед Михей, не дав ему раскрыть рот, рубанул ладонью воздух:

– Нет, я сказал! Гони тридцатку или вконец осерчаю!

– Ладно! – не выдержал Романов. – Но вы мне сразу все обязательно расскажите! Идет?

Дед Михей протянул руку. Пошевелил пальцами, как бы приманивая к себе затаившиеся в глубоком кармане-норе испуганные романовские червонцы, и сказал, что обманывать ему, обманутому, не с руки – сам давным-давно собирался кое-кого на чистую воду вывести.

Взяв деньги, старик сунул их в нагрудный карман пиджачка. Развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

– Куда вы? – крикнул Романов. – Стойте! Вы же обещали!

Не останавливаясь, дед Михей прокричал, что возьмет бутылку и тотчас вернется.

– Душа, Васятка, горит, похмелья требует! Я щас! Мигом! Жди!

Романов хотел было вернуть его, потом подумал, что, похмелившись, старик будет более сговорчивым, и махнул рукой, дескать, ладно, так и быть, идите.

– Думаешь, он вернется? – посмотрев старику вслед, спросил Игорь.

– Не знаю… Я бы на его месте вернулся.

– Почему?

– Что значит «почему»?

Романов хотел сказать, что вдвоем пить самогонку гораздо приятнее, чем одному, но передумал – решил, что сыну-подростку этого знать еще не полагается.

Сказал:

– Потому что слово дал. А данное слово, кровь из носу, держать надо.

С сомнением покачав головой, Игорь вздохнул. Задумчиво поколупал деревянную стену ногтем и спросил, для чего он, отец, ищет того, кто забрал алмазы.

– Думаешь, он делиться с нами станет? Сомневаюсь. Я бы на его месте точно не стал. И никто другой тоже… А ты?

Романов сказал, что добровольно не стал бы делиться и он.

– Но! Если бы передо мной встала дилемма: лишиться малой части с тем, чтобы сохранить большую, или сберечь малую, рискуя потерять все то, что незаконно прибрал к рукам, я бы выбрал первый вариант.

И тут же, не давая сыну возразить, стал говорить о справедливости, о том, что найденные ценности надо возвращать тому, кто потерял их, в данном случае государству, и что он никогда не стал бы искать алмазы, если б тот, кто нашел их, не присвоил себе.

– Он поступил непорядочно – прав на эти алмазы у него не больше, чем у других… Другое дело, что заявить эти права никто, кроме меня, не может, потому что никто, кроме меня и деда Михея, не знает об их существовании. Я знаю и, значит, могу.

– Я тоже знаю, – сказал Игорь.

Получив подтверждения того, что он тоже имеет права на алмазы, Игорь принялся расспрашивать отца о том, как он поступит в случае, если присвоивший их человек откажется делиться малой частью с тем, чтобы сохранить большую, но осекся, услышав далекий женский крик.

– Что это? – вздрогнул он. – Откуда?

– Кажется, со стороны сельсовета.

За первым криком последовал второй, более громкий.

– Точно! Оттуда!

Не зная, что делать, Романов в беспокойстве посмотрел по сторонам. Потом махнул Игорю рукой и, призывая не отставать, побежал на голос.

* * *

На маленькой площади, огороженной с трех сторон деревянными домами, стояли две старухи. Одна из них – худая, с распущенными седыми волосами – кричала, другая, в очках, как могла успокаивала ее.

Одновременно с Романовыми на площадь выбежал высокий кряжистый старик, одетый в просторную белую рубаху, штаны военного покроя и кирзовые сапоги с короткими голенищами.

– Что?! Что такое?! – закричал он.

– Михей! – громко простонала простоволосая старуха.

– Что он, сучий потрох, опять натворил?

Простоволосая старуха хотела что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвалось протяжно-долгое «а».

Старик сплюнул с досады себе под ноги. Посмотрел на ту, что в очках и, назвав по имени – Надькой, приказал наконец объяснить, что здесь случилось.

Та повела пальцем в сторону колодца. Всхлипнула и, приложив угол платка ко рту, сказала:

– Свалился.

Старик с Романовым кинулись к колодцу. Заглянули в него и увидели там, внизу, где в черной ряби плескалось отражение маленького солнца, торчащие из воды ступни в носках.

– О Господи! – перекрестился старик. – А я уж было подумал, беда какая. Ну, будет выть-то, будет! – накинулся на плачущую старуху. – Славку вызывать надо.

– Вот ты и вызывай! – ответила та.

– Не могу, телефон сломался… Я кому велел перестать выть!

– Вынуть бы его, – всхлипнула старуха в очках.

– Отставить! – приказал старик. – До Славкиного прихода ничего у меня здесь не трогать… Кто видел, как он свалился?

Перестав плакать, старухи вопросительно посмотрели друг на друга.

– Я слыхала, – вытерев глаза кулаком, произнесла простоволосая старуха.

– Что ты слыхала?

– Как он шел, матюгался…

– А дальше?

– А дальше он вскрикнул, потом что-то стукнуло и всплеснуло.

Презрительно скривив губы, старик махнул на нее рукой.

– Стукнуло-всплеснуло, твою мать! В мозгах у тебя, Санька, стукнуло! И давно. Ты уж лучше молчи теперь, ладно? Дурочкой прикинься. Хотя чего тебе прикидываться? И так сойдешь.

Обругав старух за то, что они своим воем сполошили всех собак в деревне, он развернулся и сказал, что пойдет к Борису, звонить Славке.

Романов хотел предложить свой мобильный телефон, но подумал, что ему самому следует кое-кому позвонить. Вынул его из кармана и, отойдя в сторонку, набрал номер Коновалова.

Капитан Коновалов был навеселе. Услышав голос Романова, он заорал от радости по поводу того, что только что, не далее как минуту назад, они с Никитой Ивановичем, который сидит рядом и шлет горячий привет, выпили по сто грамм виски за его здоровье.

– Я, как вы видите, о вас тоже не забываю, – ответил Романов. – Хоть и не пью с утра.

– Очень хорошо! Кстати, ты где? Приезжай к нам, выпьешь.

– Не могу, я в Зверёвке.

Не дожидаясь, когда Коновалов, по своему обыкновению, станет выспрашивать о том, что это за Зверёвка, где она находится и чего его туда занесло, назвал точный адрес и причину, по которой оказался в этих краях.

– В общем, сыну решил родину деда показать… Ну и все такое прочее.

– Ну и как, показал?

– Так, немного.

– Понравилась?

– Да. Но понравилась бы больше, если бы здесь не было так неспокойно.

Почувствовав неладное, Коновалов спросил почти трезвым голосом, что случилось.

– Что-то мне, Борис Сергеевич, не по себе стало.

Коновалов повторил вопрос:

– Что случилось, спрашиваю?

– Понимаете… Один мой знакомый старик упал в колодец. Головой вниз.

– Сам упал или люди помогли?

– Не знаю.

– Трезвый?

– Нет, пьяный.

– Тогда в чем проблема?

Стараясь говорить так, чтобы никто из стоящих рядом людей не слышал его слов, Романов сказал: проблема заключается в том, что этот старик направлялся к нему на встречу с целью сообщить одну весьма важную информацию.

– Какую информацию? – спросил Коновалов. – Какого рода?

– Личного, Борис Сергеевич! – не выдержав, заорал в трубку Романов. – Сугубо личного! Можно даже сказать, интимного! Что у вас за манера такая всегда все выспрашивать, совать свой нос в чужие секреты?!

– А как я по-другому смогу помочь? – в ответ закричал Коновалов. – Объясни мне!

– Да никак не надо помогать! Обойдусь как-нибудь сам!

Романов в ярости захлопнул крышку мобильного телефона. Посмотрел по сторонам и, поймав на себе недоуменные и даже испуганные взгляды женщин, смущенно отвел глаза.

Площадь тем временем наполнялась людьми. Сначала появился Николай Петрович Соломатин с женой Марией Ефимовной. Потом пришла высокая дородная старуха – одна из тех, кто около часа назад ругалась с дедом Михеем возле то ли недостроенного амбара, то ли полуразрушенного сарая. За ней, тяжело дыша, прибежал Борис Аркадьевич. Вежливо поздоровался с теми, кто пришел раньше него, и, встав рядом с Романовыми, прошептал скорбным голосом:

– Какое несчастье!

