Княгиня Агафья металась по горнице и возмущённо кричала на Всеволода-Кирилла:

– Как вы могли на том княжеском снеме со своим Давидовичем молчать?! Ни слова в защиту нашей сестры не сказали! Сидели, как будто воды в рот набрали! И отец! Как так можно?! С родной дочерью!

Всеволод-Кирилл молчал, презрением светились его чёрные греческие глаза. Чуть прищурившись, с явным неодобрением слушал он гневавшуюся супругу. Бывшие здесь же Ингеборг и Миролюба заливались слезами. В углу горницы Ариадна и вдовая княгиня Федосья о чём-то тихо шептались.

«Раньше, когда отправил Мстислав Ксению в ссылку, так себя не вела. Ну, сказала пару слов укоризны, и только. А тут словно с цепи сорвалась», – думал князь о жене, недовольно кусая уста.

Оборвав сетования Агафьи, промолвил спокойным голосом:

– Если бы мы тогда воспротивились, тоже бы теперь или возле Мосула под стрелами арабскими обретались, или по соседству с твоей сестрой лежали.

Утихла немного Агафья, опустилась на лавку возле печи, приструнила Ингеборг и Миролюбу:

– Довольно вам слёзы лить! Соберусь, к отцу поеду! Всё ему выскажу!

– Крут отец твой! Может и в поруб тебя бросить! – заметила княгиня Федосья. – Остереглась бы, Агафьюшка!

– Ничего он мне не сделает! – решительно заявила Агафья, поднимаясь с лавки. – Заутре же и соберусь, велю возки закладывать.

– Я с тобой, – промолвила тихо Ингеборг.

– И я с вами, – вытерев слёзы и высморкавшись, добавила Миролюба.

– Охрану вам выделю. Только не разумею, что вы князю Мстиславу скажете? Он без вас всё решил, – Всеволод-Кирилл пожал плечами.

…Агафья и узнавала, и не узнавала отца. Сильно постаревший, сгорбившийся, с лицом серого землистого цвета, выглядел князь Мстислав явно нездоровым.

Выслушал сетования дочери спокойно, не гневался, будто понимал, что с Ксенией перегнул палку.

Сказал после недолгого раздумья:

– Должна была бы Ксения уговорить мужа своего и свёкра идти с нами вместе на половцев. Ну, не сумела бы коли, так мне бы грамоту отписала. А она вместях со Всеславичами смеялась над повелениями моими. Мол, сам, отче, с сими погаными управляйся. Не наша то забота! Мы в стороне! Вот гнев меня и охватил!

– Всё одно, немочно тако деять было, отче! – воскликнула Агафья.

Ингеборг вторила младшей сестре:

– Воистину.

Мстислав усталым взглядом окинул обеих дочек и сказал вдруг:

– А ты у меня молодец, Агафья! Гляжу, во всяком деле своё слово имеешь, своё разумение. Тако и надо. Чтоб и муж твой тебя слушал! Наш в тебе, Мономахов корень! Не жалею я, что за Ольговича тебя отдал! Не послушной рабой ему ты стала, но княгиней настоящей! Как Ольга, как прабабка моя Ингигерда, супруга князя Ярослава! И, думаю, не раз ещё ты Кира от ссоры с сыновьями моими убережёшь! А тебе, Ингеборг, тако скажу. Сын у тебя, сына воспитывай, сына держись. Чует сердце моё, достигнет твой Вальдемар многого!

Умолкли молодые женщины, не знали они, что ответить отцу. А великий князь заключил:

– Помните, что я вам тут сказал. И судьбы несчастной Ксении не повторите!

Мстислав перекрестил обеих дочерей и велел им возвращаться в Чернигов.

Когда уже ехали сёстры в возке по мосту через Днепр, Агафья сказала:

– Странно как-то отец говорил. Как будто прощался с нами.

Ингеборг пожала плечами и ничего не ответила.

Выл вослед возкам свирепый ветер. Стояла суровая предзимняя пора. Пока на Руси царил мир, и не ведали, не догадывались люди, что держится мир этот на одной лишь воле уставшего от державных забот больного человека.