В походе на Стрежев Ивору принять участие не довелось. Дома ждали его иные дела. Часть угодий своих, в том числе и дворы вблизи Переяславля, пришлось продать. Мать, боярыня Ольга, плакала, вспоминая, как счастливо жила здесь вместе с покойным отцом. У самого Ивора тоже ком стоял в горле. Вот тут, посреди двора рядом с боярским теремом, отец впервые посадил его на коня, тут учился он владеть мечом, а неподалёку на берегах речки со сверстниками ловил рыбу и выгуливал скакунов. Отсюда уезжал он и в первую свою поездку в далёкий Ростов, сюда возвращался каждый раз из походов и поездок. Но, увы, в жизни всё часто и непредсказуемо меняется. Одному Богу ведомо, как дальше пойдёт и чем продолжится путь любого человека на этой грешной земле.

Взамен купил Ивор вместе с Павлом угодье на берегу Десны, к северу от Дебрянска. Сюда же переселились многие боярские холопы и закупы[190]. Земля, конечно, была хуже, чем на Переяславщине, однако народ радовался – на беспокойном пограничье только и жди набегов лихих кочевников или разоров от межкняжеских распрей. Вокруг усадьбы шумел лес, но люд понемногу обустраивался. Вырубали деревья, выкорчёвывали корни, сжигали, стали разрыхлять мотыгами освобождённые от леса участки – лиады. Работали все вместе, общиной – вервью, ибо в одиночку со столь тяжёлым делом было не управиться.

Ивор с Павлом не оставались в стороне, порой трудились на земле вместе с крестьянами. Тут и становилось понятным молодому боярину, сколь тяжек и непрост удел земледельца.

Не случайно пахаря на Руси звали ратаем. От исхода полевых работ всецело зависела жизнь человека, равно как от исхода битвы с врагом – будущее твоё.

О Юдите и коварстве Владимирко Ивор более не вспоминал. Горестно было на душе, оно понятно, но, во-первых, потерял он Юдиту ещё раньше, а во-вторых, мерзкие дела сына Володаря, по большому счёту, его самого и его близких касались мало.

Хозяйством в новом купленном доме распоряжались мать и сестра Татьяна. Последняя с годами превратилась в писаную красавицу, да к тому же одевалась, как и полагалось знатной боярыне. И нравом своим Татьяна во многом повторяла мать – такая же была деловитая, властная и решительная. Младшая сестрёнка, Евфимия, смотрелась рядом с ней какой-то маленькой мышкой. Впрочем, стукнуло девице уже шестнадцать, пора бы и замуж идти.

В один из зимних дней в ворота усадьбы Ивора постучался некий щупловатый мужичонка в крестьянском охабне[191] и заячьем треухе на голове. Ехал он по зимнему шляху на двух подводах с тремя спутниками и при виде богатого терема на взлобке решил остановиться и дать отдых лошадям.

Боярыня Ольга не поскупилась на угощения путникам.

Мужичонка назвался житьим из-под Суздаля.

–Ефремом мя кличут. В Чернигов еду с холопами. Мёд, скору[192] на продажу везём.

Ивор стал расспрашивать житьего:

– Как ныне в земле вашей? Не лютуют ли язычники? Не притесняют ли вашего брата князь да бояре?

– Да как те ответить, боярин? Ну, вроде всё обычно. Князь Юрий малые городки возводит на Волге. Много новых людей селится. Уходят с юга Руси, от набегов половецких да от хомута боярского. Равно как и тут, у вас, земли осваивают. Полнится край наш Залесский людом. Сам я суздальский, а вот отец мой и мать покойные родом из-под Киева. В лихую годину переселились в Залесье, землицу купили добрую. Сейчас хозяйство у меня малое, угодья лесные. Холопы даже есть. Жить мочно.

– А сюда ехал когда всего с тремя людьми, не боялся татей лихих?

– Да нет. С той поры, как построили чрез вятичей дорогу прямоезжую, бояться нечего стало. Повсюду городки укреплённые с дружинниками княжескими. Уж не первый раз в Чернигов еду.

Ивору приятно было слушать такие слова незнакомого житьего. Выходит, не зря прокладывали они пути через глухие дебри. Великую пользу сделали они мирным людям, и в трудах тех была и его, сына воеводы Дмитра, немалая доля.

«Так, верно, и должно быть. Славен должен быть любой человек добрыми делами. Это разумел покойный Мономах, разумеет Пётр Ильин, многие другие. Таким, яко Владимирко или Ольбег Ратиборич, не тем помянут будь покойник, сего не понять», – думалось ему.

За столом прислуживала гостям среди прочих юная Евфимия.

Видно, красота девушки не оставила Ефрема равнодушным. Бросал он на сестру Ивора короткие выразительные взгляды. Потом не выдержал, спросил молодого боярина:

– Сие что за дéвица? Красна лицом и одета баско, в платье с вышивкой.

– Сестрица моя молодшая, Евфимия. Всегда рада услужить добрым гостям.

– Ага, сестрица. И не сосватана ещё?

– Да нет покуда, человече. Не до того было.

– Ну, тако, – Ефрем многозначительно кивнул головой.

Больше в тот вечер разговор о Евфимии Ефрем не заводил. Когда же, отдохнув два дня, приготовился он продолжить свой путь и прощался с хозяевами, то отвёл Ивора в сторонку и предложил:

– А что, боярин, ежели посватаюсь я к твоей сестрице? Запала мне она в сердце. Вот как расторгуюсь в Чернигове, сватов пришлю. Не прогонишь? Я ить не боярин богатый.

Ивор пожал плечами в ответ.

– Надобно у самой Евфимии о том вопросить. Супротив воли её выдавать не буду, а что до боярства, тут тако скажу: отец мой из простых крестьян вышел, из бедноты. Дослужился до воеводы. А высокородством да богатством своим кичиться – пустое то дело.

На том расстались.

– Вроде бы неплохой парень. Да и в Суздале жизнь спокойнее, чем тут у нас, – сказала Ивору мать, когда вечером во время ужина зашла речь о возможном сватовстве житьего.

– А ты как полагаешь, сестрица? – Ивор повернулся к Евфимии.

Юная девица смущённо потупила взор. Щёки её окрасил густой багрянец. Наконец вымолвила она тихо:

– Подумать должна.

Выскочила девушка из-за стола, убежала в свою светлицу.

Наутро вышла Евфимия в горницу к матери и брату, сказала уже совсем другим, решительным и твёрдым голосом:

– Пойду за Ефрема сего. Аще сватов пришлёт.

– Вот и славно, – мать всполошно перекрестилась.