– Да.

– Это все водка – все она, проклятая. Сколько народу сгубила! Ужас!

Не поворачивая головы, Романов-старший сказал вполголоса, что все грехи валить на одну водку несправедливо, тем более что дед Михей ее не употреблял.

– Как вы сказали?

– Я сказал, что дед Михей всю жизнь пил одну самогонку… Расскажите лучше, кто тут есть кто. Можете?

– Да, конечно.

Борис Аркадьевич повернул лицо в сторону простоволосой женщины с длинными седыми волосами.

– Это, – прошептал он, – Александра Николаевна Романова – ваша дальняя родственница. Прижила по молодости сыночка – Славика, он сейчас у нас участковым работает, а замуж так и не вышла. Очень доброжелательная женщина. Очень. Никому ни в чем отказать не может. Даже деду Михею, земля ему пухом…

Через секунду, поняв, что Романовы могут превратно истолковать его слова, торопливо добавил, что Александра Николаевна была, пожалуй, единственным человеком в деревне, которая искренне жалела деда Михея, привечала его, угощала…

– Самогонкой по тридцать рублей, – усмехнулся Романов.

– Уже знаете?

– Остальные кто?

– Остальные?

Кивнув в сторону женщин, Борис Аркадьевич сказал, что одна из них, та, что в очках, соседка Александры Николаевны – Надежда Павловна Пичужкина. Вторая, высокая дородная старуха, ее золовка, баба Вера.

В этот момент баба Вера что-то сказала Надежде Павловне. Та в ответ громко возразила, дескать, все это вранье, и добавила, что не далее как два часа назад разговаривала со Степой, и тот ничего такого не знает. Поймав на себе взгляд Романова, демонстративно повернулась к нему спиной и что-то быстро зашептала бабе Вере на ухо.

Не услышав, о чем говорят женщины, Романов обратился к Борису Аркадьевичу с просьбой рассказать, кто где живет.

– Дом Соломатиных я уже знаю, можете не говорить… Пичужкиных тоже. Где жил дед Михей?

– Рядом с Соломатиными, через три двора. Баба Вера живет на отшибе, у самого леса. А Александра Николаевна – тут вот, за сельсоветом. Как, кстати, и Надежда Павловна с Дмитрием Егоровичем… Вон их дома, рядом, видите?

Борис Аркадьевич показал пальцем на избы, стоявшие на краю площади.

От группы женщин отделилась баба Вера. Неспешной походкой подошла к мужчинам и, с нескрываемым интересом разглядывая Романова-старшего, попросила Бориса Аркадьевича сказать, кого это он к ним привел.

– Познакомил бы уж, что ли?

– Конечно, конечно, – засуетился старик. – Виноват. Э-э-э… Это баба Вера – хранительница, так сказать, местных устоев, наша совесть. А это внук Евдокии Никитишны – Василий Сергеевич Романов, известный в городе поэт, с сыном Игорем… Прошу, так сказать, любить и жаловать.

– Поэт, говоришь? – спросила баба Вера после довольно длительной паузы, во время которой ни на секунду не отрывала взгляда от его лица.

– Поэт, – отвел глаза Романов.

– А коли ты поэт, чего ж тогда баба-то твоя от тебя ушла? Гулял, небось?

Не зная, что ответить, Романов развел руками.

– Да, в общем, нет.

– Пил?

– И не пил. Ну, разве что самую малость.

Баба Вера еще пристальнее вгляделась в его лицо, стараясь найти в нем отметины распутства и пьянства. С сомнением покачала головой, а потом, медленно подбирая слова, сказала, что ежели мужик не гулял, не пил и не бил, а баба при этом от него ушла, то лучше б ему вообще на свет не родиться.

– Знаю я таких. От их уйти или по крайности придушить во сне – милое дело, иначе они своими заскоками сами тебя со свету сживут.

Романов принялся возражать, но баба Вера резко оборвала его, заявив о том, что прожила на белом свете шестьдесят годков и еще ни разу не ошиблась в человеке.

– Я как та старая лошадь, которая наперед знает, чего от наездника ждать, стоит тому в седло сесть. Вот ты, например… Ведь врешь, что не пьешь. Ой, пьешь! Да еще как!

Романов заметил в ее ушах сережки с прозрачными камнями, как две капли воды похожими на бриллианты, которые Никита Малявин подарил своей жене по случаю двадцатилетней годовщины свадьбы.

– Пью, – ответил он. – Но это только сейчас. Когда был женат, было не до того.

Баба Вера презрительно махнула на него рукой, дескать, знаю я вас, а затем, то и дело сравнивая себя с лошадью, принялась говорить о том, что алкашей чует за версту, потому как прожила с таким полжизни, вместо того чтоб уйти от него или по крайности придушить сразу после первой пьянки.

– А то ведь до чего дело у нас иной раз доходило? Он, скотина, царство ему небесное, с Михеем или кем другим самогонку хлещет, а я мешки за трудодни ворочаю! Он потом пьяный в тенечке дрыхнет, а я – конь с яйцами – огород пашу! А что с меня было взять? Дура я и есть дура. Ну, разве не так?

Игорь в ответ тихонечко крякнул, потом переступил с ноги на ногу и, не в силах смолчать, сказал, что никакая она не дура, а шваль.

В первую секунду, казалось, никто не расслышал последнего слова. И только после того, как Романов-старший, защищая Романова-младшего, принялся горячо объяснять, что «шваль» по-французски означает «лошадь», поняли, что не ослышались.

Площадь тут же взорвалась громкими голосами. Одни – женщины – ругали Игоря и стыдили его, другие – Соломатины – хохотали, схватившись за бока, третьи – Романовы – в два голоса пытались объяснить бабе Вере, что в слове «шваль» ничего обидного нет.

– От этого слова, – спрятавшись за спину отца, кричал Игорь, – даже произошло название дворянского титула во Франции – шевалье, что значит «конный рыцарь»!

– Я тебе сейчас покажу шевалье, заморыш ты несчастный! – напирала на него баба Вера. – Ты у меня сейчас сам мерином станешь!

В этот момент на площадь въехал запыленный милицейский уазик, из которого вылез молодой, лет двадцати пяти, черноволосый лейтенант с кожаной папкой в руке. Громко поздоровавшись, он обнял бабу Саню и ласково поцеловал в лоб.

– Что за шум, землячки? – крикнул веселым голосом. – А ну разойдись!

– Славка! Где тут у тебя дубинка? – кинулась к нему баба Вера. – Дай я этого заморыша городского поперек спины разок-другой огрею! Будет у меня знать, как обзываться!

– Да что я такого сказал? – возмутился Игорь.

– Вы токо гляньте на него! Он еще спрашивает! Назвал меня швалью по-французски и спрашивает! Да я тебя за такие-то слова…

– Ну, хватит, хватит! – лейтенант милиции Вячеслав Романов махнул рукой, требуя тишины. – Скажите лучше, где тут у вас труп?

Тут все вспомнили, какая беда случилась с их соседом а вспомнив, мгновенно утихли.

– В колодце, сынок, – всхлипнула баба Саня. – Пойдем, покажу.

– Не надо, мам, я сам… потом. Дмитрий Егорыч где?

– Здесь я, – раздался голос.

На площадь вышел Пичужкин с двумя мотками веревки. Велев жене, Надежде Павловне, пойти напоить теленка, подошел к лейтенанту и протянул для приветствия руку.

– Быстро ты, служивый, обернулся.

– Да я, дядь Дим, гнал чуть ли не под сто…

– Ладно-ладно, молодец… Вынимать сами будем или кто другие приедут, вынут?

– Да кто к вам сюда приедет? Смеетесь? Самим придется.

– Ну, самим так самим. Давай начнем… Место-то осматривать будешь али как?

Место происшествия лейтенант осматривать явно не собирался. Однако, услышав вопрос, с готовностью кивнул: буду.

– Ну так осматривай. Чего стоишь ждешь?

Лейтенант нехотя обошел колодец. Заглянул внутрь, посмотрел по сторонам, нет ли чего необычного, и махнул ладонью.

– Ладно, давайте начинать. Кто полезет?

– Кто еще, окроме меня, – ответил Дмитрий Егорович, разматывая веревку. – Не ты же. Ты себе ноги пообломаешь, а меня твоя мамашка потом со свету сживет.

