В разгар лета возвратилось из дальнего похода русское воинство во главе с князем Мстиславом, без труда одолев и отбросив далеко от рубежей Русской земли, за Волгу и Яик, половецкие орды.

Шли конные и пешие ратники, везли на возах богатую добычу и пленников, шли бодро. Восторженно встречали воинов жители приграничных сёл и малых городков-крепостей, славили князя, его дружину и прочих принявших участие в походе воинов из разных волостей. Кияне, переяславцы, черниговцы, туровцы, смоляне – все удостоены были похвалы и добрых слов. На пирах гусляры воспевали подвиги храбров, в основном, правда, были то старые песни прежних времён. Ныне сопротивления русам почти не было. В Поднепровье бесславно окончил дни свои некогда свирепый хан Боняк, сыновья его разбрелись по дальним степям кто куда, а немолодая главная супруга его, ханша Сарыкиз, угодила в полон. Везли её в крытой юрте переяславские отроки, рассчитывали на щедрый выкуп.

Ханы Всташ и Бора перекочевали далеко на север, к границам Рязанской земли, в лесостепные области; Сарчак и Атрак, сыновья покойного соратника Бонякова, Шарукана Старого, ушли за Яик, опасаясь новых нападений со стороны Мстислава и его братьев. Степи причерноморские были очищены от многочисленных вооружённых до зубов орд, совсем малое число мирных скотоводов и рыбаков осталось проживать на берегах Дона и его притоков.

Цели своей князь Мстислав здесь достиг, завершил он успешно начатое без малого тридцать лет назад по воле покойного своего отца, Владимира Мономаха, наступление на половцев.

Ехал пятидесятитрёхлетний владетель Киева впереди войска на статном богатырском коне вороной масти, гордо держал голову. Алое корзно колыхалось за спиной под лихим степным ветром, голубой кафтан лунского сукна отливал золотыми нитями по подолу, вороту и рукавам, верх шапки с меховой опушкой украшали серебристые кресты.

Вроде бы всё удалось свершить Мстиславу, всего он достиг, но на душе почему-то было тревожно. Натянуто улыбался он, слушая хвалебные речи бояр, купцов, простолюдинов, а сам чувствовал, что всё вокруг непрочно и одной его волей и держится.

Младшие сводные братья, Юрий и Андрей, давно стали чужими, явно не ладят они с Мстиславовыми сыновьями, и, если б не его воля, наверное, давно передрались бы между собой из-за малых уделов. Ольговичи хоть и послушны покуда, но, чуял Мстислав, вынашивают свои планы. Вспоминал великий князь, как однажды во время похода пробрался в шатёр к нему один старый торчин и сообщил, что боярин Семён Путятич и союзный печенежский хан Сулду тайно посылали своих людей в станы Всташа и Боры. Не случайно сии ханы, избежав столкновения с русами, ушли далеко к берегам Оки.

Вызвал Мстислав к себе обоих, и Семёна, и Сулду, но те отбрехались – лжа, мол, поклёп. Хотят половецкие ханы стравить нас между собой, к своей выгоде. Да и старика того не нашли, хоть и искали повсюду его Мстиславовы лазутчики-сакмагоны.

И ещё. Как только вспоминал князь Мстислав про Полоцк, гнев охватывал, аж дышать трудно становилось. Клялся сам себе, что расправится окончательно и бесповоротно с лихим крамольным Всеславовым племенем.

Завиднелись впереди Киевские горы. Колокольным звоном встретил стольный город своего князя и его сподвижников.

– Слава князю Мстиславу!

– Мстислав Великий! – раздавались отовсюду приветствия.

Молодая супруга, Любава Дмитриевна, встречает его на всходе, служанки выносят к нему крохотную, недавно родившуюся дочь Евфросинью, все рады, счастливы, княгиня плачет от избытка чувств, уронив голову ему на грудь.

Поцеловал скупо, отстранил, скрипя половицами. Прошёл в горницу, дал переодеть себя слугам, расположился на стольце, вызвал гридней, приказал звать воеводу Ивана Войтишича.

– Седьмицу отдыха даю, не более! – объявил великий князь воеводе. – Поведёшь дружину на Полоцк. Захватишь всех троих Всеславичей, а также обоих сыновей покойного Рогволода. Да, и дочь мою Ксению с зятем Брячиславом не позабудь! Всех в цепи – и в Киев, ко мне на двор! Судить сих отметчиков буду судом княжеским!

– Не круто ли, княже великий? – вопросил осторожно воевода.

Мстислав грохнул кулаком по подлокотнику стольца.

– Довольно на сих лиходеев любоваться! Получить должны своё!

– А дщерь твоя? Может, пожалеть её?

– Да она первая крамолу ковала! Во всём сторону Всеславичей держала!

Лицо Мстислава стало багровым от гнева.

Не желая более спорить, Иван Войтишич с поклоном удалился.

Снова скакали оружные ратники, снова пыль стояла столбом, снова кровь лилась на Полочанщине. И вороны чёрные кружили в небесах, чуя лакомую добычу.