– Вот это правильно, правильно, – затараторила баба Саня. – Ты уж, соседушка, пожалуйста, слазь сам. А то Славик в этих делах еще неопытный, кабы не сорвался.

Дмитрий Егорович с помощью мужчин спустился в колодец. Обмотал ноги деда Михея веревкой, потом ловко, как обезьяна, поднялся наверх и помог вытянуть тело.

Отряхнув колени, спросил Вячеслава:

– Что дальше? Что с Михеем делать будем? Сам в райцентр отвезешь иль мне прикажешь?

Выражение «мне прикажешь» в устах Дмитрия Егоровича прозвучало неестественно-фальшиво. Вячеслав бросил на него настороженный взгляд и непроизвольно выпрямился.

– Если у вас есть время, – пробормотал он.

– Время есть.

– Ну, тогда б я попросил помочь.

– Ладно, помогу. Мне все одно в райцентр ехать. А ты пока с матерью побудь. Сколько уж у нее не был. Совсем забыл?

– Нет, не забыл, что вы. Спасибо!

Объяснив, куда следует доставить труп, Вячеслав принялся опрашивать свидетелей. Поговорил с матерью – Александрой Николаевной Романовой, с Дмитрием Егоровичем, с Надеждой Павловной. Записал их показания, заставил расписаться на каждом листке и, уладив все необходимые в таком случае формальности, подошел к Романову.

Взяв под козырек, представился:

– Участковый инспектор лейтенант Вячеслав Романов. А вы, если не ошибаюсь, Василий Сергеевич Романов, прибывший к нам из города?

– Да.

– Очень приятно. Нам по поводу вас звонили из ГУВД, просили помочь. Что у вас случилось?

Мысленно поблагодарив капитана Коновалова, Романов кивнул в сторону трупа.

– Вот… человек у меня погиб.

– Вижу. И что? Судя по показаниям свидетелей, несчастный случай. Или вы думаете по-другому?

Стараясь скрыть раздражение, готовое в любой момент вырваться наружу, Романов сказал, что, судя по показаниям свидетелей, которые он внимательно выслушал, никто не видел, что произошло с дедом Михеем после того, как тот вышел из дома Александры Николаевны…

– Я вас понял, – перебил Вячеслав. – Вы считаете, его кто-то подтолкнул… Так?

– А вы считаете, можно идти-идти, потом вдруг – бац! – свалиться в рядом стоящий колодец?

– Разве нет?

– Нет!

– А по-моему, вы ошибаетесь, Василий Сергеевич. Я, конечно, незнаком со статистикой, но вряд ли ошибусь, если предположу, что в каждой деревне когда-либо происходили подобные вещи.

Романов об этом как-то не подумал. Он почесал затылок, уже собираясь замять этот разговор, но тут вспомнил, что дед Михей погиб всего за несколько минут до того, как сообщить ему имя присвоившего алмазы человека, и сказал, что если он и ошибается, то только чуть-чуть.

– Более того, я уверен, что на один несчастный случай приходится несколько криминальных.

Вячеслав в ответ с сомнением покачал головой. Сказал, возможно, это и так, но в данном конкретном деле нет абсолютно никаких причин предполагать убийство.

– Впрочем, – добавил он, разворачиваясь, чтобы отойти, – прав я или нет, решать не нам с вами.

– Это да, – согласился Василий Романов, следуя за ним. – Но только и от нас с вами тоже многое зависит.

Вячеславу, видимо, надоело доказывать Романову свою правоту. Он взмахнул рукой так, словно собирался засунуть в уши собеседника пару нелицеприятных слов, но, видимо, вспомнил, что его собеседник – человек не простой, а со связями в главном управлении внутренних дел области, и сухо выдохнул: «Хорошо». Обернулся к толпе зверевцев и сказал громким голосом:

– Слушайте все сюда! Тихо! Наш гость Василий Сергеевич Романов, с которым вы уже, думаю, познакомились, считает, что деда Михея убили… Накинуть на роток платок я не могу, да и, говоря по правде, не хочу. Пусть он, если приспичило, ищет убийцу. Найдет – слава ему и почет, не найдет – так развлечется. От вас я прошу одного – содействия…

– Это какого еще содействия? – крикнул Соломатин. – Кому? Ему? Да ни в жисть!

– Да! – поддержала баба Вера. – Чего ради?

Вячеслав усмехнулся.

– Баб Вер! Вот ты скажи мне, только честно: ты деда Михея убивала?

Испуганно вздрогнув, старуха перекрестилась.

– Бог с тобой, Славка. Что ты такое мелешь? Он сам…

– Тогда чего ерепенишься? Если тебе таить нечего, чего молчать-то? Сама подумай!

– Так-то оно так, – подумав, сказала баба Вера. – Да ведь только обидели они меня! Как с ими апосля этого разговаривать?

– И меня обидели! – прокричал Соломатин.

– И Михея-покойника! – добавила Надежда Павловна. – Подонок, говорят, ты! Вот ведь как!

Тут неожиданно для всех за Романовых вступился до этого долго молчавший Дмитрий Егорович. Приказав жене попридержать язык и вообще идти на двор, напоить, наконец, теленка, сказал, что Михея сколь ни обзывай, мало не будет.

– О покойниках, конечно, плохо не говорят, но давайте, люди, начистоту – пережил он свой век. Пережил! Все, с кем пьянствовал, молодыми ушли, а он до семидесяти дотянул. И, по-моему, зря… Вот, к слову сказать, мои старшие братья – Петр с Сергеем. Пристрастились к вину и, чтоб не быть нам, младшим, в обузу, ушли из дома. Работать-то они уж толком не могли, а время было голодное. И тогда я – третий сын – стал в семье старшим. А став старшим, всех до единого человека на ноги поставил! И потом жил по совести. Так кто про меня чего плохого скажет? Ни у кого язык не повернется, будь я живой или мертвый. Ни у него! – старик показал пальцем на Романова-младшего. – Ни у него! – на Романова-старшего. – Ни у него! – на Романова-участкового. – Кому нечего стыдиться, тому и хулы бояться нечего. Я не подонок и не наглец!

Все согласно закивали. Игорь тоже кивнул. Потом набрал в легкие побольше воздуха и сказал, что Дмитрий Егорович, конечно, не наглец и не подонок, а дурак. Помолчал немного, ожидая, когда взрослые переварят услышанное, и принялся обстоятельно рассказывать о том, что слово «дурак» произошло от слова «другак», что значит «другой» – не первый и не второй сын в многочисленных древнерусских семьях.

Кровь схлынула с лица Дмитрия Егоровича. Он поднял моток веревки, сжал его так, что было слышно, как хрустнули пальцы, затряс им, еле сдерживаясь, чтоб не запустить в лицо подростка, потом резко развернулся на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом направился прочь от того места, где его обидели.

Всплеснув руками, Надежда Павловна бросилась вслед за мужем.

Площадь замерла и испуганно притихла.

К ногам Игоря подбежал серый, с тоненьким, как у крысы, хвостиком черный котенок. Потерся ухом о кроссовку, завалился на спину и, громко мурлыча, принялся купаться в пыли.

– Да уж. – Приподняв фуражку, Вячеслав почесал мокрый лоб. – Дела… Ну что ж… Все вроде сделал… кого надо, опросил, записал… Пора ехать…

– Домой разве не зайдешь? – жалобно спросила баба Саня.

– Домой? Нет, как-нибудь в другой раз.

– Кваску холодненького испить.

– В другой, мам. Некогда.

Поцеловав торопливо мать, Вячеслав направился к своему автомобилю. Перед тем как открыть дверцу, остановился, хмыкнул удивленно: «Это ж надо? Другой – другак – дурак» – и залез в кабину.

После отъезда участкового площадь быстро опустела. Ушли Соломатины, баба Вера. Борис Аркадьевич собрался было серьезно поговорить с Игорем о недопустимости подобного образа поведения, но вспомнил, что, кажется, забыл выключить электроплиту, и убежал домой.

– Ну а вы чего стоите? – спросила баба Саня Романовых. – Обидели человека почем зря, теперь глаза не знаете куда девать?

– Да не обижали мы никого, – начал Игорь.

Романов-старший цыкнул на сына. Посверлил злым взглядом и, дождавшись, когда тот опустит голову, обратился к Александре Николаевне с просьбой уделить ему несколько минут своего времени.

– Отчего ж не уделить? – ответила та. – Времени у меня много, я вроде еще помирать не собираюсь… Пойдемте ко мне в избу. Это рядом. Чего здесь стоять?

Они пересекли площадь. Прошли мимо дома Пичужкиных, притихшего, как почудилось Романову, при их появлении в глухой злобе, вошли в калитку небольшого аккуратного дворика и сели под отцветшей сиренью за деревянный столик с вкопанной в землю толстой ножкой.

Баба Саня принесла трехлитровую банку кваса. Разлила по стаканам и предложила отведать, пока холодненький.

– Пейте, не стесняйтесь!

– Спасибо. Жидкости в жару надо много, – с видом знатока заявил Игорь. – Для организма необходимо.

– Умный ты, – с уважением сказала баба Саня. – Только вот людей не любишь.

– Отчего вы так решили?

– Оттого, что себя слишком превозносишь. А кто вознесется высоко, упадет низко, так в святой книге писано. Вот дед Михей, коль уж о нем речь зашла…

Александра Николаевна на секунду замолчала, потом вздохнула и сказала, что не было в деревне человека, кому бы он навредил.

– Обругать мог, это да. Послать по матушке – тоже, а вреда еще никому не принес! Вот какой он был человек! Добрый.

– Так за что ж его тогда убили? – спросил Романов-старший.

Вытерев ладошкой капли пролитого кваса со стола, баба Саня пожала плечами.

– Да кто его убивал, сам, должно быть, сковырнулся.

– Да как он мог сковырнуться? Он что, совсем слепой был?

– И-и-и, милок! – протянула старуха. – Доживешь до наших лет, себя в зеркале не увидишь. Я вот надысь тоже чуть было не провалилась. Ведро опустила, нагнулась, хотела ведро подтянуть, а тут голова как закружится, как закружится – ну что ты! – хоть стой, хоть падай. Ладно, Димка рядом оказался. Схватил за подол – оттащил от греха подальше… А ты говоришь: как мог? Мог вот.

Романов вскочил из-за стола.

– Все равно не понимаю.

– Чего?

– Александра Николаевна! Дед Михей у вас сегодня самогонку покупал?

– А ты откудова знаешь?

– Я ему лично тридцатку давал… Так покупал или нет?

– Покупал. Ты только сыну моему, смотри, не сказывай, ладно?

– А он что, не знает?

Баба Саня бросила смущенный взгляд на Романова. Сказала, что знает и ругает ее за то всякий раз беспощадно.

– Чего, говорит, мам, тебе еще надобно? Дом – полная чаша, запасов – на войну хватит: и сахара полный чулан, и муки цельный мешок, и круп разных тьма-тьмущая. Всего вдосталь.

– А вы что?

– А что я? Винюсь. Не серчайте, мол, фон-барон, более не буду.

Романов засмеялся.

– А сами опять за старое?

– Да ты пойми, Вась, – горячо заговорила баба Саня. – Деньги на водку есть, грех жаловаться. Да только где ж ее взять? Не буду ж я, бабка, по телефону заказывать – стыд-то какой! – или, хуже того, сына просить привезти из райцентра. А без бутылки как в деревне обойтись? Чего подвезти, это ж я что, родному соседу деньги совать буду? Так он меня пошлет с этими деньгами куда подальше, у него самого их девать некуда. А бутылку дашь – возьмет, от Надьки в сарае припрячет да потом неделю будет ходить, поминать меня добрым словом. Вот оттого и приходится гнать… Хочешь, я тебя тоже угощу?

Не дожидаясь ответа, она вскочила из-за стола. Подобрала юбку и, быстро семеня ногами, убежала в дом. Вернулась, держа в руках бутылку без этикетки, две толстостенные граненые рюмки из непрозрачного стекла, редиску, перья лука и тарелку вареной колбасы с толстыми ломтями хлеба.

– Вот! – поставила на стол. – Овощи свои, натуральные, без капли химии. Давай за знакомство.

Только они выпили, как во двор вошла Надежда Павловна Пичужкина. Увидев Романовых, остановилась, поправила очки и хмуро бросила:

– Александра! Поди сюда!

– Чего?

– Поди, говорю! Сказать что-то надобно.

Александра Николаевна встала и подошла к соседке. Пошепталась о чем-то минуту-другую и, проводив ее за калитку, вернулась к столу.

– Ну что, давай еще по одной?

– Давайте.

Они выпили, закусили и снова налили.

– Все! Эта будет последняя, – заявила баба Саня. – Я больше ни-ни.

– Я тоже, – сказал Романов.

Он взял в руку рюмку. Посмотрел на свет и как бы между прочим поинтересовался, зачем приходила Надежда Павловна.

– Да низачем. Так. Платок искала. Спрашивала, не видала ли где.

– Какой платок?

– Серый в клеточку. Димка обронил где-то на улице, найти не может.

– Понятно… Ну, давайте, теперь помянем покойника.

Выпили. Баба Саня взяла с тарелки, которую ей вежливо придвинул Романов, редиску и спросила, о чем он хотел поговорить с ней.

– Да все о том же, – махнул рукой Романов. – О деде Михее.

– А чего о нем говорить? Отмучился, бедолага. Все.

– А вы видели?

– Чего?

– Как он отмучился? Как упал в колодец?

Баба Саня отрицательно покачала головой.

– Я во дворе была.

– А Пичужкина где в это время находилась?

– У себя, должно быть. Я, как его крик услыхала, сразу на улицу бросилась. Гляжу, нет его нигде. Подошла поближе, а тут…

– Что тут?

– Бутылку увидала.

– Кукую бутылку?

– Вот эту. – Всхлипнув, баба Саня указала пальцем на стоявшую перед ними бутылку самогона. – Что деду Михею дала. У колодца стояла.

Она замолчала. Подперла подбородок кулачком и, вытирая слезы, сказала, что брала с него деньги только затем, чтоб не таскался к ней каждый день, не докучал.

– Пока он тридцать рублев накопит, сколько времени пройдет? А так со двора бы, думаю, не уходил. Ночевал бы здесь.

– Понятно, – вздохнул Романов. – Значит, потом вы заглянули в колодец, закричали, и на этот крик выбежала Пичужкина… Так?

– Да.

– А до этого ничего странного не замечали?

– Да вроде нет.

– Нет, – задумчиво повторил Романов. – Ну что ж… нет так нет. Ладно… Пойдем дальше.

Приказав сыну подниматься, он первым встал из-за стола.

– А на посошок? – встрепенулась баба Саня.

Романов бросил испуганный взгляд на бутылку, из горлышка которой, возможно, еще совсем недавно отхлебывал дед Михей, и отказался:

– Хватит. Еще полдня впереди.

– Ну, смотри, как знаешь.

Баба Саня проводила гостей до калитки. Шепнув напоследок Игорю о том, что он прав: Дмитрий Егорович мужик хоть и правильный, но, между ними говоря, действительно малость придурковатый, – вышла на улицу и еще долго глядела им вслед.

Около колодца Игорь нашел серый в клетку носовой платок. Спросил: что с ним делать – использовать как тряпку для обуви или выкинуть обратно в траву. Отец внимательно осмотрел его со всех сторон и, небрежно сунув в карман, сказал, что, как только представится случай, вернет хозяину.

После ужина разговор зашел о сотовой связи и всем, что было связано с ней. Романов-старший пожаловался на плохую слышимость, Романов-младший – на недостаток средств на счете, Борис Аркадьевич – на низкое качество мобильных телефонов.

– Представляете! – сказал он. – Неделю назад Пичужкины купили себе «Никею» – дорогой аппарат! – а он возьми и сломайся.

– Когда? – быстро спросил Романов-старший.

– Что когда?

– Когда она сломалась?

– Вчера.

Романов замер. Потом, словно очнувшись, схватил со стола телефон Бориса Аркадьевича и протянул хозяину.

– Звоните Пичужкиным.

– Зачем?

– Звоните, звоните!

Недоуменно пожав плечами, Борис Аркадьевич набрал номер. Подержал телефон возле уха и передал Романову.

– Короткие гудки. Как и вчера.

Убедившись в том, что так оно и есть, Романов аккуратно положил телефон на место.

– Ну вот, кажется, и все, – прошептал он.

– Что все?

Не ответив на вопрос Бориса Аркадьевича, Романов встал из-за стола. Подошел к окну и, задумчиво глядя во двор, неторопливо заговорил сам с собой:

– О том, что меня облапошили с алмазами, слышали баба Вера с Надеждой Павловной Пичужкиной… К колодцу раньше всех прибежали баба Саня и та же Пичужкина…

– Они живут рядом, – вставил Борис Аркадьевич.

– Я помню… Между разговором об алмазах и гибелью деда Михея прошло не более двадцати минут, а главное… Телефон у Пижучкиных утром не работал. Вот что… И еще эта бутылка.

Сложив ладошки у груди, Борис Аркадьевич ахнул.

– Вы что? – спросил он. – Подозреваете Надежду Павловну?

Романов снова взял со стола телефон Бориса Аркадьевича. Протянул ему и приказал звонить Степану Дмитриевичу Пичужкину.

– Зачем?

– Передайте, что я, Романов Василий Сергеевич, просил сказать ему, что…

– Что?

– Что я все свои задачки решил и хочу завтра встретиться с ним, поговорить на эту тему… И еще скажите о том, что я нашел платочек его отца у колодца. Это все.

Борис Аркадьевич с решительным видом положил телефон на стол.

– Нет, не все! Объясните мне сперва, что вы задумали!

Романов с готовностью согласился рассказать все, что ему удалось выяснить по поводу пропавших алмазов и убийства деда Михея. Но с условием, что он, Борис Аркадьевич, честно ответит на два вопроса.

– Первый. От кого дед Михей узнал о том, что я ходил в лес за алмазами? И второй. Кому еще, кроме деда Михея, вы сообщили об этом… На первый вопрос, риторический, можете не тратить время, а вот на второй мне хотелось бы получить развернутый ответ… Итак, я жду.

Борис Аркадьевич удрученно покачал головой.

– Зря вы так со мной, Василий Сергеевич, – сказал он. – Зря.

После чего взял со стола телефон и направился к выходу. У двери сказал, что на пригорке телефон ловит лучше, и вышел за дверь.

На дворе тем временем сгущались сумерки. Солнце почти скрылось за горизонтом, и только его самый краешек – оранжевая шапочка с желтыми волосиками по краям – еще продолжал висеть на макушке почерневшего леса.

– А ты не боишься, пап? – встав рядом, спросил Игорь.

Не отрывая взгляда от окна, Романов-старший ответил:

– Боюсь.

– Тогда, может, не надо нам лезть в это дело?

– Может, и не надо.

Получив не тот ответ, на который рассчитывал, Игорь заерзал, стоя на месте.

– Ты уже знаешь того, кто взял алмазы? Да?

Романов потрепал сына по голове. Положил ладонь на плечо и, прижав к себе, сказал, что завтра все выяснится.

– Потерпи.

В комнату вошел Борис Аркадьевич. Положил телефон на стол и, стараясь ни на кого не глядеть, сказал:

– Степан Дмитриевич просил передать, что завтра лично прибудет в Зверёвку… Так что ждите.

* * *

Утром следующего дня Романовы вместе с Борисом Аркадьевичем направились к Пичужкиным. Вышли со двора, пересекли улицу, поднялись на пригорок и там с удивлением обнаружили, что на площади, которую им надо было пересечь, собралась вся деревня. Люди стояли, оживленно переговаривались, спорили о чем-то, а заметив Романовых, громко зашумели:

– Да вон они!

– Идут!

– Легки как на помин!

– Ну что, малец! – засмеялся дед Соломатин, хлопая Игоря по плечу. – Пришел сказать нам всю правду про нас, сиволапых? Кто мы такие есть на самом деле? Говори-говори! Про меня ты уж все сказал, про Дмитрия с Михеем-покойничком тоже, теперь давай про других!

– Да полно вам! – зашумели другие. – Не за тем собрались.

– Нет, я хочу знать! – уперся дед. – Кто такие Борис, Александра, супружница моя – Манька, – с этими словами он снисходительно погладил спину стоящей рядом Марии Ефимовны, – Надежда и Славка со Степкой.

– А что! – крикнул Дмитрий Егорович. – Забавно будет послушать!

Игорь смущенно улыбнулся. Потупив глаза, сказал, что рад бы выполнить эту просьбу, да, к сожалению, не может, поскольку совсем не знает людей, о которых идет речь.

– А я тебе скажу! – пообещал Соломатин. – Про каждого. Всю подноготню выложу… С кого начать?

Лейтенант Вячеслав Романов, стоявший рядом с невысоким худощавым пареньком в очках лет двадцати пяти, усмехнулся и посоветовал начать со своей жены, бабы Мани.

– А что? – согласился дед. – Можно и со своей.

– Токо попробуй, – сказала та.

– Манька у меня баба в общем неплохая, работящая у меня Манька. Сидит целыми днями дома, рукодельничает, следит за мной, чтоб я, значит, лишку не выпил…

– А не то сковородой больно бьет, – громко засмеялся Вячеслав.

– Ну, это ты, паря, брось, – возразил Соломатин. – Не было еще такого. Пошумит, да, а все больше молчит – в мать свою. Та тоже, бывало, как обидится на кого, так неделями могла не разговаривать.

– Все ясно. Дальше давай! – крикнул Дмитрий Егорович. – Про мою теперь!

– Про Надежду? Ну что… Ничего плохого про нее сказать не могу. Баба как баба. Аккуратная, строгая. За мужика своего держится: куды он, туды, значит, и она. Слабая только, мнения своего не имеет.

– Ну, это как сказать, – усмехнулся Дмитрий Егорович.

– Да что про нее говорить? – крикнула баба Саня. – Ты лучше про меня скажи!

– А что про тебя говорить? – пренебрежительно махнул рукой в ее сторону Соломатин. – Одно слово – баба-дура! Простая женщина, ни ума в тебе, ни хитрости.

– Это все?

– А Игорьку и того хватит, чтоб прочихвостить тебя в хвост и в гриву!

Не дождавшись от Соломатина новых слов, баба Саня дурашливо поклонилась ему в пояс.

– Ну, спасибо, кум! – сказал она. – Придешь ко мне еще за бутылкой. Я тебе припомню бабу-дуру.

Все засмеялись:

– Придет он, куда денется!

Соломатин довольно улыбнулся. Посмотрел на односельчан, вспоминая, кого еще не упомянул, и, остановив взгляд на парнях, нахмурился.

– Славка.

– Вот только скажи об нем что плохое! – пригрозила баба Саня. – Щас же прибью!

– А я что? Я ничто! – дед Соломатин сделал вид, что испугался. – Я нашу милицию очень даже уважаю. Она меня бережет…

– От жены со сковородой! – добавил Вячеслав и, словно призывая всех последовать его примеру, громко захохотал.

– Ну, бережет она нас или только наши денежки народные транжирит, это еще надобно разобраться, – строгим голосом ответил дед Соломатин. – Но от тебя, Славка, пользы людям – как от козла молока. Ей-богу! Вот что отец твой земли чурался, что ты. Ну, с отцом твоим, чучмеком, все понятно, ему на базаре стоять сподручней, чем пахать, но ты-то плоть от плоти нашенский, деревенский, чего на должность пошел? Жизни легкой захотел? А на земле кто работать будет, подумал?

Баба Саня терпела-терпела, но последних слов не вытерпела. Оттолкнув стоявшую на пути Надежду Павловну, подбежала к Соломатину и, гневно тряся кулачком, спросила, чего же это тогда его родные дети все как один в город подались.

– Что ж ты их-то, плоть от плоти своих, деревенских, к земле не приковал? Приказал бы: оставайтесь, мол, пашите, сейте! Чего к моему-то прицепился?

– А ты думаешь, я не говорил! – в ответ заорал дед. – Еще как говорил! Вожжами вдалбливал! Да только они ж умные все теперь. Им слова доброго поперек не скажи!

– Вот и молчи тогда!

– А ты мне рот-то не затыкай, не затыкай! Молодая еще рот-то мне затыкать!

– Да вот! Молодая я!

– Да вот! Я!

Поняв, что еще немного – и дед Соломатин с бабой Саней перейдут к оскорблениям, Дмитрий Егорович решительным движением рук развел их в стороны:

– Ну, хватит, хватит, все, успокоились! И закончили на этом. А то еще раздеретесь тут.

– Нет, ну почему же закончили, – раздался голос худощавого, похожего на студента-отличника паренька в очках. – Дядь Коль, обо мне еще ничего не сказал. А ведь хотел.

– Хотел! – подтвердил Соломатин. – И про тебя скажу, не испужаюсь!

– Интересно будет послушать.

– А вот мы сейчас глянем, интересно тебе будет али нет. – Старик повернулся к Игорю. – Запоминай, малец. Степкой его звать. Двадцать семь лет отроду, а ни дня не проработал: ни в колхозе, ни в леспромхозе – нигде. Даже в армию не ходил. Токо знал себе, учился, учился, учился. А когда учиться, видать, устал, подался в начальники над такими же, как сам, дармоедами.

– Да как это он ни дня не проработал?! – возмутилась Надежда Павловна. – Да как у тебя токо язык повернулся такое-то сказать? У него столько лет своя фирма! Он, почитай, полста человек кормит, поит, одевает. Руководит ими! Это что, по-твоему, не работа?

– Это?! Работа?! Да ты что, Надька, окстись! Какая ж это работа – руками-то водить? Эдак и я могу. А покажешь, так и Манька моя научится, чать не глупее прочих.

– Ну, это ты, Петрович, загнул, – усмехнулся Дмитрий Егорович. – Это ты зря.

Дед Соломатин сам почувствовал, что сболтнул лишнего. Смущенно прокашлялся в кулачок и, пожав плечами, сказал, что загнул не загнул, а работать из молодых нынче никто не хочет.

– Ну, в общем, коли что не так, не серчайте… А об остальном вам теперь пущай Игорек докладывает, он у нас правду-матку рубить мастер.

Взгляды всех людей с Николая Петровича Соломатина плавно перетекли на Романова-младшего.

Романов-младший прокашлялся и, готовясь к выступлению, переступил с ноги на ногу.

– Ой, что сейчас будет! – раздался чей-то жалобный голосок.

– Прошу тебя, – прошептал Романов-старший, – не надо.

– Предлагаю, – сказал Игорь, – начать с простого, с Бориса Аркадьевича и бабы Мани… Значит, так. Он – это шельма, то есть плут и обманщик. Она – эта… как ее?.. Мымра!

Пичужкины, а за ними и все остальные, включая Соломатина, грохнули со смеху.

Испугавшись, что добром это не кончится, Романов закричал, что мымрой народы коми называют угрюмого человека.

– А у нас, русских, еще и домоседа! В общем, ничего обидного!

Давясь от смеха, Соломатин замахал на него ладошкой, дескать, не оправдывай ее, не надо.

– Мымра – она мымра и есть! Хоть в доме, хоть в коми! В точку попал!

Подождав, когда смех стихнет, Игорь сказал, что с остальными будет чуточку сложнее.

– Давай-давай, не трусь, – подбодрил его Дмитрий Егорович. – Что там у тебя припасено про Надьку мою?

– Про Надежду Павловну?

– Да, да! Про нее.

– Ничего особенного. Она лох. Или, точнее сказать, лохиня.

Никаких особых эмоций это заявление Игоря не вызвало. Мужчины переглянулись и недоуменно пожали плечами.

Игорь хотел что-то добавить к сказанному, но отец перебил его. Обращаясь Надежде Павловне, так, словно это филологическое недоразумение произошло по его вине, сказал, что слово «лох» возникло от глагола «облоховиваться».

– Это слово много лет назад служило для описания состояния потерявшего силу лосося, сносимого рекой после нереста. То есть в первоначальном варианте под ним подразумевалось существо, плывущее по течению, потерявшее жизненную силу.

– Ну, это понятно, – согласно кивнул Дмитрий Егорович. – Откуда в нас теперича сила. Одна немощь… А Санька кто у нас будет?

– Александра Николаевна? – переспросил Игорь. – Подлец. То есть подлая женщина.

Соломатин тут же засмеялся, но, увидев, что его никто не поддержал, нахмурился.

– Объясни, – потребовал он.

Романов-старший и в этот раз не дал ответить сыну. Отодвинув его в сторону, сказал, что Игорь имел в виду то, что польское слово «подлец» до недавнего времени являлось в России синонимом незнатности происхождения, которое в современной интерпретации звучит как «простой рабочий человек».

– Вот… А поскольку вы, Николай Петрович, охарактеризовали Александру Николаевну как женщину весьма простую, то Игорь, на мой взгляд, достаточно точно, хотя и не совсем корректно, назвал ее сами слышали как.

– Ну и правильно, – недолго подумав, согласился Дмитрий Егорович. – Все мы простые люди. Родились простыми и помрем попросту, без затей… Ладно! Дальше кто?

Соломатин подсказал:

– О Славке еще ничего не сказано.

Дмитрий Егорович велел ему помолчать. После чего кивнул Игорю:

– Давай.

– Я долго думал, – начал Игорь, – какому слову больше всего соответствует характеристика, которую дед Николай дал дяде Славе. И пришел к мысли, что это… – тут он сделал длинную паузу, во время которой не мог оторвать взгляда от устрашающе открытой дверцы милицейского воронка, припаркованного рядом с черным джипом, и тихо произнес: – Ублюдок.

Вячеслав чуть не бросился на подростка. Пока его бывшие односельчане, опустив глаза, шумно сопели, он стоял как на иголках и безуспешно пытался пристроить кулаки. То совал их в узкие карманы, то складывал за спиной, то разжимал, как камикадзе разжимает чеку гранаты за секунду до того, как броситься на врага, а разжав, тщательно поправлял дрожащими пальцами китель. Наконец собрался с силами и сказал:

– Баб Вер. Ты, помнится, вчера резиновую дубинку спрашивала? Так иди возьми, она у меня заднем сиденье лежит. Только смотри не сломай.

Романов-старший воскликнул: «Послушайте!», но тут кто-то, не выдержав, прыснул со смеху, и все стоящие на площади, за исключением Александры Николаевны и ее сына Славика, захохотали.

– Послушайте же меня! – громко, во весь голос, повторил Романов. – Ничего смешного в этом нет! Слово «ублюдок» нехорошее, грубое! Раньше так называли потомство домашнего скота от межвидового скрещения! Потом им стали обзывать байстрюков! А сегодня им пользуются полуграмотные малолетки вроде моего придурка, чтобы задеть человека, рожденного от родителей разных национальностей!

Обиженно надув губы, Игорь сказал, что, во-первых, никого не собирался задевать, а во-вторых, никакой он не придурок.

– А кто ты? – еле дыша от душившего ее смеха, прохрипела баба Вера.

– Идиот.

Баба Вера и все остальные схватились за животы.

– Идиот!

– Нет, ну что он творит! Что творит!

– А в чем разница-то? Ой, не могу!

Сохраняя сосредоточенное выражение лица, Игорь объяснил, что придурок – это тот, кто находится при дураке, как тетя Надя при дяде Диме, а идиот, по-гречески, – это тот, кто не принимает участия в политической жизни города.

– Вот… Я не принимаю участия в голосованиях, потому что еще маленький и, значит, идиот.

Соломатин замахал на него руками:

– Все, хватит! Молкни! Не могу больше.

Игорь удивленно пожал плечами: дескать, как хотите, дело ваше, и спросил, означает ли это то, что он может не говорить, кто такой дядя Степан.

– Нет! – перестав хохотать, рявкнул Соломатин. – Вот об этом надо сказать непременно!

– Да! – поддержала его баба Саня. – Ишь, какой хитрый выискался! А ну давай, говори живо!

На площади стало тихо. Все смотрели на Игоря, ожидая, каким будет его последнее слово, в то время как он сам, довольный тем, что поездка в милицейском воронке ему, по всей видимости, уже не грозит, смотрел на Степана, как антрополог на останки неизвестного науке человекообразного существа перед тем, как перемыть его косточки.

– Я полагаю, – сказал он, больше чем надо протянув букву «ю», – самое подходящее слово для него – «негодяй».

Площадь несколько секунд ошарашенно молчала, примеривая к Степану данный эпитет. Потом зашумела и снова затихла, стоило старшему Романову поднять руку.

– Подождите, ничего не говорите! – крикнул он. – Это совсем не то, что вы сейчас подумали! Негодяй – в данном контексте не характеристика моральных качеств человека! Это, если хотите, медицинский диагноз!

Не успели люди раскрыть рты, чтобы снова расхохотаться, как Романов-старший, торопливо проглатывая звуки, добавил, что этим словом два века назад в России именовали, причем чуть ли не официально, не годных к воинской повинности мужчин.

– Слышите, что я вам говорю? Не годных!

– Это каких же? – уточнил Соломатин. – Больных и чахоточных?

– Да! Больных, чахоточных, плоскостопных и прочих, не подлежащих рекрутскому набору!

– А! Ну, это совсем другое дело! А мы-то, грешным делом, думали, что он…

– Что он?! – Не дав договорить, Дмитрий Егорович грубо оборвал Соломатина. Угрожающе сжав кулаки, спросил: – Что вы там еще подумали? Ну!

– А мы подумали, что он годяй! То есть к службе годный, но временно отлынивающий!

Тут уже все, включая Пичужкиных, снова расхохотались. Похлопали друг друга по спинам, как бы предлагая забыть все плохое, что между ними случились, обменялись мнениями по поводу слова «негодяй», потом вспомнили, зачем собрались, и повернулись к городским Романовым.

– Ну что? – подождав, когда на площади станет тихо, спросил Степан. – Посмеялись, пошутили, теперь давайте о деле… Зачем вы меня позвали, Василий Сергеевич?

Не зная, с чего начать, Романов-старший почесал висок.

– Он считает, что деда Михея убили, – громко сказал Вячеслав.

Степан удивленно вскинул брови.

– Правда?

– Да. Говорит, не мог он идти и упасть в колодец.

– Почему не мог? Ну, идти и упасть, положим, действительно не мог, а вот стоять рядом и свалиться – запросто. Он же, я слышал, был пьян?

– Так и я ему о том же!

Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что дело не в том, мог или не мог, а в том, что все ему здесь лгут.

Степан и Вячеслав удивленно переглянулись.

– Кто вам лжет? – спросил участковый.

– Все. Борис Аркадьевич, баба Саня…

Презрительно махнув на него рукой, баба Саня крикнула, что много чести обманывать его.

– Кто ты такой есть? Брошенка!

– В чем она вас обманула? – спросил Вячеслав. – Можете сказать?

Романов сказал: во всем.

– А конкретно?

– Конкретно? Пожалуйста! Александра Николаевна сказала, что продала деду Михею бутылку самогона! Так?

– Эх! – вздохнула та. – А ведь обещался не сказывать. Мужики нынче пошли хуже баб, ей-богу.

– Мама! – повысил голос Вячеслав. – Отвечай на вопрос. Так?

– Ну, так. Ну, попросил меня человек. Что ж ему теперь, отказать? Или мы уж не люди, не понимаем, каково ему апосля вчерашнего?

– Потом вы угостили меня самогоном из этой бутылки, – продолжал Романов. – Так?

Отвернувшись, баба Саня сказала: знала б она, что он за человек, рядом бы не села – не то чтобы угощать.

– А теперь скажите: как эта бутылка оказалась в вашем доме?

Баба Саня, казалось, не поняла вопроса. Она на секунду задумалась и, раскрыв ладони, сказала, что принесла ее самолично в этих вот руках.

– Как? – повторил Романов. – Если вы сами рассказывали о том, как, услышав крик деда Михея, выбежали на пустую площадь, где нашли бутылку, из которой мы с вами потом пили. Затем вы заглянули в колодец и закричали. На ваш крик выбежала Надежда Павловна Пичужкина. Затем вы еще раз закричали и прибежали мы: Дмитрий Егорыч, я и Игорь. Затем приехал ваш сын Вячеслав. Он осмотрел место преступления и ничего не нашел – бутылки не было ни у колодца, ни у вас с собой.

– И что это, по-вашему, значит? – спросил Степан.

Романов сказал: это значит, что либо бутылку Александре Николаевне принесли до того, как она выбежала из дома, либо на площадь она выбегала не один раз.

– Но в любом случае: картина прорисовывается совсем не такая, какую вы мне нарисовали.

– Постой, постой! – перебила баба Саня. – Ты это к чему, не пойму, клонишь? К тому, что это я, по-твоему, деда Михея подтолкнула? Да?

Махнув на нее рукой, Романов сказал, что она, Александра Николаевна, лгать как следует не научилась.

– Что уж тут говорить о таком серьезном деле, как заранее спланированное убийство… Нет. – Он перевел взгляд на Дмитрия Егоровича. – Тут мужская рука чувствуется.

– Моя? – Дмитрий Егорович ткнул пальцем себя в грудь. – Ты, парень, рехнулся?

Романов вынул из кармана серый в клетку носовой платок.

– Ваш? – протянул ему.

– Ну, мой.

– Я нашел его у колодца. Как он там оказался?

Дмитрий Егорович вырвал платок из рук Романова. Хмыкнул заложенным носом и, сунув в карман, сказал, что обронил его, когда лазил в колодец.

– Значит, это не вы убили? – спросил Романов.

Вместо ответа старик схватил лежащий рядом сломанный черенок лопаты. Сделал резкий шаг в его направлении и, замахнувшись, сказал, что никого доселе не убивал, но убьет, коли он тотчас не заткнет свою поганую пасть. Славик со Степаном бросились к нему. Не дожидаясь, когда его начнут хватать за руки, Егорович отбросил обломок черенка в сторону и, всем своим видом демонстрируя спокойствие, вернулся на место.

Романов вытер пот со лба.

– Хорошо, – сказал он, обращаясь к Степану. – Тогда это вы убили.

– Я? – нарочито удивленно ответил тот. – Да меня здесь неделю не было!

– Опять вранье.

– Неужели?

– Да. Ваша мама, Надежда Павловна, сказала вчера при всем народе, что разговаривала с вами за два часа до убийства.

Надежда Павловна воскликнула:

– Ну да! Мы разговаривали, но только по…»

Тут она вспомнила, что по телефону говорить не могла, так как он не сломался. Опустила голову и, пролепетав что-то об Александре, у которой телефон всегда работает, всегда с собой, замолчала.

– Ну хорошо, – согласился Степан. – Я действительно был здесь вчера. Но это ни о чем не говорит. Я не убивал деда Михея. Зачем мне его убивать? Он сам себя убил.

Романов в ответ недовольно поморщился и сказал, что причина убивать деда Михея, и причина весьма веская, у него была.

– Не хотел говорить об этом при всех, но, как видно, деваться некуда…

Он посмотрел на участкового Славку, стоявшего чуть сбоку от него. Вздохнул и сказал, что дед Михей поплатился своей жизнью за то, что хотел раскрыть тайну, которую семья Пичужкиных хранила много лет. После чего повернулся к людям, напрягшимся при этих словах, и рассказал все, что знал об алмазах с разбившегося самолета.

Реакция стариков на рассказ потрясла Романова. Он думал, что они, узнав о присвоенных Пичужкиными несметных сокровищах, возмутятся, возбудятся, поднимут шум и гам. Но они молчали. Сосредоточенно смотрели на него, как смотрят на безнадежно больного человека, и, казалось, чего-то ждали.

– Вы что? – прошептал Романов. – Что с вами?

Первым заговорил Соломатин. Голосом, в котором слышалась то ли жалость, то ли усталость от событий последних минут, спросил:

– Ты что же думаешь, Степка забрал их?

– Ну да… А разве нет?

Дед Соломатин отрицательно и опять с какой-то непонятной жалостью медленно покачал головой: нет.

– Тогда кто? Вы?

– И не я.

– Баба Вера?

– Ну что ты.

Романов пробежался взглядом по лицам людей: бабы Веры, Вячеслава, Александры Николаевны, Бориса Аркадьевича… И только поглядев на Дмитрия Егоровича, догадался, что алмазы, о которых грезил последние четыре месяца, забрали не Пичужкины, не Соломатины, не его дальние родственники Романовы и даже не баба Вера, в ушах которой сверкали бриллиантовые сережки…

– Это все вы, – прошептал он. – Вы все. Вы нашли их и поделили. Как же я, дурак, сразу не догадался.

– Ну уж если говорить начистоту, – усмехнулся Степан, – не они нашли их, а я.

– Да! – подтвердила Надежда Павловна. – Он! Нашел, пришел и всем все рассказал. Вот у меня какой сын!

– Другой бы все себе заграбастал, а Степка нет, – добавил Дмитрий Егорович. – Всем поровну разделил.

Романов усмехнулся:

– Ну да. Жалко, дед Михей этого не слышит. Уж ему бы, полагаю, нашлось что сказать по этому поводу.

– Дед Михей чмо! – ответил Степан. – Он свои миллионы роздал дочерям, но даже этим не смог заставить полюбить себя. Все остальное пропил. Причем чем больше пил и чем меньше у него оставалось денег, тем чаще обвинял меня в том, что я его обманул.

– А вы его не обманули?

Смерив Романова презрительным взглядом, Степан сказал, что если бы он хотел кого-то обмануть, то сразу бы взял все себе.

– Кто бы об этом узнал? Алмазы нашел я. Вынес из леса тоже я, правда, вместе со Славкой. Каналы сбыта нашел опять-таки я. Договаривался с покупателями я. Думал, как обезопасить себя и товар снова я. А дед Михей, как и все остальные, только деньги в пакетиках от меня получал.

– И все же не стоило убивать его.

– Он сам себя убил, – повторил Степан. – И сам себе вынес приговор.

Широко и криво улыбнувшись, Дмитрий Егорович спросил Романова, чего это он о нем так печется.

– Ты б о себе побеспокоился. У него-то уж ни в чем нужды нет.

– Да, – подтвердил Степан. – Беспокоиться о людях надо, пока они живы. Потом поздно.

Услышав эти слова, Романов мысленно ахнул. Еще утром он не боялся ни Пичужкиных, ни кого другого, поскольку все они знали о том, что за его спиной стоят люди из областного ГУВД, которые в случае чего все тут перевернут вверх дном. Но то Пичужкины. А тут вся деревня. Однажды они смогли схоронить тайну – тайну похищенных алмазов, а значит, могут схоронить и его с сыном.

Романов осмотрелся. То, что он увидел, его испугало.

Прямо перед ним, широко и криво ухмыляясь, стоял Дмитрий Егорович. Справа, отрезая путь к отступлению, – хмурый Славка, слева толпа старух – баба Вера, баба Маня, Надежда Павловна и чуть позади – Борис Аркадьевич.

Степан тем временем направился к своему джипу.

– Вы чего, земляки? – прошептал Романов.

– Ничего, – кивнул в сторону сына Дмитрий Егорович. – Сейчас увидишь.

Пичужкин-младший открыл багажник джипа. Посмотрел, что там творится, переложил с места на место ведро, скомканный пакет и вынул короткоствольное ружье.

– Дмитрий Егорович, зачем? – еще тише прошептал Романов.

– Затем, что все должно быть по совести.

– По какой совести?

Степан положил ружье на пакет. Нагнулся ниже и вытащил из багажника тяжелую дорожную сумку. Взял ее в другую руку и, подойдя к Романову-старшему вплотную, поставил у ног.

Сказал:

– Это вам.

– Что это?

– Ваша доля.

– Доля?

– Да. Удивлены?

– Я не понимаю…

– Забирайте. Алмазы я нашел восемь лет назад, когда была жива ваша бабушка – Евдокия Никитишна. Она, если так можно выразиться, состояла членом нашего закрытого клуба алмазовладельцев. Правда, денег она не успела получить, но обязательства перед ней остались. – Степан ткнул носком туфли сумку. – Вот они. Я все сохранил.

Романов в ответ хотел что-то спросить, что-то сказать, но мысли, самому еще не совсем ясные, никак не хотели складываться в членораздельную речь. Обращаясь к Степану, он выдавил из себя лишь: «А почему…» – и умолк.

Степан, так, словно состояние Романова не стало для него неожиданностью, снисходительно улыбнулся. Спросил, что он хочет узнать.

– Почему я не отдал эти деньги раньше?

Романов согласно кивнул: пусть так.

– Потому что, во-первых, вы, насколько мне известно, не единственный наследник бабы Дуси. У нее еще есть внучка в Тамбове. А во-вторых, если бы не сложилась ситуация, подобная нынешней, я бы еще долго не знал, как поступить.

– А в чем проблема? – выдавил из себя Романов.

– В безопасности. Где гарантия, что вы, получив деньги, не растрезвоните о найденных мной алмазах? Поэтому я решил положиться на случай, и вот… как видите, он не подвел – представился. Так что давайте забирайте свои деньги, обещайте, что никому не расскажете об их источнике, и возвращайтесь к себе в город.

Покачав головой из стороны в сторону, Романов сказал: нет.

– Почему?

– Не могу. На них кровь деда Михея.

– Я вам еще раз повторяю, – повысил голос Степан. – Он сам убил себя!

– Нет.

Над площадью нависла тишина. Десять пар глаз были направлены на Василия Романова, и каждая из них, казалось, мысленно уговаривала взять деньги.

– Значит, нет? – переспросил Степан.

– Нет.

– Хорошо.

Подняв с земли сумку, Степан поставил ее у ног Игоря.

– Ты следующий наследник бабы Дуси. Деньги твои.

Опустив голову, Игорь молчал.

– Будешь брать?

Игорь молчал.

– Будешь?!

Игорь молчал.

– Послушайте! Мне ведь скоро надоест вас уговаривать.

– Игорек, бери! – крикнул, будто камень швырнул в него, дед Соломатин.

– Бери, идиот! – закричала баба Вера. – Не будь лохом!

Игорь повернулся лицом к отцу. По его щекам текли слезы.

– Папа, извини меня. Я не могу…

– Чего, сынок?

– Я не могу не взять их…

– Почему?

Игорь кулаком вытер мокрую щеку. Судорожно вздохнул и сказал, что мама еще не говорила ему, но он знает – слышал телефонный разговор, – что отчим собирается уходить от них.

– И как мы тогда будем жить? Что есть, на что одеваться?

– Но это неправильно, сынок.

– Я понимаю… А ты сможешь нас содержать? Сможешь? Скажи да, и я пойду, положу эти деньги на могилу деда Михея. Сможешь?

Романов покачал головой из стороны в сторону. Обнял Игоря за плечо и, прижав к себе, сказал, что все понимает.

– Ты уже взрослый… так что делай как считаешь нужным.

– А ты не будешь меня презирать? Нет?

– Нет. Только учти: эти деньги счастья вам не принесут.

– Одни только деньги еще никому не принесли счастья, – сказал Степан. – Уж вы поверьте мне, не единожды миллионеру.

С этими словами он поднял с земли сумку. Передал Борису Аркадьевичу и велел отнести к «Нексии».

Борис Аркадьевич покорно взял. Повесил за лямку на плечо и потащился в горку вслед за медленно покидавшими площадь Романовыми.

Подойдя к дому, Борис Аркадьевич окликнул их:

– Василий Сергеевич! Игорь!

Романов-старший обернулся.

– Василий Сергеевич! Я должен вам все объяснить…

– Не надо.

– Нет, надо! Послушайте меня! Когда Евдокия Никитишна умерла, я остался один: больной, без денег, без еды, без одежды. И тогда все эти люди, – при слове «люди» старик махнул рукой в сторону площади, – мне помогли. Вспахали огород, поделились семенами, привезли дрова. А когда пришла первая партия денег, выделили из доли Евдокии Никитишны весьма приличную сумму для того, чтоб я подправил вашу избу и себя прокормил, пока пенсию не перевел. Ну как, скажите, после этого я мог ответить им неблагодарностью?.. Так что не обижайтесь на меня Христа ради за то, что был для вас чужим среди своих. Я иначе не мог.

– Я понимаю, – ответил Романов-старший. – Они, должно быть, по-своему, неплохие люди.

– Они сволочи! – сказал Игорь.

– Сволочи? – удивился отец. – То есть сволоченный в кучу мусор? Ты это имеешь в виду?

– Нет! Я имею в виду то, что они просто сволочи!

Ничего не говоря, Романов-старший открыл багажник. Поставил в него дорожную сумку с деньгами. Закрыл. Посадил сына на переднее сиденье, пристегнул ремнем безопасности, сел за руль. Нажал на педаль акселератора и погнал автомобиль вдоль вымершей улицы Зверёвки.